Забудь

Подарок имениннику

15 сентября

В самом сердце Тбилиси, где древние стены хранят шепот веков, в панорамных окнах роскошного резиденции «Воронцовский» плясали отражения ночных огней. Но здесь, на двадцатом этаже, царил свой собственный, гремучий мирок — из динамиков лился тяжелый, чувственный бит, смешиваясь с гулом голосов и звоном бокалов. Парни горячей крови, потомки гор и виноградников, отмечали день рождения Лизара Алдымая.

Сам виновник торжества, с лезгинским упрямством в скулах и грузинским огнем в глазах, стоял у бильярда, опершись на кий. Он был порождением двух миров — строгих правил отцовского дома, где всё решали статус и договорённости, и бушующей внутри него стихии, которая не признавала никаких цепей. Брак с дочерью партнера отца был для него просто еще одной страницей в деловом портфолио. Его настоящая жизнь протекала здесь, в мире моментальных побед, дорогих напитков и женщин, чьи имена он забывал к утру. Он носил не костюмы, а доспехи комфорта: мягкие спортивные брюки, худи от кутюр, которые на нем выглядели как доспехи. Он был собственником, охотником, для которого весь мир был либо добычей, либо фоном.

«Брат, — Сэм, его друг с детства, хлопнул его по плечу, и в его ухмылке плескалось что-то хищное. — Твой подарок пришел. Нестандартный. Проплачен на всю ночь, но, кажется, у нее свои планы».

В дверном проеме, залитом светом люстры, возник силуэт. И вошла она.

Не вошла — вплыла. Пантерьей поступью, от которой замирало дыхание. Её изумрудное шелковое платье было не одеждой, а второй кожей, подчеркивающей каждую линию: мягкие, соблазнительные изгибы бедер, тонкую талию, пышную, упругую грудь. Она была не худышкой с подиума, а воплощением чувственной, сочной красоты. Пухлые, будто надутые ягоды губы, обрамленные безупречным контуром, и взгляд из-под густых ресниц — голубые, ледяные омуты, в которых плавали искры дерзкого вызова.

Это была Катя. И она явно знала правила игры лучше, чем кто-либо в этой комнате.

Музыка будто притихла, когда она двигалась к нему. Лизар, привыкший пожирать женщин взглядом, вдруг ощутил себя исследуемым. Её палец, легкий как перо, скользнул по краю его бокала, и этот едва ощутимый жест был интимнее, чем чужая рука на его теле. Она давала ему себя рассматривать, как ценную картину, и в её спокойной уверенности была бездна власти.

«С днем рождения, Лизар, — её голос был как бархат, натертый медом. Он не звучал, а струился, обволакивая. — Меня зовут Катя. Говорят, ты ценитель… прекрасного».

Она не дотрагивалась до него, но пространство между ними сгущалось, наполняясь запахом её духов — горьковатый шлейф табака, сладость спелого персика и что-то опасное, острое, вроде перца. Это был аромат, который не просто нюхают, который пьют. Лизар почувствовал знакомый укол возбуждения, но к нему примешалось новое, щекочущее нервы чувство — лёгкое замешательство. Она не бросалась ему в объятия. Она его заманивала.

Искусно, едва заметно, она наращивала напряжение. Кончики её ногтей, прохладные и гладкие, как речной камень, провели по его запястью — мимолетный призрачный поцелуй. Её взгляд, полный обещаний и тайн, не отрывался от его глаз, читая в них каждую вспышку желания.

«Думаю, нам есть что обсудить наедине, — наконец прошипел он, перехватив инициативу, которая, как он уже понял, была лишь иллюзией. Его рука легла на её талию, ощущая под шелком податливую теплоту. Лёгкий, властный шлепок по округлой, упругой ягодице — и они двинулись сквозь толпу, оставляя за собой волну перешептываний.**

Дубовая дверь спальни поглотила их, отсекая грохот вечеринки. Здесь царила другая вселенная — тихая, интимная, напоенная лунным светом, который серебрил край огромной кровати.

