Юность

Глава 1

Я подошла к школьным воротам, и сердце тут же упало куда-то в ботинки. У входа, как грозные стражи, стояли двое: учитель физкультуры, мистер Стоун, мужчина средних лет с вечно недовольным лицом, и… Адам Клинк — председатель студсовета. Я редко видела его так близко. Он был в своей идеальной, словно только что выглаженной, чёрной форме двенадцатого класса. Короткие черные волосы аккуратно уложены. Но сегодня на его лице появилась новая деталь — очки в тонкой чёрной оправе. Они делали его взгляд… другим. Не просто строгим, скорее пристальным. Он смотрел прямо на меня, слегка прищурившись, будто пытаясь что-то рассмотреть или запомнить. Серо-голубые глаза за стёклами были неотрывно прикованы к моему лицу, и от этого внимания захотелось немедленно развернуться и сбежать.

Словно по команде замерла прямо перед ними, сжимая ремень рюкзака.

— Кейн, — раздался голос мистера Стоуна, густой и раздражённый. — Объясни мне, пожалуйста, это новое веяние моды? Приходить, когда первый урок уже на половине? Или, может, у тебя свои правила?

Нотации полились знакомым потоком — о дисциплине, об уважении к школе, о том, как мое опоздание подрывает устои. Я кивала, глядя куда-то в район его спортивного свитера, чувствуя, как горят щёки. Но хуже всего было молчание Адама. Он не произносил ни слова. Просто стоял и смотрел. Этот прищуренный, изучающий взгляд сквозь очки был невыносимей любой нотации. Казалось, он видит не просто опоздавшую ученицу, а все причины этого опоздания — тревожный сон, котёнка, которого пришлось обойти на дороге, три попытки завязать один хвостик, чтобы они выглядели симметрично…

Слова мистера Стоуна превратились в отдалённый гул. Я слышала только их ритм: «…правила существуют…», «…ответственность перед классом…», «…непозволительно в одиннадцатом…». В ответ я кивала, повторяя в голове заученную мантру: «Сейчас всё закончится, просто потерпи».

Но взгляд Адама Клинка сводил все усилия на нет. Он был тихим, почти физическим давлением. Заметил ли он, как дрогнул мой палец на ремне рюкзака? Видел ли, как я проглотила воздух, когда мистер Стоун повысил голос? Его лицо за очками было непроницаемым. Как будто я была странным, но интересным явлением, которое он фиксировал для своего внутреннего каталога.

Наконец, мистер Стоун выдохся, сделав паузу для финального аккорда.

— На этот раз я ограничусь предупреждением, Кейн. Но пусть это будет последним. Понятно?

— Понятно, простите, — прошептала я, едва слышно.

— Иди на урок.

Я рванулась с места, как ошпаренная, чувствуя, как взгляд Адама провожает меня в спину. Сделав несколько шагов по пути к главному входу, я не выдержала и обернулась.

Мистер Стоун уже уходил, размахивая рукой и что-то бурча. А Адам всё ещё стоял у ворот. Он смотрел не на меня, а куда-то вдаль, на пустую дорогу. Потом, будто почувствовав мой взгляд, медленно повернул голову. Его рука поднялась, и длинные пальцы поправили оправу очков на переносице. Казалось, он что-то окончательно для себя решил.

Я вжала голову в плечи и почти бегом бросилась к двери, в безопасную, шумную толпу коридора. Но ощущение его пристального, изучающего внимания, холодного и точного, как луч лазера, не отпускало. Оно въелось под кожу.

Добежала до дверей, вдохнула прохладный воздух школьного холла и — обернулась. Будто что-то дернуло меня за рукав.

Адам всё ещё стоял у ворот. Он смотрел в сторону леса, что зеленой полосой виднелся за школьным забором, подставив лицо слабому утреннему солнцу. Профиль был чётким и строгим, как на тех фотографиях, о которых иногда шушукались девочки. Видеть его так близко невероятная удача — или наоборот. Обычно он носился по школе как метеор: на собрания, в студсовет, на консультации к учителям. Всегда по делу, всегда один. Неприступный и немного мифический Адам Клинк. Почему сегодня именно он, второе лицо в школьной иерархии, стоял здесь, на проходной, как обычный дежурный?

Может, его наказали? Нет, не похоже. Он выглядел не как провинившийся, а как… наблюдатель. Как будто он сам выбрал это место.

Адам вдруг резко повернул голову, и наши взгляды снова встретились через всё расстояние школьного двора. На этот раз я не отвернулась сразу. Может, от остатка шока. Может, от накопившегося любопытства. Он не выглядел удивленным. Наоборот, его губы, казалось, дрогнули в едва уловимой усмешке, тут же погашенной. Затем он медленно, слишком медленно, кивнул. Совсем чуть-чуть. Не как приветствие. Скорее, как констатацию: «Тебе конец, если не пойдешь на урок».

От этого кивочка по спине пробежали мурашки. Я рванула дверь на себя и растворилась в полутьме коридора, прижавшись спиной к прохладной стене. Сердце стучало где-то в горле. Вопрос крутился в голове, навязчивый и тревожный: почему он? И, что гораздо страшнее — почему он смотрел на меня так, будто что-то хотел сказать?

Коридор был полон шума, скрипа кроссовок и обрывков разговоров, но для меня он вдруг стал беззвучным вакуумом. Я стояла у стены, пытаясь перевести дыхание, а в ушах всё ещё гудел тот унизительный монолог мистера Стоуна.

— Ева? Ты чего к стене приросла?

Аманда материализовалась передо мной, как всегда, внезапно и ярко. Она держала в руках два пакета молока, один из которых сунула мне в ладонь.

— Ты что, призрака увидела? Опять та карта «Башня» сработала? — её зелёные глаза изучали моё лицо с живым беспокойством.

Я взяла пакет, ощущая, как холодок от него проникает сквозь кожу.

— Хуже. Меня Стоун у ворот отчитал.

— Ой, да ладно, с кем не бывает, — махнула рукой Аманда. — Он всем утром мозги выносит.

— С ним… был Адам Клинк.

Аманда замерла с пакетом у рта, её брови поползли вверх.

— Стой. Тот самый? Председатель студсовета?

— Ага, думала прожжет во мне дыру.

Лицо Аманды изменилось. Беспокойство сменилось азартным, почти детективным интересом.

— Слушай, председатель студсовета на утреннем дежурстве у ворот — это нонсенс. Их туда никогда не ставят, у них своих дел полно. Ты уверена, что это был Адам?

Глава 2

Все уроки пролетели как один сплошной, нервный шум. Голоса учителей, скрип мела, шелест страниц — всё это смешалось в неразборчивый фон. Но как только прозвенел последний звонок, в классе наступила секундная тишина, а затем — знакомый хаос уборки.

Стулья заскрипели, встав на парты. Кто-то громко вытащил из-под шкафа мусорное ведро, кто-то с грохотом начал двигать столы. В воздухе зависли запахи мела, дерева и старой пыли, которую вот-вот поднимут в воздух. Я осталась стоять у своей парты, всё ещё перебирая в пальцах невидимую бумажку с созвездиями.

— Эй, спящая красавица! Бери тряпку, а то всю пыль на себе домой унесёшь!

