Забытый край

1-2

Эта сложная, во многом запутанная история по-настоящему началась в брошенной деревне, раскинувшейся среди запущенных пахотных земель. Пара десятков старых домишек. Различные хозяйские строения, — хлева, сараи, баньки и ещё не весть что.

Улица зарастала слабой, неуверенной травой. Домашние, плодородные деревья одичали и, без должного ухода, разрослись, стали собой напоминать, среди ночной темени, вырвавшихся из кошмаров чудовищных созданий. Огороды и садики под окнами заросли высоким бурьяном.

И в этой самой деревне, имени которой найти не удалось, и началась эта история.

Стояла глубокая, пасмурная ночь. Был тот дождь, который раздражает — лить не льёт, но всё же покоя не даёт. На небе висела ущербная луна. Она по временам скрывалась за немногочисленными, полупрозрачными грозовыми облаками.

А он, молодой человек, устало шагал по полевой дороге. Его голова полнилась звенящей пустотой. Рюкзак болезненно давил на плечи, ноги с непривычки сбились в мозоли, а ночной холод продирал до самых костей. И, не смотря на все те беды, он продолжал шагать.

Со стороны он мог показаться уверенным, точно знающим, что делает. Но на самом-то деле это было простое упрямство, не желание признавать поражение и животное отупение. Да и ничего больше ему не оставалось. Разве что сесть на обочине дороги, да так и сидеть, ожидая, когда же жизнь покинет его тело. А сомневаться, что это произойдёт в скором времени, было бы великой ошибкой.

Молодой мужчина был коротко острижен и с гладко выбритым лицом. В тяжёлом, толстом свитере из овечьей шерсти и в тёмных брюках. И одежда, и волосы были мокрыми. Наверное, будь он хоть немного способен мыслить, давным-давно стянул бы с себя свитер и бросил его на полевую дорогу. Но он не мог размышлять, а только и делал, что шагал, говоря себе:

"Если есть дорога, то она куда-то да ведёт. Если дорога куда-то ведёт, то наверняка по пути, или в самом её конце, можно встретить людей и жильё" — при последнем в его воображение возник образ горячо протопленного дома. Следом перед глазами возникла тарелка с горячим супом на добром мясном бульоне и с грибами, с паром, поднимающимся от поверхности супа. И, как издевательство, после возник смутно знакомый столик с кружкой горячего густого чая, крепко прожаренный ломтик хлеба и маленькая миска с малиновым вареньем.

И точно подгоняемый хозяйской рукой, как глупый ишак, видя перед собой морковку, он шагал за этими чарующими образами. Воображая, как их достигнет, молодой мужчина делал всё новые шаги, слепо веря, что непременно найдёт жильё и таким образом сможет исполнить свои сладостные желания: "Поспать, в тёплой постели, завернувшись в два... нет, три одеяла! На мягкой, приятной перьевой подушке. И чтобы печь была рядом, чтобы в ней шумно горели дрова!"

Скрип деревьев стал первым, что заметил он в переменившемся окружении. Он поднял голову и, тупым взглядом обводя округу, не смог поверить, что вышел к людскому жилью. Образы померкли. На смену тёплым и уютным, сладостным видениям пришла та брошенная и удивительно унылая деревушка. Ветер свистел в щелях меж рассохшихся досок и брёвен, травы заговорщицки шептались, а деревья угрожающе размахивали ветвистыми лапами. А он, молодой и замученный жизнью, стоял и не понимал: "Что же это?"

Может, кто другой и испугался бы только одного этого окружения. Но то, что в других вселяло бы страх и робость, в его уставший ум вбило клин надежды. Твёрдый такой, не вышибаемый клин, с непоколебимой уверенностью, что у него получиться осуществить своё желание о тёплом уголке, в котором он сможет обогреться.

С широкой улыбкой на лице, едва ли не смеясь от радости, молодой мужчина шагал к первому, самому ближайшему дому. Он не посмотрел на то, как сильно покосился дом, не взглянул на оконные рамы в которых полопались стёкла... или кто-то их выбил? Словом, ему это было всё равно. В его голове не могли уместиться даже самые робкие сомнения.

Путник подошёл к двери из добротных, массивных досок. С замиранием сердца, уставший мужчина толкнул дверь... но та не поддалась. Он попытался ещё, но перемен не случилось. После, он навалился всем весом, толкал что было сил, только дверь оставалась непреклонна.