Катя, словно ночная фея, скользнула к окну, отодвинула штору и повернулась к нему. Лунный свет выхватил её из темноты: изумрудный шелк, пышные формы, блеск в глазах. Лизар, обычно стремившийся к быстрому триумфу, вдруг захотел одного — растянуть этот момент. Он подошел, и его пальцы не сорвали с неё платье, а начали неспешный, почти исследовательский путь по шелку, нащупывая под тканью теплоту кожи, тугую петельку молнии на спине.

Она обернулась. Её руки поднялись, обвили его шею.

«Ты так любишь контролировать всё, Лизар? — прошептала она губами в миллиметре от его. Её дыхание пахло ментолом и чем-то запретно-сладким. — А что, если сегодня ты просто… отпустишь?»

Это был не вопрос. Это был вызов. И впервые за долгое время Лизар Алдымай, наследник империй, хозяин своей жизни, почувствовал головокружительную сладость возможности подчиниться. Он не просто хотел её тело — он жаждал разгадать её, эту дерзкую, пышную загадку в изумрудном шелке.

Молчание между ними взорвалось первым поцелуем. Грубым, требовательным с его стороны. Умелым, растворяющим — с её. Это была не битва, а капитуляция, на которую он соглашался с радостью. Его мир, выстроенный из правил и холодных расчетов, дал трещину, и через неё хлынула ослепительная, опасная, живая страсть.

Он не знал тогда, что этот подарок на одну ночь станет его личным апокалипсисом. Началом конца всей его старой, предсказуемой жизни.

Молчание между ними взорвалось первым поцелуем. Грубым, требовательным с его стороны. Умелым, растворяющим — с её. Его губы впились в её, пытаясь задать грубый, знакомый темп, но она тут же переиграла его. Её ответ был медленным, исследующим: кончик её языка скользнул по его нижней губе, прежде чем допустить его внутрь. Она не торопилась, растягивая каждый миг, пока он, задыхаясь, не отстранился, чтобы глотнуть воздух, смешанный с её запахом — персик, табак, её собственная, солоноватая теплота.

Его руки нашли молнию на её спине. Металлическая петелька поддалась с тихим, многообещающим шипением. Шелк, потеряв опору, пополз с её плеч, но она не дала платью упасть, лишь слегка пожала плечами, и ткань, скользя, замерла на сгибе её локтей, обнажив массивную, упругую грудь, тронутую прохладой комнаты. Лунный свет лепил её формы, превращая кожу в матовый, живой перламутр. Он замер, рассматривая. Розовые, крупные ареолы уже были туговаты, а соски — темные, будто спелые ягоды — застыли в ожидании.

Между двух миров

16 сентября

Первым его сознание пронзил не свет, а звук — настойчивый, вибрирующий гудок. Где-то в районе пола, в груде одежды, пел телефон. Не тот мелодичный звонок, что он ставил для друзей, а резкий, требовательный будильник из реальности. Звонок жены.

Лизар мычанием попытался уткнуться в подушку, но вместо нежной ткани его лицо встретило теплое, упругое плечо. Пахнущее потом, его дорогим парфюмом, смешанным с чем-то своим, женским — сладковатым и глубоким. Катя.

Память нахлынула обжигающей, стыдливой волной. Подарок. Ночь. Ее тело, ее взгляд, ее контроль. Его собственная потерянность. Чувство раздвоенности ударило его, как пощечина: вчерашний бог вечеринки сейчас лежал голый рядом с эскортницей, а его законная жена звонила, чтобы, наверное, спросить, как прошел его «тихий мужской ужин с друзьями».

Телефон умолк на секунду, чтобы тут же завестись с новой яростью.

Рядом с ним шевельнулось. Он приоткрыл веки. Катя уже сидела на краю кровати, спиной к нему. Лунный свет сменился серым, неприветливым рассветом Тбилиси, выхватывая из полумрака бардак комнаты: валявшуюся на торшере изумрудную тряпку ее платья, его поло на полу, пустой бокал с пятном виски на ковре, использованный презерватив, брошенный у урны.

Она сидела совершенно голая, и в холодном утреннем свете ее тело выглядело иначе — не загадочным сокровищем, а просто телом уставшей женщины. На мягкой коже бедер и боков краснели следы от его слишком жадных пальцев. Ее спина, прямая и сильная, была испещрена тонкими царапинами от простыней. Она не сутулилась, не пыталась прикрыться. Она просто сидела, будто собирая себя по частям, переключаясь из одного режима в другой.