Резкий голос одноклассницы, Сары, выдернул меня из раздумий. Я вздрогнула и уронила учебник литературы на пол. Она уже закатала рукава своей белой блузки и смотрела на меня с преувеличенным беспокойством. В руках она сжимала мокрую тряпку, с которой капало на только что подметённый пол.

— Кейн, ты в норме? — протянула она, делая ударение на моей фамилии. — Тебе зону у окон или проходы?

— У… у окон, — выдавила я, наконец сообразив, что происходит.

— Тогда вперёд! — Сара шлёпнула тяжёлой, влажной тряпкой мне в руки. Холодная вода тут же пропитала ткань и стала холодить пальцы. — А то солнце уже садится, а у нас тут пыли на год вперёд.

Я машинально взялась за работу. Отодвинула стул, встала на колени на скрипучем линолеуме и провела тряпкой под партой. Клубы серой пыли сразу поднялись в воздух, заставляя меня сморщиться. Ритмичные движения — провести, собрать соринки, отодвинуться, протереть ножки — действовали почти медитативно. Шум вокруг постепенно уходил на второй план: где-то спорили из-за вёдер, где-то смеялись, разбрызгивая воду, кто-то возился со шваброй у доски.

Но внутри тишины не было. Каждое движение тряпкой по полу отдавалось в висках навязчивой мыслью. «Радиостудия. После уборки. Приходи одна».

Я с силой провела по плинтусу, сгоняя в угол очередной комок пыли и забытую кем-то жевательную резинку. Почему я? Зачем эти намёки? Я наклонилась ниже, пытаясь достать тряпкой до самого угла, и мне в нос ударил резкий запах старого дерева и моющего средства. От этого запаха немного закружилась голова, и картинки снова поплыли перед глазами: его взгляд, бумажка, синяя книжка в полутьме кладовки…

— Осторожно!

Я дёрнулась и стукнулась головой о низ парты. Передо мной мелькнули кроссовки.

— Ты уснула что ли, — это была Аманда. Она присела на корточки, держа в руках распылитель с жидкостью для стёкол. Её лицо было озабоченным, но в зелёных глазах светилась привычная искорка. — Выручай! У меня без разводов никогда не получается. Ты же у нас главный специалист по окнам, помнишь?

Я кивнула, потирая ушибленное место. Приняла у неё распылитель и сухую тряпку из микрофибры. Встала перед большим окном, за которым уже клонилось к горизонту бледное весеннее солнце. Опрыскала стекло. Белые брызги поползли вниз. Я начала вытирать круговыми движениями, и в чистом, проступающем стекле появилось моё отражение: бледное лицо, нелепые хвосты, слишком широкие глаза.

— Ты всё ещё думаешь про утренний инцидент? — тихо спросила Аманда, делая вид, что вытирает парту рядом.

Я не ответила, сосредоточившись на упрямом разводе.

— Забудь про это! А если не можешь, то пошли к президенту вместе, напрямую всё и спросим!

— Нет! — вырвалось у меня громче, чем я планировала. Я увидела, как она вздрогнула в отражении. — То есть… не надо. Там же, наверное, только члены студсовета и… он. Нас могут не пустить.

— О, — протянула Аманда, и в её голосе появились новые, игривые нотки. — «Он». Значит, дело именно в нём. И ты не хочешь, чтобы я была рядом. Интересно, почему это?

Я чувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам. Отражение в стекле стало розовым. Я яростно терла уже идеально чистое стекло.

— Не стоит тревожить человека, у которого так много дел…

Аманда вздохнула, но не стала настаивать.

— Ладно. Но если что — кричи. Ну или звони. Я буду в библиотеке, «готовиться к проекту», — она подмигнула. — А с ним… просто будь осторожна, ладно? Гении они такие, непредсказуемые. И немного жутковатые.

Она отошла, взявшись помогать сдвигать тяжёлый учительский стол. Я осталась у окна, глядя, как последние солнечные лучи выхватывают из воздуха миллионы пылинок, которые мы только что подняли. Воздух в классе постепенно становился чище, но в моей голове было так же пыльно и сумбурно, как полчаса назад.

Звонок, извещающий об окончании уборки, прозвенел резко и неожиданно. Я вздрогнула, уронив тряпку в ведро с уже грязной водой.

— Всё, свободны! — прокричал староста, и класс ожил последней суетой: стулья спускали на пол, вёдра выносили, кто-то последний раз проходился сухой тряпкой по доске.

Я медленно поднялась с колен. Руки пахли химической лимонной «свежестью» и пылью. Юбка помялась, а на коленках остались тёмные влажные пятна от тряпки. Потянулась за своим рюкзаком, висящим на стуле, и моя рука наткнулась на карман пиджака. Там, плоская и твёрдая, лежала синяя книжка.

— Встретимся завтра утром? — крикнула мне Аманда, уже стоя в дверях с рюкзаком.

— Ага, — кивнула я, даже не оборачиваясь.

Дверь захлопнулась, и в классе воцарилась тишина, пахло влажным полом и порядком. Я глубоко вдохнула этот странно-чистый воздух, пытаясь унять дрожь в коленях. Накинула рюкзак на плечо, ощутив его непривычную тяжесть — словно я клала туда не учебники, а все свои сомнения и страхи. И вместо того чтобы повернуть к выходу, я сделала шаг в противоположную сторону — вглубь школьного лабиринта, туда, где в подвале тихо мигал свет над дверью с табличкой «Радиостудия».

Каждый мой шаг по пустому, гулкому коридору отдавался эхом, словно повторяя шёпотом: «Одна… одна… одна…».

Подойдя ближе к двери в подвал, страх стал сжимать горло тугим холодным кольцом. Табличка «Радиостудия» висела криво, буквы были выцвевшие. Из-под двери струился узкий луч света, но не жёлтый и тёплый, а холодный, синеватый, как от экрана монитора.

Глава 3

Просыпаться было тяжело, тело слушалось, хоть и вяло. Тяжесть была в голове, густая и липкая, как сладкий сироп. Она накатила сразу, едва я открыла глаза и увидела полоску утреннего света на потолке. Память вернулась ударом. Ворота. Взгляд. Записка. Книга. Дверь в подвал. Побег.

Словно огромный камень упал с груди прямо на живот. От этого даже дыхание перехватило. Я зажмурилась, пытаясь продлить тишину и темноту под веками, но было поздно. Мысли, отточенные за ночь беспокойным полусном, уже строчили в голове, как сумасшедшие.

Сегодня снова нужно идти в школу…

Мысль заставила меня съежиться под одеялом. Попасться на глаза председателю студсовета снова было в тысячу раз страшнее, чем любая контрольная. Вчера я сбежала. Трусливо, по-глупому. Адам Клинк наверняка это запомнил. А может, и не заметил? Нет, он тот самый человек, который замечает всё. Сегодня его взгляд, наверное, будет ещё холоднее, ещё более насмешливым. Или, что хуже, абсолютно пустым — как будто я стёрлась с его внутренней карты интересных явлений.

Медленно сползла с кровати. Ноги нащупали прохладный пол. Первое бытовое действие — отыскать тапки. Они всегда разбегались, будто живые. Один торчал из-под кровати, второй затерялся возле шкафа. Надеть их было маленькой, но победой над хаосом.

Потом — к окну. Открыла его нараспашку. Утренний воздух ворвался в комнату, свежий, с запахом мокрой земли и распускающихся почек. Я сделала глубокий вдох, пытаясь прогнать камень из живота. Не помогло. Он просто стал холоднее.