Волнуясь, сердясь и беспокоясь, часто дыша, мужчина ухватился за старую ржавую ручку. Он толкал дверь, тянул на себя, но та не сдвинулась, даже самую кроху не уступила. Казалось, что она вросла в дом и больше ни по чём и никогда не распахнётся перед человеком.

В какой-то момент, обливаясь потом и водой, которая продолжала собираться на голове и стекать, он перестал бороться с дверью. Впервые за долгое время его посетила осознанная мысль:

"Что, других домов больше нет? — спросил он себя, а после, усмехнувшись, ответил. — Если в один дом не пущают, пойду в другой. Не пустят в другой? Пойду в третий!"

Он знал — в деревне достаточно домов, и что хоть в один, да непременно попадёт.

Только ни в другой ни в третий дом он не смог попасть. Это напоминало злую насмешку судьбы. Продраться сквозь страдания и тяжкую дорогу, добраться до деревни и благополучно замёрзнуть на пороге одного из домов. Чем не форменное издевательство?

"Дома стареют, также как и люди. — думал молодой мужчина. — Одни быстрей, другие медленнее. Те, что выглядят лучше, наверное, меньше знали запустенья... значит... туда мне и нужно!"

Он прошёлся по улице деревни, всматривался и выискивал нужные дома. Таких домов, которые если и покосились, то совсем немного, было только три. И один из них казался во многом действительно хорошим. Чуть ровнее других, с целым окном, почти скрытым за травой. Мрачная крыша из соломы и лавочка рядом с дверью.

Уставший путник подошёл к двери и замер. Тяжело вздохнул, собираясь с духом, а после толкнул дверь. Та скрипнула, но раскрываться не стала. И радость, и печаль, точно схватившись за руки, заглянули в гости. Чувствуя сомнение, он вновь навалился на дверь. Она словно упёрлась в преграду и ни по чём не желала раскрываться. Мужчина раз за разом, едва отдышавшись, начинал борьбу с непреодолимой стеной из добротных досок. И в какой-то момент, когда разум говорил: "Это бессмысленно" — , к нему в гости нагрянула злоба.

— Ну, сволочь! — рявкнул мужчина, отступая на пару шагов. — Ну я тебя! — зло кинул, бросаясь на дверь плечом.

***

Дверь поддалась неожиданно легко, — словно убрали преграду. И, влетев в дом, мужчина запнулся о порог и оглушительно рухнул на пол. Он уткнулся носом в грязный пол. На спину давил рюкзак, — слишком тяжёлый для уставшего человека.

Несколько раз он попытался встать на ноги, но был столь слаб, что не смог даже приподняться. Ему смертельно не хотелось двигаться, — просто закрыть глаза и уснуть.

"И будь что будет, — думал он, — мне уж всё равно".

И даже холодный, промозглый ветер, продиравший до ломоти в костях, не мог его вразумить. Незнакомая и глубокая усталость сковывало дряблое и слабое тело.

В какой-то момент, из-за неясной прихоти, человек приподнял голову и взглянул во внутрь дома. В неясном, лунном свете, мужчина увидел длинную комнату; с одной стороны стол, приставленный к самому окну, да опрокинутые рядом стулья; а с другой стороны печь.Он уставился на кирпичную, потрескавшуюся печь: огромная, чуть ли ни в половину дома длиной.

Мужчина закрыл глаза, попытался уснуть, но не тут-то было! В его уставшем, воспалённом уме возник образ, как он сидит перед открытой топкой и подставляет огню дрожащие руки. В его воображение этот образ был столь правдоподобным, что мужчина перестал слышать посвист ветра, — его внутренний слух только и слышал потрескивание дров, да шум огня.

Он пытался торговаться с собой, убеждал себя, что это просто выдумка и только. Но всякий раз, настойчивая и назойливая мысль возвращалась и продолжала терзать его: "Там... в печи... там наверняка тлеют угли. И если что-нибудь подкинуть... хоть что-нибудь... обогреюсь!" И эти обрывочные, лихорадочные мысли совсем скоро полностью овладели им.

Забыв об усталости и желании спать, мужчина стянул с себя лямки рюкзака, и, покачиваясь, зашагал к печи. Его дрожащие руки, как в ужасное похмелье, тянулись к железной дверце. Он был уверен, — там тлеют угли, — слепо верил, что дверца горяча, и что нужно быть осторожным. И, чувствуя, как кожу обожгло, быстрыми движениями, открыл дверцу.

Внутри были только махонькие, прогоревшие угольки. И ни намёка на тот жар, который приводил в трепет его взволнованный ум.