Ее движения были экономичными, лишенными всякой театральности. Она наклонилась, подняла с пола свое маленькое бархатное клатч. Звук расстегиваемой молчки был резким, деловым. Она достала оттуда не косметичку, а сначала пачку сигарет «Sobranie», зажала одну между губами, чиркнула зажигалкой. Пламя осветило на мгновение ее профиль — уставший, сосредоточенный, без намека на вчерашнюю соблазнительную улыбку. Она глубоко затянулась, выпустила струйку дыма в серый воздух комнаты, и только потом принялась за остальное.

Из той же сумочки появились влажные салфетки в индивидуальной упаковке. Она методично, без стеснения, протерла лицо, шею, подмышки, скользнула салфеткой между грудей, затем ниже, между ног. Движения были быстрыми, гигиеничными, как у врача после осмотра. Выбросила использованную салфетку в урну, поверх презерватива.

Телефон Лизара снова зарыдал. Он замер, притворяясь спящим, наблюдая за ней сквозь ресницы. Его сердце колотилось где-то в горле от стыда и дикого похмелья чувств.

Катя потянулась за платьем. Не надевая его, она аккуратно встряхнула ткань, осмотрела на свету — нет ли пятен, не порвано ли. Платье стоило денег, это было ее рабочим инструментом. Удовлетворенно хмыкнув, она накинула его на голое тело, но не стала застегивать. Сначала она нашла на полу свои трусики — крошечные, кружевные, черные. Надела их. Потом лифчик, сложной конструкции, который вчера так эффектно поддерживал ее грудь. Застегнула его ловким движением руки за спиной. И только потом, наконец, застегнула молнию платья на спине. Каждый жест был точным, отработанным до автоматизма. Эффект был магическим: из уязвимой обнаженной женщины она снова превращалась в Катю — дорогую, ухоженную девушку с тайной.

Она встала, подошла к огромному зеркалу в полный рост. Из клатча появилась маленькая косметичка. Она не стала наносить полный макияж, только провела чем-то под глазами, скрывая синеву недосыпа, поправила расслоившиеся ресницы, тушью с эффектом накладных. На губы — бесцветный бальзам. И снова она была почти неузнаваема: лицо свежее, взгляд ясный, лишь легкая припухлость губ выдавала страсть вчерашней ночи. Она распустила волосы, встряхнула головой, пальцами взъерошила их, чтобы они выглядели естественно «растрепанными-стильными».

И вот тогда, только приведя себя в порядок, она повернулась к нему. Ее взгляд был уже другим. Не томным, не вызывающим. Спокойным, слегка отстраненным, профессиональным. В нем читалась усталость и легкая скука «работы, сделанной хорошо».

«Твой телефон не умолкает, — сказала она нейтрально. Ее утренний голос был ниже, без медовых ноток, слегка хрипловатый от сигарет и ночи. — Может, ответишь? А то, я смотрю, у тебя паранойя началась».

Он открыл глаза, не в силах больше притворяться. Смотрел на нее, этого прекрасного, холодного робота, в которого превратилась та богиня, что сводила его с ума. Его язык заплетался.
«Это… жена».

Катя едва заметно пожала одним плечом, как будто сказали «идет дождь». Ни тени насмешки, сочувствия или интереса.
«Ну так позвони жене. Скажешь, перебрал с друзьями, заснул в душе. Или не звони. Твое дело».

Она наклонилась, чтобы надеть туфли на высоченных шпильках. Ее движения снова стали теми самыми — пантерьими, грациозными. Она была готова к выходу.

«Катя…» — начал он, сам не зная, что хочет сказать. Поблагодарить? Предложить деньги сверх оговоренных? Узнать, когда они увидятся снова? Он чувствовал себя мальчишкой, каким, в сущности, и был в свои неполные двадцать.

Она посмотрела на него, и в ее голубых глазах мелькнуло что-то похожее на легкую, почти материнскую жалость. Но лишь на миг.
«Лизар, тебе двадцать. У тебя вся жизнь впереди. И куча проблем, судя по звонкам. Не усложняй. Просто была хорошая ночь. Забудь».

