За линией спасения

Глава 1. Точка отсчета

Глава 1. Точка отсчета

Утро начиналось с поражения. Точнее, с куртки.

Максим стоял в дверях своей комнаты, пожирая глазами безобразную, пухлую, синюю куртку на вешалке в прихожей. Она висела там, как памятник всем его неудачам: немодная, немыслимого кроя, с подозрительным блеском на локтях, где ткань протиралась до синтепона. «Ватник», мысленно вынес он ей приговор. Надев это, можно было сразу подписываться на пожизненное звание «лузера».

На кухне гремела посуда. Знакомый, тяжелый звук отцовских сапог по кафелю. Максим вздохнул, натянул тонкий, стильный худи с капюшоном и вышел.

Отец, Николай Петрович, действительно уже вернулся с «работы» — хотя до школы еще час. Он стоял у раковины, широкой спиной загораживая окно, и с каким-то яростным упорством оттирал под струей воды руки, черные от машинного масла. На нем была застиранная серая роба с биркой «УО-14», из-под которой торчал ворот клетчатой рубахи. Запахло дешевым хозяйственным мылом и чем-то металлическим.

— На улице минус пять, а ты в этой тряпке, — не оборачиваясь, бросил отец. Его голос был хрипловатым, как будто простуженным, хотя он не болел. Таким он был всегда — будто наждачной бумагой по дереву.

— Я в порядке, — буркнул Максим, пробираясь к холодильнику за йогуртом.

— В порядке замерзнешь. Надень нормальную куртку. Ту, синюю.

— Па, там у всех в классе «Найк» или «Адидас». Я в этой телогрейке буду выглядеть как… — он не нашел достойного сравнения.

Отец наконец оторвался от раковины, вытер руки жестким полотенцем и повернулся. Его лицо, обветренное, с грубыми чертами и упрямым подбородком, было спокойно. Только в уголках глаз собрались лучики морщин — не от смеха, а от привычки щуриться, разглядывая что-то вдалеке или мелкую деталь в руках.

— Будешь выглядеть как теплый человек, — сказал он просто. — А не как рекламный щит. Мой паяльник не видел? Или плоскогубцы, с синими ручками?

Максим мрачно ковырял пластиковой ложечкой в баночке.
— Не трогал я твои инструменты. Зачем они мне? У меня свой мультитул.

Отец фыркнул — короткий, сухой звук, больше похожий на выдох.
— Игрушка. Настоящий инструмент на одну работу сделан. И место у него одно. — Он подошел к столу, взял со стола ломоть черного хлеба. Его пальцы, несмотря на мытье, все еще хранили в трещинах и вокруг ногтей темные, въевшиеся полосы. Эти руки всегда были немного грязными, будто сама профессия — учить детей пилить, строгать и паять — навсегда оставляла на них отметину. Руки неудачника, думал Максим. Руки того, кто всегда в грязи, в мазуте, в опилках.

— После школы сразу домой, — сказал отец, разламывая хлеб. Звук был громким, влажным. — Завтра рано вставать. К Иванычу на аэродром.

Вот оно. Максим поморщился. Эта «поездка» висела над ним всю неделю, как обязательная повинность. Полетать на «кукурузнике». Отец сиял, договариваясь по телефону со своим старым приятелем, бывшим пилотом местных авиалиний. «Настоящее небо, Макс! Не этот бензовоз с туалетом и стюардессами! Машина! Чувствуешь?»

Максим не чувствовал. Он чувствовал только жгучее смущение. Пока его одноклассники выкладывали фото из окон самолетов «Аэрофлота» с хештегом #дубайожидает, он должен был трястись в жестяной консервной банке времен его деда, чтобы навестить какого-то крестного в медвежьем углу.

— Ладно, — сквозь зубы ответил он.

Отец пристально на него посмотрел. В его глазах мелькнуло что-то — разочарование? Усталость? Но он ничего не сказал. Просто кивнул.

— Не опаздывай.

Максим выскользнул из дома, на ходу натягивая наушники. Холодный воздух действительно обжег легкие, но он стиснул зубы. Лучше замерзнуть, чем надеть это синее уродство. Он погрузился в громкий бит, вытравливая из головы образ отцовских рук, ломающих хлеб, и запах машинного масла. Впереди был целый день. А в конце недели — небо, которого он так боялся и которого так стыдился.

Школа в тот день казалась Максиму не просто тюрьмой, а камерой пыток замедленного действия. Время текло, как застывший кисель — густо, липко и противно. Каждый урок был похож на предыдущий: монотонный голос учителя, запах мела и пыли, скучный перезвон и такие же скучные лица одноклассников.

На математике он смотрел в окно, где голые ветки бились о стекло, и думал не о теореме, а о том, как правильно вязать узел Прусика. Учительница, Мария Ивановна, заметила его отсутствующий взгляд.
— Полозов, к доске. Повтори, что я только что сказала про производную.
Максим медленно поднялся. В голове пустота, лишь обрывок фразы тренера Артема: «В экстремальной ситуации главное — производная твоих действий по времени. Медлишь — проиграл». Он пробормотал что-то невнятное. В классе засмеялись. Жаркая волна стыда ударила в лицо. Он ненавидел эту беспомощность, этот контроль. В кружке его никогда не ставили в такое положение. Там спрашивали его мнение.

На литературе, пока разбирали скучнейшего «Обломова», он под партой листал на телефоне фотографии с прошлых занятий: он на тренировочной скалодроме, он разводит огонь огнивом с искрами, как салют, он пьет чай из походного титана с ребятами. Каждая фотография была глотком свободы. Учительница словесности, видя его потухший взгляд, с грустью покачала головой — еще недавно он любил её предмет. Но Максим не видел этого. Он видел только серую стену будней, которую мог разрушить только вечер.