Какое-то время, чувствуя разочарование и тоску, мужчина ходил кругами, пытаясь сообразить: "Чем же растопить печь?" — и всякий раз не находя чего-то нового, начинал осмотр снова. Только в какой-то момент, случайно услышав странный звук, заглянул между стеной и печью. Там был скромный короб и немного берёзовых полешек.

Кто бы мог подумать, как обычные дрова могут обрадовать взрослого, почти здравомыслящего человека? Он, обдирая бересту, почти не замечал боли, — только приглушённо стонал, если заноза попадала под ноготь.

Он пытался быть разумным, говорил себе: "Дров мало. Лучше топить понемногу, но часто", — только руки не останавливались, пока не забил в печь столько дров, что даже бересту получалось подкладывать с величайшим трудом.

Слабые, непослушные и одеревеневшие пальцы ломали спички. Мужчина зажигал спички и торопливо подносил их к бересте. Не сразу сообразил попытаться это сделать сразу в топке, но когда это случилось, огонь быстро разбежался по всей бересте и начал охватывать полешки.

"Ох, хорошо! — думал он, подставляя руки, и приблизившись лицом к огню. — Благодать!"

И всё бы было хорошо, да только он совершенно позабыл о задвижке. И в то время, как он благословлял огонь, в печи скапливался дым. Дым заполнил печь, пробежался по трубе и уперевшись в стальную задвижку, ринулся обратно — в единственно доступный выход.

— Славно-то как! — прошептал мужчина за мгновение до того, как на него хлынул поток едкого дегтярного дыма.

Он сидел у стены, пытался проморгаться и откашляться, а сам думал: "Как это подло! — обращался он к судьбе. — Низко и коварно!"

Задумавшись, чувствуя слабость и усталость, вновь пытался торговаться с собой, говоря: — Да и пусть дымит, мне тут не помешает! — дым, в самом деле, проходил стороной и выходил в настежь распахнутую дверь. — Посплю немного, а уж там... там видно будет.

Только почувствовав тепло, расслабившись, он больше не мог спокойно усидеть. Его влекло к тому живительному жару, к приятной расслабленности. И, пересиливая слабость, он поднялся на ноги.

Обойдя печь, нашарил в темноте задвижку и стал пытаться её высвободить. Только железо прихватило ржавчиной. И, ругаясь, бубнил себе под нос: — Двигайся, железяка! Давай же, шевелись! — он толкал и тянул вьюшку. В какой-то момент услышал хруст.

— Вот же, родимая, можем ведь! — говорил он железяке.

Взявшись за дело всерьёз, решил приложить все силы разом. Наскоро отдышавшись, рванул задвижку на себя. Ржавчина отлетела. Железяка, которую он так старательно хотел вытащить, выскочила из трубы и мужчина, не понимая происходящего, падал. Весь мир кругом точно замедлял свой бег, а он всё никак не мог понять: "Что же происходит?" Точку в этом поставила дощатая перегородка, — ощутимо ударившись спиной, мужчина упал и крепко приложился головой об пол, и... так сказать, нежданно уснул.

Очнувшись, мужчина с замиранием сердца глядел на распахнутую настежь дверь: рассеянный дым, как туман, пропитывался лунным сиянием и не спеша выходил на улицу.

С болезненной ломотью, ощущая острую потребность в тепле, человек заставил себя подняться на ноги. Проходя по комнате запнулся о стул. Кое-как устояв, он со злобой вытаращился на стул. Вначале он хотел его разломать, но, промедлив, увидел образ как он сидит на нём перед огнём — и это ему понравилось.

Деревянные ножки скрежетали по полу, только человек не замечал этого — ему было совершенно безразличны такие мелкие и незначительные неудобства.

Мужчина присел у печи. Пламя шумело. Дым с явно слышным шумом вырывался в трубу. Замёрзший и уставший человек, вновь приблизился к огню и пытался обогреться.

Спереди его пригревало, но со спины ощутимо тянуло ночным холодом. Мужчина пытался усидеть, старался не замечать, но... ветер со свистом начал задувать в дом. Ругаясь, мужчина соскочил на ноги:

— Треклятый холод, треклятый свитер, треклятый ветер!

И, захлопнув дверь, запер дверь на задвижку. По дороге назад, к теплу и огню, мужчина стянул с себя тяжёлый, насквозь мокрый шерстяной свитер.

Он провалился в сон удивительно легко — даже не заметив этого. Уснул спокойным, тихим сном без сновидений, сидя всё на том же стуле перед открытой топкой. Серая, не выбеленная рубашка, почти высохла и согревала его, а свитер продолжал лежать на полу. Тогда и раздался застуженный, старческий голос:

— Пришёл, набуянил, а теперь спит себе... ну и что мне с ним делать?