Она подошла к двери, положила руку на ручку. И, уже выходя, обернулась. Искра вчерашней Кати — той, опасной и всепонимающей — на секунду вернулась в ее взгляд.
«И да… С днем рождения. Постарайся дотерпеть до двадцати одного».

Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

Лизар лежал, глядя в потолок. Звонок жены снова разорвал тишину, настойчивый, как долг. В комнате пахло сигаретным дымом, дорогими духами, сексом и одиночеством. Он потянулся к телефону, и его пальцы дрожали. Он нажал «Ответить», поднес трубку к уху.

Механика

Холодный ветер с Куры хлестнул Катю по лицу, как только она вышла из лифта «Воронцовского». Вместо такси она зашагала пешком, высокие шпильки отстукивали по брусчатке быстрым, чётким ритмом. Утренний Тбилиси был другим — не гламурным, а серым, рабочим. Она шла, засунув руки в карманы лёгкого пальто, лицо — каменная маска. Запах этого богатого мальчишки, его пошлого парфюма и секса всё ещё висел на ней, въелся в волосы. Ей хотелось скинуть кожу.

Её съёмная квартира находилась в безликой новостройке на окраине, районе, где роскошь заканчивалась. 18-й этаж. Вид на такие же коробки и горы вдалеке. Дверь открылась в крохотную студию: диван-кровать, кухонный уголок, огромный шкаф для вещей и зеркало во весь рост — её главные рабочие инструменты. Безлико, чисто, бездушно. Ни одной лишней безделушки.

Первым делом — душ. Горячий, почти обжигающий. Она стояла под струями, скребя кожу жёсткой мочалкой , с резко пахнущим гелем. Стирала с себя следы Лизара, его прикосновений, его слюны, ее не наигранной страсти. Мыла волосы дважды. Завёрнутая в халат, она протирала лицо тоником, глядя на своё отражение. Усталое. Немного опухшее. Но глаза — холодные, голубые, пустые. Она нанесла увлажняющий крем на ещё влажную кожу. Забота о товаре.

Затем — ритуал подготовки к работе. Она не была «на выходе» сегодня, но звонки могли поступить в любое время. Из сейфа (замаскированного под обычную книгу) она достала второй телефон — «рабочий». Проверила мессенджеры. Несколько сообщений от администратора. Новые анкеты, уточнение времени. Она отвечала коротко, профессионально, без смайликов: «Поняла», «На 22:00 свободна», «Фото вышлю в личку».

Потом она открыла приложение банка. Поступил перевод от Сэма. Очень щедрый. «За особое впечатление для именинника». Она усмехнулась одним уголком губ — без радости. Деньги. Единственная незыблемая правда. Часть она тут же перевела на другой счёт — аренда, еда, «чёрный день». Остальное... остальное можно было потратить на вино сегодня вечером.

В этот момент зазвонил её личный телефон. На экране — «Мама ❤️». Катя на секунду замерла, лицо её смягчилось, стало моложе, уязвимее. Она сделала глубокий вдох и нажала «принять».

«Катюш? Ты как, доченька?» — голос Надежды был тёплым, но с привычной ноткой тревоги.

«Привет, мам. Всё нормально. Устала немного», — голос Кати изменился. Он стал выше, светлее, появились те самые «медовые» нотки, но теперь они звучали не соблазнительно, а по-дочернему нежно. Она легла на диван, укрыв ноги пледом.

«Опять перерабатываешь в этом... маркетинговом агентстве? — спросила мать. — Ты же обещала беречь себя».

«Да ладно, мам, всё хорошо, — Катя закрыла глаза. — Проект сложный, клиенты требовательные. Но платят хорошо. Скоро, может, смогу тебе на ту путевку на море переслать, как обещала».

«Не надо на меня, ты себе копи! — забеспокоилась Надежда. — Главное, чтобы ты там одна, в Грузии... Ты осторожнее с этими грузинами, слышала я, они горячие...»

«Мам, всё в порядке. У меня тут и коллеги есть, и начальство нормальное. А грузины... как везде, разные». Она говорила легко, гладко, отработанной ложью, от которой в горле вставал ком. Она рассказывала про выдуманный офис, про несуществующих коллег, про «бизнес-ланчи». Смотрела при этом в потолок, где была трещина.