На кухне пахло кофе. Мама уже хлопотала у плиты.

— Доброе утро, ласточка, — сказала она, не оборачиваясь. Её голос был спокойным, обыденным. Мир всё ещё вращался в привычном ритме. — Что-нибудь снилось?

Она верила, что сны что-то значат. Как и карты. Я часто ловила её задумчивый взгляд на себе — будто она читала невидимые строки на моём лице.

— Не помню, — буркнула я, наливая себе стакан воды. Выпила залпом, чувствуя, как холод растекается по всему телу, пытаясь заморозить тревогу.

Завтрак прошёл в тишине. Я ковыряла ложкой в овсянке, делая из неё кратер, потом гору, потом снова ровную поверхность. Каждая ложка казалась невыносимо тяжёлой. Мама бросила на меня пару взглядов, но ничего не спросила.

Подготовка к выходу стала главной битвой дня. В ванной умылась холодной водой, долго смотрела на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, каштановые волосы, растрёпанные после сна. Вид не самый бодрый. Сегодня особенно важно было выглядеть... незаметно. Слиться со стеной.

Взяла расчёску и начала медленно, тщательно разделять волосы на две равные части. Это был целый ритуал. Провести пробор, убедиться, что он идеально ровный. Собрать правую прядь, затянуть резинкой, проверить натяжение. Потом левую. Переделать, потому что один хвостик сидел чуть выше. Снова посмотреть в зеркало спереди, сбоку. Если всё ровно, всё на своих местах, то и день, возможно, пройдёт гладко. Сегодня я переделывала хвостики ровно три раза.

Одежда. Я отвергла всё яркое или даже просто привлекающее внимание. Вытащила из шкафа самую большую, самую бесформенную серую водолазку оверсайз и тёмно-синюю юбку-плиссе. Водолазка была мягкой, как второй слой кожи, и её размер позволял мне буквально спрятаться внутри. Я надела её, потянула рукава, чтобы они закрывали половину ладоней. Надела пиджак школьной формы поверх — для официальности.

Взгляд упал на тумбочку. Там, рядом с будильником, лежала синяя книга. Она смотрела на меня своим немым, тёмным переплётом. Я быстро отвернулась. Брать тебя с собой не буду, так и знай!

Сбор рюкзака превратился в проверку на внимательность. Учебники, тетради, пенал. Пару раз пересчитала всё, боясь что-то забыть. Перед выходом замерла в прихожей, слушая тиканье часов. Каждый щелчок отсчитывал секунды до неизбежного. Мама выглянула из кухни, в руках колода карт.

— Удачи, родная. Вселенная сегодня благосклонна к тем, кто идёт с чистым сердцем, — сказала она загадочно и улыбнулась.

Я хмыкнула про себя. Сердце сегодня было комком спутанных проводов под напряжением. Чистым его назвать было сложно.

Дверь закрылась за спиной с мягким щелчком. Утро прохладное, почти холодное. Шаг за шагом, стараясь идти ровно и не сутулиться, безуспешно двигалась к школе.

Каждый встречный прохожий заставлял внутренне сжиматься. Каждая машина, проезжающая мимо, казалось, везла кого-то, кто смотрит на меня. Я смотрела себе под ноги, следя за трещинами на асфальте, словно они были лабиринтом, по которому нужно пройти, не ошибившись.

И вот он — поворот за угол. Школьные ворота. Сердце заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. Я замедлила шаг, почти остановилась, прижавшись к кирпичной стене какого-то дома.

Ворота. Там никого не было. Только парочка учеников младших классов что-то оживлённо обсуждали, проходя мимо. Облегчение было таким острым и сладким, что на мгновение голова закружилась. Я сделала глубокий, дрожащий вдох. Пронесло. Первый рубеж взят.

Шла дальше, уткнувшись взглядом в асфальт, стараясь думать только о звуке своих шагов и складках на рукавах водолазки. Пока не услышала знакомый голос.

— Ева! Эй, стой!

Аманда вынырнула из-за угла небольшого магазинчика с пончиками. Она была, как всегда, ярким пятном в сером утре: рыжая куртка, огромная шерстяная шаль поверх школьной формы и на лице — улыбка, которая, казалось, могла растопить этот апрельский холодок.

— Ты выглядишь так, будто тебя через мясорубку провернули, а потом забыли собрать, — заявила она без предисловий, поравнявшись со мной. — Без обид. Но это факт.

— Доброе утро и тебе, — пробормотала я, но уголок губы сам потянулся вверх. Её прямолинейность была как глоток крепкого чая — обжигала, но возвращала к реальности.

— Ладно, слушай сюда. У меня есть гениальный план, как это исправить, — Аманда вытащила из кармана телефон, сверкая им, как волшебным жезлом. — Нам срочно нужно селфи. На фоне этого жуткого утреннего неба и старой водокачки. Контраст, драма, эстетика! Запостим — и день гарантированно станет лучше. Это же научный факт: лайки равно дофамин, равно хорошее настроение.

Глава 4

Уроки тянулись мучительно долго. Время словно загустело, как старый мёд, и каждые пятьдесят минут растягивались в вечность. Я сидела, механически записывая формулы по химии и даты по истории, но мозг отказывался работать. Он был занят другим: бесконечно прокручивал утреннюю сцену у ворот. Холодное прикосновение пальцев президента. Красные полосы на запястье, которые я то и дело прятала под рукавом. И непрекращающийся внутренний диалог о воскресном кафе.

Аманда, казалось, зарядилась невероятной энергией. На каждом перерыве она набрасывалась на меня с новыми аргументами.

— Представь атмосферу! Тёплый свет, запах ванили и кофе, — шептала она на физике, пока учитель чертил на доске схему. — И ты не видишь его лица сначала. Только голос. Можно же влюбиться в голос, правда?

Я кивала, глядя в учебник, и представляла не голос, а паническую тишину, которая наступит, когда мне нужно будет что-то сказать.

Наконец, после третьего урока, прозвенел спасительный звонок на обед. Обычно мы с Амандой торопились в столовую, чтобы занять очередь к котлетам, но сегодня я двигалась медленно, словно вязну в болоте.

Мы сели за наш привычный столик у окна с подносами. Сегодня были паровые булочки с повидлом — маленькие, пухлые и утешительно тёплые. Я взяла одну, ощущая, как тепло проникает сквозь кожу ладоней, и отломила кусочек. Сладкая, липкая начинка на секунду отвлекла от мыслей. Но ненадолго.

— Итак, — Аманда сразу же наклонилась через стол, её глаза горели. — Я всё продумала. Мы идём туда в чём-то... неброском, но со вкусом. Чтобы не выглядеть отчаянными, но и не сливаться со стулом. У тебя еще есть та бежевая блузка с кружевным воротничком? Она идеальна. Таинственно и мило.

— Аманда, — вздохнула я, разминая булочку в пальцах. — Я ещё не решила.

— Решай быстрее! Места разлетаются! Ты же не хочешь пропустить шанс встретить свою судьбу? Вдруг он там, за одним из этих столиков, тоже сидит и боится? Два застенчивых человека, которых свела слепая судьба... это же готовый сюжет!

Она говорила так увлечённо, что даже я на секунду позволила себе представить эту картинку. Неловкая улыбка сквозь маску. Тихое «привет». Возможно, даже смех над общей неловкостью. В груди что-то ёкнуло — тревожно, но и сладко. И в этот самый момент, словно высмеивая мои робкие фантазии, сзади раздался голос:

— О, вы тоже про это кафе болтаете?