3-4

Мужчина, ещё до конца не проснувшись, приметил одну странность. Постукивание. Мерное постукивание воды о дощатый пол. Раскрыв глаза, мутными взглядом упёрся в стоящий рядом стул, на котором висел его свитер.

"Разве я притащил два стула?" — спросил он себя.

Чувствуя боль в спине, ощущая острую усталость, мужчина поднялся на ноги и отошёл от печи. Там, внутри, тихо тлели угли.

Мужчина стоял среди полумрака комнаты. Окно было невероятно грязным и пыльным. И всё же он вглядывался в столь близкую темноту.

"Не могло ведь всё это само собой сделаться!" — думал мужчина, а в его богатом воображение возник образ, как стул, на оживших ножках, бегает по сумрачному дому, а свитер, каким-то не ясным образом, важно расхаживает и помахивает рукавами.

Мужчина сжал кожаную, удобную рукоять ножа. Сжал, продолжая рыскать взглядом по комнате, а сам рассуждал: "Тут явно кто-то есть... кто-то, помог, но всё же таится... зачем? Если бы он хотел, то мог бы мне, моим же ножом... И всё же я жив... но зачем же тогда прятаться!"

Тяжело вздохнув, мужчина, пытаясь звучать увереннее, сказал в темноту:

— Я не знаю кто ты. И даже не знаю, есть ли ты... возможно, я просто свихнулся и всё тут... но если нет... Если не я сам повесил свитер, то, стало быть, тут есть кто-то ещё. Верно? Не спорю, я мог забыть такую мелкую деталь... и всё же... Тут кто-нибудь есть?

Мужчина замолчал. И в этом молчание, в тягостной тишине, он чутко улавливал любой, самый незначительный отзвук. Когда он услышал, как где-то заскреблись когти по дереву, то его богатое воображение услужливо подкинуло образ: Крыса, созывающая родичей с округи. Целое полчище маленьких, но агрессивных грызунов, которые заполоняют дом. И, как итог, в считанные мгновения его, человека, сгрызают живьём.

Отогнав дурные мысли, мужчина продолжил:

— Не спорю, ты мне помог, но... понимаешь ли ты, как выглядишь, когда прячешься? Разве станет тот, кому нужно сказать спасибо, прятаться? А если и станет, то почему? Зачем тебе таиться, когда я тебе признателен? Так что не бойся, выходи... поздороваемся, глядишь, добросердечно пообщаемся! — говорил мужчина, но чувствовал, что вряд ли смог убедить, и сам себе с издёвкой сказал: "Убедил! Вот непременно кто-то возьмёт, да выйдет!"

К его великому изумлению к нему, в самом деле, вышел хозяин дома. Мужчина оторопел и удивлённо уставился на жалкого вида старикашку: редкие волосы на висках топорщились, чумазое лицо и длинная бородища были измазанные копотью, а одежда, — грязное тряпьё.

— Чего звал? — спросил старик застуженным голосом.

— Так это ты, — мужчина кивнул на стул со свитером, — повесил?

— Да. Негоже одежду раскидывать. Особенно мокрую.

— В самом деле... негоже... — отвечал мужчина. — Того и гляди, испорчу.

Старик начал отступать назад, растаивая во мраке. Мужчина, заметив это, быстро сказал: — Стой... постой немного. Дай мне собраться с мыслями. — старик вновь шагнул в круг робкого света. Мужчина понимал, что старик ему не угроза, но всё же не разжимал рукояти ножа.

— Так ты хозяин дома?

— Да, — ответил старик, а после, к удивлению человека, добавил. — Спасибо за хозяина. — и вновь шагнул во мрак, растворяясь в темноте.

— Ты не против, если я тут задержусь? На ночёвку.

Из темноты послышалось:

— Только на одну ночь? Если собираешься жить в деревне, то лучше оставайся тут... а то... всякое тут может случиться.

"Какое такое всякое? Он что, пытается меня запугать?" — думал мужчина, а вслух сказал. — А что, есть, кого боятся?

— Не кого, а чего, — отвечал сиплый голос. — Дома старые. Того и гляди, рухнут.

— А этот что же, крепкий?

В голосе старика послышалась обида:

— Само собой... на что я тут ещё нужен?

"Вот и как это понимать?" — спрашивал себя мужчина.

Ответом ему послужило тянущее чувство голода.