Разговор длился минут пятнадцать. Мать делилась новостями из провинциального городка — соседка вышла замуж, в магазине ремонт, кот её принёс мышь. Катя «угукала», задавала вопросы, смеялась в нужных местах. Она была актрисой высочайшего класса.

«Ладно, доченька, не отвлекаю. Ты отдохни. Целую крепко».

«И я тебя, мамочка. Не болей».

Она положила трубку и ещё долго лежала неподвижно, глядя в ту самую трещину на потолке. Потом резко встала, смахнула предательскую влагу с ресниц и потянулась за сигаретой. Ложь выматывала больше, чем десять клиентов.

Работа. Вечер.

Сцены сменялись, как кадры в дешёвом, но изматывающем кино. Катя снова была не Катей, а кем-то другим: то ласковой и невинной «соседкой», то властной госпожой, то уставшей от жизни «подругой», которая ищет утешения.

· Клиент №1 (бизнесмен, 50+): Номер в отеле «Билтмор». Он любил, когда его называют «папочкой». Любил, чтобы его слушались беспрекословно, но при этом боготворили. Катя была дочерью-грешницей, которая ищет одобрения. Она опускалась перед ним на колени с подобострастным взглядом, её искусно нанесенные слёзы (специальные капли) катились по щекам, пока она делала ему минет, глядя в его самодовольные глаза. Позже, когда он, тяжело дыша, требовал «показать, как ты раскаиваешься», она, рыдая (техника актёрского дыхания), подставляла ему свою пышную, мягкую задницу под шлепки его мясистой ладони, считая в ущеплённом сознании удары и сумму на счету.

· Клиент №2 (молодой шейх, 30): Пентхаус с видом на весь город. Он платил за экстрим и унижение. Катя была холодной, почти механической исполнительницей. Он приказал ей раздеться и ползать по мраморному полу на четвереньках, пока он пил шампанское и бросал под неё лепестки роз. Потом привязал её дорогим шелковым шарфом к массивному каркасу кровати, оставив лишь возможность двигать бёдрами. Он входил в неё сзади, грубо, наблюдая в огромное зеркало, как её связанное тело конвульсивно дёргается в такт его толчкам. Она не стонала. Она смотрела в своё отражение в этом зеркале — пустой, ледяной взгляд, будто её души здесь и не было. Это, парадоксально, заводило его ещё больше. Она использовала лед, восковые свечи (специальные, низкотемпературные), и всё это время её лицо оставалось маской холодной красоты, лишь слегка искажённой усилием.

· Клиент №3 (европейский фотограф, 40): Ему нужна была «натура», «эстетика порока». Он снимал её на плёнку. Они занимались сексом при свете софитов, в странных, вымученных позах, которые он выкрикивал, как команды: «Голову выше! Глаза в объектив! Больше страдания!». Он кончил, глядя в видоискатель, запечатлевая её в момент наигранной, театральной экстатики. После он предложил выпить вина, как старым приятелям. Она вежливо отказалась, взяла конверт с наличными и ушла, чувствуя себя не человеком, а арт-объектом, который только что помыли и убрали на полку.

Батуми

Неделя в Батуми с Сабиной была для Лизара медленной пыткой в пятизвёздочном аду.

Номер-люкс «Sheraton» занимал весь восемнадцатый этаж: гостиная с белым роялем, который никто не трогал, спальня с кроватью, похожей на взлётную полосу, мраморная ванная, где краны стоили как его первые часы. И море. Огромное, чёрное в сумерках, серо-зелёное днём, с ленивыми волнами, которые, казалось, насмехались над его бессильной злобой. Оно плескалось в панорамные окна, просачивалось в каждую щель, наполняя комнаты влажным, тяжёлым воздухом. Воздухом клетки.

Отец, конечно, оплатил всё. И напомнил перед вылетом: «Ты — моё лицо. Не вздумай опозорить».