Мы с Амандой вздрогнули и разом обернулись. За нашим стулом стоял Юма, наш одноклассник. Высокий, долговязый, вечно с торчащими в разные стороны светлыми волосами и в очках с толстыми линзами. Он улыбался своей обычной, немного растерянной улыбкой и держал в руках поднос с супом, который грозно расплескался при резкой остановке.

— Про кафе? — переспросила Аманда, в голосе мгновенно появились защитные нотки.

— Ну да, про свидания вслепую в «Старом фонаре», — кивнул Юма, как ни в чём не бывало. — Я слышал о нем. Думаю сходить. Надо же как-то... ну, найти себе девушку. А то в компьютерном клубе одни парни.

Он произнёс это так просто и искренне, с лёгким вздохом, что у меня даже сердце ёкнуло от сочувствия. Но Аманда отреагировала иначе.

— Что?! — она вскрикнула так громко, что несколько человек за соседними столиками обернулись. — Юма, нет! Ты не можешь!

Он смущённо поморгал за стёклами очков.

— Почему? Мне тоже восемнадцать скоро. И я... одинокий волк, что ли? — он попытался пошутить, но шутка вышла грустной.

— Потому что это... это не для тебя! — Аманда занервничала. Она жестом пригласила его сесть, и он неловко пристроился на краешке стула, едва удерживая свой поднос. — Слушай, там же всё анонимно. Ты можешь попасть на кого угодно! А вдруг... вдруг это будет кто-то из нашего класса? Или, что хуже, учительница на пенсии, которая ищет приключений? Это же будет полный крах твоей и без того хрупкой социальной жизни!

Юма покраснел до корней волос.

— Ну, я не думаю, что учительницы... — пробормотал он. — И вообще, какая разница? Я просто хочу попробовать пообщаться. Нормально. Не про сборку компьютеров или новый сезон ходячих метрвецов.

— Вот видишь! — Аманда ухватилась за эту мысль. — А что ты будешь говорить? «Привет, я Юма, мои хобби — пайка микросхем и теория вселенных в виртуальной реальности»? Это же не свидание получится, а техподдержка!

Я сидела, разрываясь между желанием исчезнуть и диким интересом к этому разговору. Юма смотрел на свою тарелку с супом, его плечи ссутулились. Он выглядел таким... уязвимым. Почти как я чувствовала себя внутри.

— Может, он прав, — тихо вставила я, неожиданно для себя самой. Оба взгляда устремились на меня. — Если он хочет попробовать... почему бы и нет?

Аманда посмотрела на меня, как на предателя, но в её взгляде читалось скорее недоумение.

— Потому что это наше приключение! — прошипела она. — Только для девочек! Туда должны ходить загадочные незнакомцы из других школ, или университета, или... из ниоткуда! А не Юма, который на физре у меня спрашивал, как правильно завязать шнурки!

— Я с тех пор научился! — обиженно буркнул Юма.

— Видишь? — Аманда развела руками. — Он даже шнурки не умел завязывать! Какой из него загадочный незнакомец? Ева, представь: ты в маске, ждёшь таинственного принца, а входит... Юма. Всё. Волшебство сдохло. Пузырь лопнул.

Юма тяжело вздохнул и поднялся.

— Ладно, ладно, не буду вам мешать. Пойду поем в одиночестве, как и подобает одинокому волку, — он пошёл прочь, но обернулся на прощание. — Но я всё равно подумаю. Может, и пойду. А вдруг моя судьба там и правда ждёт. И ей будет всё равно на мои шнурки.

Он ушёл, оставив за собой лёгкий запах мыла и грусти. Мы с Амандой молча смотрели ему вслед.

— Вот видишь, к чему приводят твоя нерешительность, — наконец сказала Аманда, возвращаясь к своей булочке. — Если мы не запишемся, там будет один Юма и десять таких же, как он. А нам нужно... ну, знаешь. Не Юма.

Я отломила ещё кусочек булочки, но она уже казалась безвкусной. Грустная фигура одноклассника, уходящего со своим подносом, вдруг сделала всё это «приключение» каким-то жестоким и нелепым. Мы с Амандой строили воздушные замки из масок и голосов, а Юма просто хотел познакомиться с девушкой. И его за это высмеяли. Пусть и с добрыми намерениями.

Глава 5

Завалилась домой. Буквально. Рюкзак со стуком свалился в прихожей, следом и я плюхнулась на табурет и долго, механически развязывала шнурки, будто это была самая сложная задача в мире. Из кухни доносились привычные звуки — стук ножа по доске, шипение масла на сковороде, голоса родителей. Обычный вечер. А у меня в голове — карта с колючими красными кругами и слова «полночь, суббота», которые отдавались эхом, словно удары колокола.

Ужин прошёл словно в тумане. Я ковыряла вилкой в картофельном пюре, строя из него миниатюрные горы и кратеры, и односложно отвечала на вопросы папы о школе. «Всё нормально». «Ничего нового». «Контрольная через неделю». Ложь давалась легко, потому что вся правда была слишком странной, чтобы в неё поверили. И слишком пугающей, чтобы ею делиться.

Мама сидела напротив и молча наблюдала за мной. Её взгляд, тёплый и острый одновременно, скользил по моему лицу, будто читая невидимые строки. Она всегда чувствовала, когда со мной что-то не так. Часто это меня раздражало. Сегодня же в её особом внимании была какая-то надежда.

Когда мы помыли посуду, и папа ушёл смотреть телевизор, я задержалась на кухне. Мама заваривала ромашковый чай, и воздух наполнился мягким, успокаивающим запахом.

— Мам... — голос мой прозвучал хрипло, я прочистила горло. — Можешь... сделать расклад на картах?

Она не удивилась. Просто кивнула, достав с полки старую шкатулку из тёмного дерева. Карты Таро были её языком, на котором она разговаривала со вселенной. Я не верила в это до конца — слишком многое казалось туманным и натянутым. Но было и другое: много совпадений, которые потом, оглядываясь назад, заставляли мурашки бежать по коже. Сбывались не события в лоб, а чувства, повороты, встречи. Мне отчаянно нужна была сейчас хоть какая-то, пусть самая зыбкая, определённость. Хоть намёк. Права ли Аманда, и это ловушка? Или права Лизи, и за всем этим стоит что-то... важное?

Мы сели за чистый кухонный стол. Мама перемешала карты, её движения были плавными и сосредоточенными. Она протянула колоду мне.

— Перетасуй. Думай о своём вопросе.

Я взяла карты. Они были прохладными и немного шершавыми на ощупь. Какой вопрос? «Что ждёт меня в субботу в полночь?» — слишком конкретно и страшно. Я сжала колоду в ладонях, закрыла глаза и просто... выпустила наружу весь клубок тревоги, страха, любопытства и этого дурацкого, назойливого ожидания, что грызло меня изнутри. Что со мной происходит?

Перетасовала и отдала обратно. Мама разложила карты простым трёхкарточным раскладом: Прошлое, Настоящее, Будущее.

Первая карта легла рубашкой вверх. Мама перевернула её. Рыцарь Кубков. Красивый юноша с кубком в руках ехал по берегу.