Лизар сидел на балконе вторую ночь подряд. На нём были тёмно-синие брюки чинос, мятые после перелёта, и белое поло — униформа послушного сына. Кроссовки «Common Projects» он скинул у порога, носки впились в щиколотки. В зубах — сигарета, хотя он обещал Сабине бросить. В бокале — виски, хотя он обещал себе не пить на этой «рабочей миссии». Море дышало, как живое существо. Тьма за горизонтом казалась бесконечной, но Лизар знал: за ней — Турция, потом Греция, потом другая жизнь, куда ему вход заказан.

Она подошла бесшумно. Сабина умела двигаться так, будто танцевала даже в тапочках. Он учуял её парфюм за секунду до прикосновения — сладкая ваниль с древесной горчинкой. «La Vie Est Belle». Подарок свекрови на помолвку. Её руки легли ему на плечи, пальцы скользнули к шее, поглаживая затылок. Прикосновение было лёгким, почти робким.

«Лизар... — её голос дрожал, как натянутая струна. — Может, нам стоит... попробовать? Мы же муж и жена. Не чужие».

Он не обернулся. Смотрел, как дым от его сигареты врезается в морской воздух и растворяется без следа. Её пальцы пахли кремом, молоком, невинностью. Его замутило.

«Отстань, Сабина. Устал».

«Ты всегда устаёшь! — рука дёрнулась, упала. Голос сорвался на высокие, обидчивые ноты. — Или пьёшь. Или где-то пропадаешь. Я не дура, Лизар. Я знаю про твою квартиру на Воронцовском. Я знаю про девушку, которая от тебя вчера выходила. Мне мать Артура сказала, её подруга там живёт».

Он медленно, очень медленно повернул голову. В темноте балкона его глаза казались двумя чёрными дырами.

«Ты за мной следишь?»

«Нет! То есть... мне сказали. Я не слежу, я просто... — она запнулась, сбилась, вцепилась пальцами в кружево своего шёлкового халата. — Я твоя жена. Это унизительно — узнавать такое от чужих людей».

Лизар встал. Резко, отшвырнув бокал. Виски выплеснулся на каменный пол, забрызгал её босые ступни. Она отшатнулась, но не закричала. Только сжалась, будто ожидая удара.

«Жена? — его голос сочился ядом. — Ты — папин подарок к бизнесу. Контракт, скреплённый печатями. Тебя выбрал не я, тебя выбрал мой отец. И твой отец. Вы там в кабинете цену согласовали? Сколько я стою? Пара золотых слитков? Или тебя в нагрузку к сделке по оптовым поставкам приложили?»

Каждое слово падало на неё, как пощёчина. Она побелела. Даже губы, накрашенные персиковым блеском, стали серыми.

«Ты... ты скотина, — выдохнула она. — Пустая, грубая скотина. Я пыталась по-хорошему. Думала, если быть терпеливой, если ждать... ты же не монстр, Лизар. Ты просто сломанный. Но тебе не нужна помощь. Тебе нужно, чтобы все вокруг тоже сломались».

Она развернулась и ушла в спальню. Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком. Не хлопнула — Сабина была слишком воспитана для хлопков. Просто отрезала его от себя тонкой лакированной плитой.

Лизар стоял на балконе, сжигая вторую сигарету. Пальцы дрожали. Ему хотелось разбить что-нибудь тяжёлое. Белый рояль, например. Но он просто курил и смотрел, как где-то внизу, в порту, грузят контейнеры. Его жизнь была такой же — её грузили, перевозили, складировали без его участия.

---

Утро началось с дележа ванной — ледяного ритуала, где они сталкивались в дверях, не глядя друг на друга. Сабина вышла первой: идеальный макияж, волосы уложены волнами, платье от Alberta Ferretti цвета пыльной розы. Она пахла деньгами и обидой. Лизар, в свежем тёмно-сером поло (запасном, из трёх одинаковых) и свежих брюках, натянул кроссовки. Его отражение в лифте казалось ему чужим. Слишком чистый. Слишком правильный. Чужая маска.

Поставщик ждал в баре отеля. Господин Вахтанг Мамаладзе — старый знакомый отца, грузин с лицом, изрезанным морщинами, как старое русло реки, и руками ювелира: длинные, чуткие пальцы, унизанные перстнями с крупными камнями. Вахтанг носил дорогой твидовый пиджак и говорил с едва уловимой усмешкой, будто знал о тебе что-то, чего ты сам о себе не знаешь. Рядом с ним сидел его помощник — молодой, похожий на хорька, с ноутбуком и кожаным кейсом на коленях.

«Лизар! Сабина! — Вахтанг поднялся, раскинул руки для объятий. — Бахарджан писал, вы будете как голубки. Ну, показывайте, какие вы голубки».

Сабина профессионально улыбнулась, подставила щёку для поцелуя. Лизар пожал руку — сухую, тёплую.

Переговоры длились три часа. Лизар сидел с каменным лицом, кивая в нужных местах, пока Вахтанг разворачивал перед ними своё богатство. Из кейса появлялись бархатные мешочки, футляры, лупы.

«Смотри, мальчик. Это изумруд. Колумбийский. Цвет — как молодая трава после дождя. Чистота — почти слеза. Видишь эти включения? Не торопись, это не грязь. Это его душа, его дактилоскопия. Без них камень — мёртвый кусок стекла».

Лизар смотрел в лупу на зелёную бездну. Камень лежал в его ладони, тяжёлый, прохладный. Изумруд стоил целое состояние, а выглядел как осколок бутылки, который море полировало тысячи лет.

«Сколько?» — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Вахтанг назвал цену. Сабина, сидящая рядом, чуть заметно выдохнула. Лизар почувствовал, как его нога под столом начинает дёргаться. Тик. Проклятый нервный тик, который отец называл «признаком слабости».

«Дорого, — сказал он. — За Колумбию сейчас просят на двадцать процентов меньше. Мои аналитики проверили рынок».

«Твои аналитики? — Вахтанг усмехнулся в усы. — Или папины?»

Механическая жизнь

Неделя Кати была отмерена не днями, а клиентами и суммами на счёте.

50 000, 80 000, 120 000. Деньги текли рекой, и она плыла в этом потоке, как щепка — без усилий, без сопротивления, без мысли. Тело работало автономно. Два-три вызова в сутки. Отель «Билтмор», пентхаус на Метехи, частная сауна в элитном спа-комплексе. Она входила в номера, переобувалась в шпильки у порога, поправляла платье, включала нужную улыбку. Как хирург перед операцией: чистые руки, острый скальпель, отключённая эмпатия.

Она научилась вызывать возбуждение по команде. Стоило сжать бёдра в определённом ритме, провести языком по нёбу — и тело отзывалось влажностью. Имитация оргазма стала таким же рефлексом, как моргание. Она знала шесть разных техник всхлипа и три варианта дрожи в голосе. Для каждого клиента — своя тональность. Для бизнесмена из Тель-Авива — сдавленный, почти испуганный выдох. Для московского адвоката — громкий, театральный стон. Для шейха, который платил за ролевые игры в «похищение» — слёзы, хрип, судороги, похожие на агонию.

После него у неё остались синяки на запястьях. Она смотрела на них в такси, везла домой. Цвета спелой сливы, с отпечатками пальцев. Потом замазала тональным кремом. Рабочие травмы.

Утро. Свободное окно в расписании. Редкость.

Она вышла из дома без макияжа, в старых джинсах и худи, волосы стянуты в тугой узел. В таком виде её не узнала бы даже мать. Но внутри неё, под мешковатой тканью, уже работал холодный, расчётливый механизм.

Galleria Tbilisi встретила её стерильным холодом кондиционеров и запахом новых денег. Мраморный пол, зеркальные витрины, продавщицы с лицами восковых кукол. Она двигалась по бутикам, как снайпер по пересечённой местности.

Dolce & Gabbana. Платье-футляр цвета бордо, глубокий вырез, плотный шёлк, садится по фигуре как вторая кожа. Цена: 4 900 лари. Она кивнула, даже не взглянув на ценник.

Jimmy Choo. Лодочки на шпильке из мягкой чёрной кожи. Подошва красная, как губы вампира. 2 750 лари. Размер — её. Идеально.

La Perla. Бельё из французского кружева, цвета топлёного молока. Лифчик без косточек, но держит грудь как обещание. Трусы на низкой посадке, почти невесомые. 1 480 лари. Она взяла два комплекта. Один чёрный, один nude.