— Влияние прошлого, — тихо сказала мама. — Эмоциональное предложение. Кто-то приближался к тебе, нёс чувства. Но осторожно, с романтикой, может, даже с творчеством. Как послание в красивой бутылке.

У меня в груди что-то ёкнуло. Книга о звёздах. Я молча кивнула.

Вторая карта — Повешенный. Человек вниз головой на дереве, но лицо его было спокойным.

— Настоящее. Ожидание. Приостановка. Ты в подвешенном состоянии, — мама внимательно посмотрела на карту, потом на меня. — Готова ли ты посмотреть на ситуацию с другой точки зрения? Пожертвовать своим привычным комфортом ради нового? Это время паузы, чтобы что-то осознать.

Точно. Я была именно этим Повешенным. Застрявшей между «стах» и «любопытство». Я сглотнула.

И третья карта. Будущее. Мама перевернула её, и я замерла.

Влюблённые. Двое людей под крылом ангела, за ними — дерево с плодами и горы.

Воздух на кухне словно перестал двигаться. Мама улыбнулась, тёплой, одобрительной улыбкой.

— Будущее. Выбор, гармония, союз. Встреча, которая изменит твой взгляд на мир. Сильное чувство, притяжение, — она положила руку поверх моей. — Не обязательно романтическое в привычном смысле. Это может быть глубокое взаимопонимание, союз душ. Но карта светлая. Она говорит о доверии к своему сердцу и о важном решении.

Я смотрела на прекрасных Влюблённых, и внутри всё перевернулось. Страх не исчез. Он был тут же, холодный и цепкий. Но теперь с ним, как яркая вспышка в темноте, жила эта карта. Встреча. Доверие к сердцу. Союз.

— Всё... хорошо? — спросила я, и голос слегка дрогнул.

— Расклад очень положительный, ласточка, — мама мягко собрала карты. — Говорит о движении чувств, о важной паузе для размышлений и о... новой встрече. Возможно, судьбоносной. Той самой, о которой мечтают в твоих романах.

Она подмигнула, и я выдавила слабую улыбку. Вероятно мама думала о кафе, о свидании вслепую, о котором я вскользь упоминула за ужином. Если бы она знала...

Я поблагодарила, допила остывший чай и пошла в свою комнату. Заперев дверь, прислонилась к ней спиной. Расклад не дал чётких ответов. Он не сказал «иди» или «не иди».

Я подошла к окну. Небо было затянуто тучами, ни одной звезды. Но я знала, что они там есть. Немного постояв открыла нижний ящик стола и достала старый, потрёпанный полевой бинокль. Подарок дедушки на десять лет. Он ведь не просил телескоп, нужно четче выражать свои желания.

Положила бинокль на стол рядом с рюкзаком, в котором лежала та самая карта. Сердце билось неровно, но уже не только от страха.

Карты показали любовь. Или что-то на неё похожее. А реальность звала в полуночную обсерваторию. Глупость? Опасность? Или тот самый «выбор», который ведёт к «союзу»?

Я погасила свет и легла в кровать, уставившись в потолок. В субботу была всего одна ночь. И мне нужно было решить, стану ли я Рыцарем, который так и не доехал, Повешенным, который вечно висит в нерешительности... или сделаю шаг навстречу тем самым Влюблённым.

Через несколько минут провалилась в сон, но и он не принёс покоя. Был каким-то черно-белым, колючим и полным беззвучного ужаса.

Я бежала. Не по школе, а по бесконечному, высохшему полю, где вместо травы торчали острые стебли чего-то чёрного. Небо нависало низко и густо, как грязная вата, и на нём не было ни звёзд, ни луны — только тусклое, пепельное свечение, не отбрасывающее теней.

Глава 6

Утро стало тяжёлым испытанием. Оно было похоже на попытку двигаться сквозь густой, сладкий сироп, который залил не только голову, но и всё тело. Я совершенно не выспалась. Два сна, такие разные, бились в сознании, как бабочки в стеклянной банке, оставляя за собой след из обрывков чувств — ледяного ужаса и того, странного, тёплого спокойствия. Глаза слипались, веки налились свинцом, а в висках мерно стучала тупая, знакомая боль.

Перед зеркалом я тупо смотрела на своё отражение: бледное лицо с синевой под глазами, растрёпанные каштановые пряди. Обычный ритуал с хвостиками сегодня провалился с треском. Я наскоро стянула волосы в два хвоста, но один оказался чуть выше, другой — ниже, да и пробор упрямо уползал в сторону. Было вообще не до этого. Всё внутри кричало только об одном: скорее бы этот день закончился.

Вышла из дома, холодный утренний воздух не освежил, а лишь резко ударил по коже, заставив вздрогнуть. Я побрела до школы, уставившись в асфальт, с трудом переставляя ноги. Время уже было около восьми. Самоподготовку, эти тихие полчаса перед уроками, когда можно было прийти в себя, придётся пропустить. Значит, снова буду входить в класс последней, на меня опять обернутся, а потом, возможно, снова будут нотации от кого-нибудь из учителей. Мысль об этом вызывала тошнотворную тяжесть в желудке.

Я шла, погружённая в этот вязкий поток усталости и предчувствий, почти не видя ничего вокруг. Мысли крутились: суббота, полночь, обсерватория, тёплая рука во сне и ледяная хватка в реальности. До такого состояния меня ещё никто не доводил.

Из этого тумана раздумий, меня резко выдернул знакомый силуэт. Он возник передо мной неожиданно, будто материализовался из самого воздуха. Я чуть не врезалась в него, инстинктивно отпрянув и подняв голову.

Чёртов Адам Клинк.

Он стоял, заслоняя собой путь, всего в паре метров от школьных ворот, прямо на тротуаре, как будто специально поджидал. Всё в той же безупречной чёрной форме, руки в карманах брюк. На лице — ни намёка на усталость, только привычная, отточенная строгость. Сегодня очки снова были на месте, и стекла холодно блеснули в утреннем солнце, когда он повернул голову в мою сторону.

У меня внутри всё сжалось в ледяной комок. Ему что, больше делать нечего? Постоянно маячить передо мной? Словно тень, которую не отделать, липкое ощущение, от которого не спрятаться.

Мы стояли так несколько секунд, измеряя друг друга взглядом. Вернее, он смотрел. А я пыталась не опустить глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки уже не от страха, а от нарастающего, беспомощного раздражения. Он нарушал все правила простого существования. Нельзя же так! Нельзя вот просто появляться и сбивать с толку одним своим видом!

— Кейн, — наконец произнёс он. Голос был ровным, без эмоций, как вчера в коридоре. — Ты выглядишь неприемлемо.

От этой фразы у меня перехватило дыхание. Не «доброе утро», не «ты опоздала». «Неприемлемо». Как будто я была бракованным товаром, который не прошёл его личный контроль качества.

Я не нашла что ответить. Просто сжала ремень рюкзака.

Он сделал шаг вперёд. Я невольно отступила. Его взгляд скользнул по моим небрежным хвостикам, по помятой блузке, которую я впопыхах не успела как следует погладить, задержался на синяках под глазами, которые, наверное, были видны за километр.

— Недосып влияет на успеваемость и дисциплину, — заявил он, словно зачитывая пункт из школьного устава. — В твоём положении это непозволительная роскошь.

В моём положении? Что это за положение такое? Как же бесит!

В груди что-то ёкнуло — уже не страх, а нечто острое и колючее. Обида. Злость. Совершенно детская и беспомощная.