Она не примеряла. Не смотрелась в зеркало. Просто диктовала продавщице артикулы и размеры, как врач выписывает рецепт. Это были не траты. Инвестиции. Качественный товар требует качественной упаковки.

Выйдя из Galleria с тяжёлыми пакетами, она прошла мимо витрины с распродажей. Там висело платье — лёгкое, летящее, цвета утреннего неба. «Для себя», — шепнул кто-то внутри. Она даже не замедлила шаг.

Всё «для себя» умещалось в хлопковый халат и удобные тапочки.

Кафе «Лука». Полдень. Золотой час для девушек их круга.

Катя пришла первой. Заказала столик в углу, у окна, откуда видно вход и парковку. Привычка. Она сняла худи, оставшись в простой белой футболке. Волосы всё так же в пучке. Никакой брони. Здесь она могла быть собой. Тем, что от себя осталось.

Через пять минут ввалилась Настя.

Она ворвалась в кафе, как ураган с Брайтон-Бич. Норковая жилетка поверх шёлкового топа, джинсы в обтяжку, очки от Balenciaga размером с летнее блюдце. Она плюхнулась на стул, швырнула сумку Hermès на соседний, закинула ногу на ногу.

«Бля, еле отцепилась, — выдохнула она, сдёргивая очки. Под ними обнаружились тёмные круги, которые не скрывал даже дорогой консилер. — Клиент-засранец. Представляешь, притащил свою чихуахуа в номер. Суку эту. И давай фантазировать, что я — его собака, а он меня дрессирует. Я должна была на четвереньках ползать и ловить зубами эти его вонючие свиные уши».

Она закурила, не спрашивая разрешения. Дым пополз к потолку.

«Доплатил?» — спросила Катя ровно.

Настя осклабилась. Золотая коронка блеснула в глубине рта.

«В тройном размере. Сказал, что я — артистка. Артистка, блядь. Я ему чуть член не откусила за эти "уши"».

Официант принёс двойной эспрессо. Настя залпом выпила половину, поморщилась.

Следующей пришла Злата.

Она двигалась бесшумно, как тень. Славянская красота в своей высшей, холодной форме: светлые волосы, стянутые в низкий пучок, серые глаза, лёгкое платье-футляр, никаких украшений. Только тонкие золотые часы на запястье, циферблат в паутине трещин.

Она села. Молча кивнула. Заказала зелёный чай.

«Как ты?» — спросила Катя.

Злата пожала плечом. Одним. Движение было настолько минималистичным, что его почти не заметили. Она смотрела в меню, но не видела его.

«Нормально. Пять клиентов за три дня. Один пытался задушить».

Пауза.

«Орал, что любит».

Ещё пауза. Она подняла глаза на Катю. В них не было боли. Только усталость, проточенная до дна.

«Пришлось бокалом по голове стукнуть. Хрусталь, «Баккара». Приборная панель в его новом «Майбахе» дороже моего лечения обошлась. Он не стал скандалить».

Настя хмыкнула в чашку.

«Молодец, Злата. Надо было «Редмондом», у них дно тяжёлое».

Злата не улыбнулась. Она пила чай маленькими глотками, грея ладони о фарфор.

Они говорили о насилии и деньгах так же буднично, как другие женщины говорят о скидках в супермаркете. Потом — о безопасных гинекологах (контакты обменялись, как визитками), о криптовалюте (Злата сливала биткоины в стейблкоины), о шубах (Настя купила соболь, двадцать тысяч долларов, копила полгода). Катя молчала, слушала. Ей нечего было вкладывать, кроме денег на счету. А деньги — слишком грязные, чтобы обсуждать их вслух.

Настя докурила, затушила окурок в пепельнице, повернулась к Кате. В её прищуренных глазах мелькнуло что-то острое, любопытное.

«Кать, слышала, ты того мажора алдымаевского обслужила? Лизара?»

Катя не шелохнулась. Только бровь чуть приподнялась.

«Ну и?»

«Говорят, он после тебя как шальной ходит. Друзья его шепчутся, что он всем тыкает: "Видели такую? А она, мол, вас всех на хуй пошлёт". Легенду тебе создают, подруга».