— Это... из-за тебя, — вырвалось у меня шёпотом, прежде чем я успела подумать.

Он приподнял одну бровь. Едва заметно. Казалось, в глубине его глаз за стёклами промелькнула искра интереса.

— Обоснуй.

Одно слово. Сухое, требовательное. Оно обрушилось на меня, как ведро ледяной воды. Обосновать? Как я могу обосновать сны, карты, свёртки и это постоянное, давящее ощущение, что за мной наблюдают? Он сделает из меня сумасшедшую!

Я сглотнула комок в горле и потупила взгляд, проиграв эту короткую дуэль. Просто покачала головой.

Адам выдержал паузу, давая моему поражению устояться. Потом кивнул, будто поставив точку.

— Сегодня после уроков я занят, — он произнёс это тихо, но чётко, как последнюю инструкцию. — Не забудь выспаться перед субботой.

И, не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал к школе, чёрный пиджак отчётливо выделяясь на фоне утренней улицы. Оставив меня стоять на тротуаре с дурнотой от невыспанности, жгучим стыдом за свою неловкость и диким, пульсирующим вопросом: что, чёрт возьми, он имел ввиду?

Адам исчез в школьном проёме, чёрный силуэт растворился в полумраке холла. А я осталась стоять на тротуаре, и тихий, вежливый ужас внутри меня вдруг взорвался, превратившись в яростный гнев.

— Вот же противный! — прошипела я себе под нос, с такой силой сжимая ремень рюкзака, что он врезался в ладонь.

С чего он вдруг решил, что я приду? С каких это пор он может так — командовать, приказывать, раскладывать мою жизнь по полочкам? Да я его как огня боюсь! «Выспись». О, да, спасибо за совет, гений, я бы и сама не догадалась, если бы не твои ночные приглашения и звёздные головоломки!

Вся его эта холодная, безупречная уверенность, с которой он распоряжался мной, как вещью из своего идеального каталога, вдруг стала невыносимой. Он играл в какую-то свою сложную игру с картами и телескопами, а я была всего лишь фигуркой на его доске. Фигуркой, которую можно хватать за руку, за которой можно следить и которой можно отдавать приказы.

Ну уж нет.

Жаркая волна возмущения поднялась от самого желудка к лицу, смывая остатки усталости и страха. Сердце забилось часто, но уже не от испуга, а от этого нового, бунтарского чувства.

— А я возьму и не пойду никуда, — твёрдо сказала я сама себе, глядя на пустые теперь ворота.

Глава 7

Наконец наступил обед — долгожданная передышка в череде уроков и нервного планирования. Мы втроем захватили наш привычный столик в углу столовой, подальше от наблюдательных глаз и ушей. Подносы с тушёной курицей и гречкой стояли нетронутыми — сначала нужно было выговориться.

Аманда, разумеется, взяла инициативу. На её телефоне снова был открыт школьный паблик, и она, тыкая вилкой в воздухе, тыкала ею же в экран, ворча на каждый новый комментарий под постом об Адаме.

— Смотри, ещё одна! — фыркала она. — «Хочу пойти с ним на свидание»! Да на что? На обсуждение графиков посещаемости? Или он будет читать ей вслух школьный устав при свечах? «Идеальный принц»... Да он идеальный робот для выставки достижений народного хозяйства!

Юма, к моему удивлению, не отмалчивался. Он методично работал вилкой, но время от времени вставлял свои замечания, которые были куда тоньше язвительных залпов подруги.

— Алгоритм популярности прост, — говорил он, глядя в свою тарелку. — Он соответствует максимальному количеству критериев успешности: внешность, статус, академические результаты. Люди реагируют на шаблон, не вникая в содержание. Как на красивую упаковку с неизвестным наполнителем.

— Вот именно — неизвестным! — подхватывала Аманда. — А если внутри — стружка? Или яд? Нет, серьёзно, нужно создать анти-паблик. «Правда об Адаме Клинке: главный псих старшей школы».

Я слушала их, изредка вставляя слово, и чувствовала странное разделение. С одной стороны, их поддержка и общее возмущение грели душу. С другой — речь была полна злости и насмешки, а у меня внутри, помимо этого, клубилось ещё что-то. То самое неудобное любопытство, тот самый сон о тёплой руке. Я не могла так просто, как Аманда, записать его в «чокнутых». В нём была какая-то своя, искажённая логика. Но делиться этим чувством сейчас, когда они так яростно на него ополчились, я не решалась.

Пообедав, мы дружно пошли обратно в класс. В коридоре было шумно и тесно. Аманда и Юма шли впереди, продолжая обсуждать детали нашего плана на сегодня.

Я же решила сходить в туалет — отчасти по нужде, отчасти чтобы на секунду уединиться и перевести дух. Отстав от них, свернула в боковой коридор, где было потише. Поднимаясь по узкой лестнице на третий этаж, я буквально врезалась во что-то твёрдое и недвижимое.

Отшатнулась, чуть не потеряв равновесие, и подняла голову. Передо мной стоял Адам Клинк. Что за проклятье? Он, должно быть, спускался, и наша встреча произошла на небольшой площадке между пролётами. Адам был без пиджака, в одном тёмном свитере, и его выражение, как всегда, было нечитаемым. В руках держал папку с бумагами.

Сердце провалилось в пятки, но на этот раз панику быстро сменила волна раздражения. Он что, дежурит на всех лестницах школы?

Адам посмотрел на меня, его взгляд за стёклами очков скользнул с моего лица на пустой коридор за моей спиной.

— Кейн, — произнёс он ровным, лишённым интонации голосом. — Куда направляешься?

Вопрос прозвучал не как забота, как будто я нарушала некий утверждённый им график моего передвижения. Всё моё накопившееся за день напряжение — и страх, и злость, и это новое чувство дерзости от нашего тайного плана — вырвалось наружу одним простым действием.

Я лишь фыркнула. Громко, выразительно, с самым презрительным выражением лица, на которое только была способна. Не сказав ни слова, попыталась обойти его, прижавшись к стене. Но он не отступил. Блокировал узкий проход, и когда я сделала шаг, он слегка сместился, снова оказавшись передо мной. Близко. Слишком близко. Я почувствовала лёгкий запах — вероятно это како-то парфюм. пахло очень приятно, но сейчас не время думать о таком!

— Ответь на вопрос, — сказал он тише, но в голосе появилась стальная нотка, которой не было раньше.

Это было уже слишком. Его тон, поза, вся эта ситуация заставили меня забыть и про страх, и про осторожность. Я подняла на него глаза, и мне впервые удалось не отвести взгляд.

— В туалет, — отрезала я, голос прозвучал резче, чем я ожидала. — Или это тоже требует специального разрешения студсовета?

На его лице что-то дрогнуло. Не улыбка, конечно. Скорее, едва уловимое движение брови, будто он увидел неожиданную реакцию у подопытного образца. Он смерил меня взглядом, медленным, оценивающим.

— Нет, — наконец произнёс он. — Не требует. Не задерживайся и иди в свой класс.

Адам наконец отступил, давая мне пройти. Я проскочила мимо, чувствуя, как его взгляд впивается мне в спину. Обернуться не было сил, всё моё тело дрожало, но не от страха, а от адреналина. Я ему ответила. Не убежала, не расплакалась, не промолчала. Фыркнула и сказала.

Это была мелочь. Ничтожная, детская победа. Но в тот момент, шагая к туалету, я чувствовала себя так, будто выиграла небольшое, но важное сражение. Но мои размышления снова прервали, тон его голоса изменился. Не стал тёплым — нет, это было бы слишком — но стальной край смягчился, стал... деловым, почти нейтральным.

— Кейн. Можем ли мы поговорить? — спросил он. Предложение, от которого невозможно отказаться.

Я замерла, уже сделав пару шагов вперёд. «Поговорить»? Снова? У меня внутри всё сжалось. Что ему ещё нужно? Параллельно со страхом, как всегда, тут же вспыхнуло то самое, проклятое, неистребимое любопытство. Оно было сильнее. Оно всегда оказывалось сильнее.

Медленно обернулась. Он стоял всё на той же площадке, наблюдая за мной. Его лицо было всё так же непроницаемо, но в позе не было прежней блокирующей агрессии.

— ...Хорошо, — тихо сказала я, сама удивляясь своему голосу.

Он кивнул и повернулся, направляясь не вниз, в сторону административных кабинетов, а наверх, к редко используемым аудиториям на третьем этаже. Я поплелась следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Каждая клеточка тела кричала об опасности, но ноги неслись за ним, словно загипнотизированные.

Адам остановился у двери в маленькую, полупустую комнату для проектов. Внутри пахло пылью и старыми книгами. Первой вошла я, а после и он закрывая дверь изнутри. Звук щелчка прозвучал оглушительно громко в тишине.

Глава 8

Я забежала домой, запыхавшись. Дверь захлопнула за спиной, и я прислонилась к ней лбом, пытаясь отдышаться и загнать обратно ком, подступивший к горлу.

— Ласточка, ты что, бежала? — раздался с кухни мамин голос, встревоженный.

— Всё хорошо! — выкрикнула я слишком громко и бросилась вверх по лестнице, в свою комнату, не давая ей возможности задать ещё вопросы.

В безопасности четырёх стен я наконец рухнула на кровать, уткнувшись лицом в прохладное одеяло. Запах стирального порошка и домашнего уюта, обычно такой успокаивающий, сейчас казался издевкой. Какой уют? Какой покой? Всё перевернулось с ног на голову.

Я лежала, и перед глазами снова и снова проигрывалась сцена в кладовке. Его снятые очки. Прямой, не моргающий взгляд. И эти слова, сказанные с такой же лёгкостью, с какой можно было бы сказать «передай соль».

Свидание.

Слово обжигало изнутри, как глоток чего-то слишком крепкого и непривычного. Оно не вписывалось. Ни во что. Вчера он был загадочной, пугающей угрозой. Сегодня утром — назойливым, высокомерным контролёром. А теперь... потенциальным парнем на свидании? Мой мозг отказывался складывать эти картинки в одно целое.

Я встала и подошла к зеркалу. Отражение было знакомым: растрёпанные каштановые хвостики, один всё ещё сидел выше, бледное лицо, слишком широко открытые серые глаза, в которых читалась паника. «Ты выглядишь неприемлемо», — сказал он утром. А через несколько часов пригласил эту же самую «неприемлемую» версию меня куда-то.

Что он такого увидел? Это же не комплимент. Он не сказал «ты милая» или «мне нравится что-то». Он просто... выделил меня из общего списка по неким, только ему понятным параметром. И самое ужасное — это работало. Не так, как должно было бы, не так, как в книгах. Не было трепета и смущения. Был шок, замешательство, даже испуг.

Я потянулась к тумбочке и вытащила из-под груды бумаг ту самую синюю рукописную книгу о созвездиях. Раскрыла её. «Малая Медведица: её часто не замечают, глядя на яркую Большую. Но именно она указывает путь. Иногда нужно быть маленькой и неяркой, чтобы стать самой важной». Маленькой и неяркой... Указывающей путь... Кому? Ему? Он что, видел во мне какой-то свой личный путеводный маяк? От этой мысли стало не по себе.

Швырнула книгу обратно на тумбочку. Она приземлилась рядом с биноклем. Мысль о том, чтобы пойти в субботу, всё ещё вызывала леденящий ужас. Но теперь к ужасу примешивалось нечто новое — острое, режущее любопытство. К тому, что скрывается за этим безупречным, ледяным фасадом. Что он скажет, когда мы останемся одни в ночной тишине? Будет ли он всё так же говорить отрывками из устава? Или его голос изменится, как изменился сегодня на лестнице, когда он спросил «можем ли мы поговорить»?

Я села на пол, обхватив колени. Аманда была в ярости и растерянности. Юма — в недоумении. Они готовились к битве с монстром, а монстр внезапно предложил чаю. Я их подвела. Сорвала их план, оставив в полном неведении.

Достала телефон. На экране — несколько пропущенных звонков от Аманды и одно сообщение от Лизи: «Ев, ты жива? Отзовись. Волнуюсь.»

Я не была готова ни с кем говорить. Закрыла глаза, прижав ладони к векам, пытаясь выдавить из головы весь этот хаос. Но он не уходил.

Пятница и суббота прошли в странном, густом тумане. Я пробыла дома, запершись в своей комнате, как в коконе. Мир за окном — шум машин, голоса людей, даже привычный путь до школы — казался чем-то далёким и нереальным.

Мама, видя моё состояние — бледность, отсутствующий взгляд, полную потерю аппетита, — даже не стала спрашивать. Она просто положила прохладную ладонь мне на лоб, внимательно посмотрела в глаза, в которых, наверное, читалась целая буря, и тихо сказала: «Не надо сегодня никуда идти». Мама позвонила в школу, сообщив, что я приболела. Никаких лишних вопросов.

Я не собиралась идти в обсерваторию. Это решение созрело где-то в глубине, холодное и твёрдое. Всё, что происходило, вышло за рамки. Даже если за всем этим стояло неуклюжее приглашение, способ, которым оно было доставлено, перечёркивал всё. Хватать за руку, следить, запугивать загадками, а потом просто заявить о своём намерении... Нет. Как бы ни било по самолюбию это странное внимание, как бы ни щекотало любопытство, чувство самосохранения и простого человеческого достоинства оказалось сильнее.

Я не общалась с друзьями. Телефон лежал в ящике стола на беззвучном режиме. Конечно видела, как экран периодически загорался: настойчивые вызовы Аманды, осторожные сообщения от Юмы, обеспокоенные длинные голосовые от Лизи. Я не могла ответить. Что им сказать? «Извините, ваш план по борьбе с чудовищем отменяется, потому что чудовище, кажется, не такое уж плохое, а я сижу дома и не знаю, что чувствую»? Это звучало бы как предательство — и по отношению к их готовности меня защитить, и по отношению к самой себе.

Вместо этого я провалилась в тишину. Спала урывками, просыпаясь от снов, где смешивались синеватый свет обсерватории и тёплая рука незнакомца из второго сна. Читала, но слова не цеплялись, пролетая сквозь сознание. Смотрела в окно, где сменился день, наступил вечер пятницы, потом рассвет субботы. Время текло медленно.

Наступила суббота. Вечер. Я сидела на подоконнике в темноте, обняв колени, и смотрела, как на небе одна за другой загораются звёзды. Где-то там была та самая «Ящерица». И старая обсерватория. И он, наверное, уже там. Ждёт. Смотрит на часы. Его безупречное лицо, наверное, оставалось таким же невозмутимым, но, может быть, в уголке глаза дрогнула бы тончайшая сетка разочарования? Или облегчения, что непредсказуемый фактор «Ева Кейн» наконец устранён из уравнения?

Мысль о том, что он стоит там один в пустой, холодной башне, почему-то вызывала не злорадство, а странную, щемящую грусть. Как будто я прервала какой-то важный, хоть и пугающий, эксперимент. Как будто мы оба что-то потеряли — он свой контроль и свою загадку, а я... возможность узнать, чем бы всё это кончилось.

Глава 9

По дороге домой ноги сами понесли меня не по прямой, а к маленькому круглосуточному магазинчику «У Анны». Он был крошечным, зажатым между двумя многоэтажками, но внутри всегда пахло свежим хлебом, сыром и чем-то домашним. Уютным. После шока от салфетки мне отчаянно нужно было именно это. Да и чашка чая в кафе давно переварилась, оставив лёгкую дрожь в коленях.

Звонок колокольчика над дверью прозвучал уютно. За прилавком, как всегда, сидела сама Анна, пожилая женщина в очках, читающая газету. Она кивнула мне, не отрываясь от чтения. Я взяла корзинку и погрузилась в ряды узких проходов, заставленных банками, пачками и бытовой химией.

Нужно было купить... что? Молоко? Печенье? Сок? Я бродила между полок, беря в руки то один товар, то другой, но мозг отказывался сосредоточиться. Всё внимание было приковано к смятой салфетке в кармане, которая жгла мне бедро, как раскалённый уголёк.

Чтобы отвлечься, я стала тщательно изучать состав печенья, потом йогуртов. Прошло минут десять. Я уже взяла бутылку сока и шоколадный батончик, собираясь идти на кассу, когда почувствовала на себе взгляд. Не мимолётный, не случайный. А тяжёлый, пристальный. Медленно обернулась.

У дальнего конца прохода, у полки с чипсами и сухариками, стоял парень. Лет двадцати, может, больше. В потрёпанной куртке, с капюшоном, натянутым на голову, хотя в магазине было тепло. Он не выбирал товар, а стоял и смотрел прямо на меня. Его лицо было скрыто в тени капюшона, но я чувствовала его взгляд — липкий, неприятный, изучающий.

Кровь отхлынула от лица. Внутри всё похолодело. Это был примитивный, животный ужас перед незнакомой угрозой в замкнутом пространстве. Мысль о том, чтобы сейчас выйти на пустую ночную улицу, стала вдруг абсолютно невозможной.

Надо подождать, — пронеслось в голове. Он уйдёт. Скорее всего, он уйдёт.

Я отвернулась, сделав вид, что снова изучаю полку с чаем. Руки дрожали. Я украдкой посмотрела в сторону Анны. Она всё так же читала газету.

Потянула время. Переставила бутылку сока в другую руку. Пошла к холодильнику за молоком, хотя оно мне было не нужно. Минуты тянулись, как резина. Каждая секунда ожидания, что вот сейчас раздадутся шаги, и он подойдёт ближе, была пыткой.

Спустя, наверное, двадцать минут этого кошмара я рискнула снова мельком взглянуть. Он всё ещё стоял там. На том же месте. И смотрел. Теперь уже даже не пытаясь это скрыть.

Паника, густая и тошная, подступила к горлу. Я не могла ждать здесь всю ночь. Нужно было что-то делать. Звать на помощь? Но кого? Он просто стоит и смотрит. Я буду выглядеть истеричкой.

И тогда, в отчаянии, единственная мысль, которая пришла в голову, была не о полиции, не о Анне. Она была о нём. О единственном человеке, чей образ в эту секунду ассоциировался не с опасностью, а с... контролем. С силой. Со способностью разобраться с хаосом.

Я судорожно вытащила телефон из кармана. Пальцы дрожали, с трудом попадая по клавишам. Я открыла мессенджер. В строке поиска набрала никнейм: @sirius.А.К.

На экране мгновенно высветился профиль. Чёрно-белая аватарка — абстрактное изображение спиральной галактики. Имя: Адам Клинк.

Сразу написала, выплёскивая страх наружу, короткими, обрывистыми фразами: Это Ева. Я в магазине «У Анны» недалеко от того кафе. Тут какой-то парень. Стоит и смотрит на меня. Уже давно. Мне страшно выйти. Ты не мог бы помочь мне?

Отправила. И замерла, прижав телефон к груди, словно он мог стать щитом. Глаза снова приковало к тому концу прохода. Он не двигался.

Прошло десять секунд. Двадцать. Минута. Ответа не было. Конечно. Почему он должен отвечать? Он, наверное, даже не смотрит в телефон. Или смотрит и решает, что это не его проблемы. Или...

На телефоне тихо вибрировал входящий вызов. Не сообщение. Звонок. На экране — тот же никнейм. sirius.А.К.

Я с дрожью в пальцах приняла вызов, поднесла телефон к уху, не в силах вымолвить слово.

— Не двигайся. Не смотри на него. Сделай вид, что выбираешь товар. — Его голос в трубке был тем же, что и в кафе: ровным, спокойным, лишённым паники. Но в нём была стальная неоспоримость. — Я знаю этот магазин. Я рядом. Через семь минут буду на месте. Если он начнёт приближаться — кричи.

Он не спросил «ты уверена?» или «может, тебе показалось?». Он просто принял информацию к сведению и начал действовать. И в этом не было ни капли его обычной холодной надменности.

— Х-хорошо, — прошептала я.

— Семь минут, — повторил он и положил трубку.

Тишина сменилась ровным гулом.

Я повернулась к полке с чаем спиной к тому парню, как он и велел. Я разглядывала упаковки, не видя их. Каждая секунда тянулась невыносимо. Но теперь страх был другим. Он был сконцентрированным, целевым. Я считала вдохи. Слушала, не раздадутся ли шаги сзади.

Через пять минут я услышала, как над дверью звякнул колокольчик. Я не обернулась. Но Анна за прилавком подняла голову и что-то сказала приветственным тоном.

И тогда я почувствовала. Тяжёлый, пристальный взгляд с моей спины исчез. Я услышала быстрые, почти бесшумные шаги, направляющиеся к выходу. Колокольчик звякнул снова, на этот раз резче. Обернулась. Проход был пуст. Незнакомца не было.

Через минуту в магазин вошёл Адам Клинк. Он был не в форме, а в тёмных джинсах и чёрной куртке, и без очков. Его лицо было бледным и напряжённым, взгляд мгновенно отыскал меня в проходе. Подошёл быстрыми, длинными шагами.

— Всё в порядке? — спросил он, и его голос был тише, чем в трубке, но таким же чётким.

Я смогла только кивнуть, не в силах говорить. Всё ещё сжимая телефон в потной ладони.

— Он ушёл, когда увидел меня у входа, — констатировал Адам, его взгляд скользнул к двери, а затем вернулся ко мне. — Ты сможешь дойти до дома?

Я снова кивнула.

— Я провожу тебя, — заявил он, не оставляя пространства для возражений. — Отдай Анне то, что собралась купить, или оставь на полке.

Я машинально положила бутылку сока и батончик на ближайшую полку и, наконец оторвав ноги от пола, пошла за ним к выходу. Анна с любопытством смотрела на нас поверх очков, но ничего не сказала.