"И то верно. На пустой желудок ничего доброго не соображу!" — и с этой мыслью человек вытащил последние полешки и бросил их на тлеющие угли.

Пламя занялось быстро. Мужчина, оглядевшись, наткнулся на брошенный пузатый рюкзак. Подойдя, осмотрел завязки и подумал: "Всё, вроде, завязано... только, не лазил ли?.. Ну, да ладно!"

Мужчина потрошил рюкзак, вытаскивал различную бытовую утварь: сковородку, кастрюльку, рабочие инструменты. Вытащил он и еду: вяленое мясо, консервные банки "суповые концентраты Братьев Бертос, — с припиской, — теперь с мясными кубиками!", и хлеб... размякший, кашеобразный хлеб.

"Ну, прелесть! Просто великолепно! — думал мужчина, счищая с пальцев раскисший хлеб и смахивая его в кастрюльку. Только после он понял, что там была не одна буханка, и что всё это придётся выскребать. — Ох, ну что за ночь, чудо, а не ночь!"

Этим его огорчения не ограничились. Внутри рюкзака были тряпичные мешочки с крупами... и один из мешочков порвался. Большая часть гречневой крупы высыпалась, а это значило: "Вот ведь! Что, опять выскребать? — подумав с мгновение, представив, как будет выбирать по крупинке, сказал себе. — Завтра... потом... когда-нибудь потом!"

Под конец мужчина вытащил из рюкзака, к великому облегчению и радости, два плотных, клетчатых одеяла, которые почти не намокли: "Нижнее, так и вовсе сухое!"

В скором времени мужчина стоял у печи, и, сняв с чугунной плиты одну конфорок, жарил хлеб с кусочками вяленого мяса.

Во время готовки возникла одна заминка. Видя свои скромные запасы, мужчина пытался вразумить себя, что ему одному запасов надолго не хватит. И всё же сказал себе: — "Да гори оно всё!" — добавил на сковородку ещё больше, чем готовил себе и ждал, когда же хлеб немного подсохнет и подрумянится.

Рядом со столом стояли два шкафа. Один совершенно пустой, но другой...

"Пусть и немного, — думал человек, осматривая тарелки, — но уже кое-что!"

Положив в тарелку большую часть позднего ужина, мужчина поставил тарелку на стол и, чувствуя сомнение, сказал чуть громче обычного:

— Хозяин, идём ужинать. — голос прозвучал так, словно сказал кто-то другой, незнакомый.

Старик, выйдя из темноты, удивлённо сказал: — Спасибо. — и, сев за стол, жадно накинулся на еду. Он ел голыми руками, обжигался об горячее, чавкал и давился, —невероятно спешил, точно опасаясь, что отберут.

"Это сколько нужно голодать, чтобы так есть?" — изумлялся мужчина.

Мужчина и сам хотел скорее приняться за ужин, — тело требовало, но видя пример старика... ему была неприятна одна только мысль, что он может также остервенело есть.

Когда старик доел, он встал из-за стола и, чуть склонившись, повторил: — Спасибо.

Понимая, что тот сейчас уйдёт, мужчина оторвался и жестом попросил старика не спешить. Дожевав кусок, начал разговор:

— Послушай, дед... как-то не правильно, что ли? Но, я же тебя не знаю, а под одной крышей находимся... тебя как величать?

— Как величать? — повторил старик и хмыкнул. — А я и не помню... Забыл, старый... — махнув грязной рукой, добавил. — Но знаешь, ты можешь звать меня просто, как другие, — домовой.

***

— Старик, знаешь, — задумчиво говорил мужчина, — а я ведь не могу имя вспомнить. Да и прозвище не скажу, — забыл.

— Тоже, стало быть? — в голосе старика послышалось недоверие, а сам он сощурил глаза и пристально вгляделся в растерянное лицо мужчины.

— Ну, да. — сказал он, а сам думал. — "Только каким образом такое могло случиться?"

Старик кивнул, постоял немного и скрылся в темноте. А мужчина, оставшись на едине со своими мыслями, присел у огня и крепко так призадумался: "Разве можно забыть имя? Это... — он попытался вспомнить что-то ещё, но ощутил, как лесным пожарищем, в его груди разбегалось чувство страха. — Я... всё забыл?"

И сколько бы он ни рылся в своих скудных воспоминаниях, сколько бы ни старался вспомнить хоть что-то важное, результат был один — ничего. Он пытался вспомнить, откуда пришёл, и зачем ему нужно было придти именно в эту деревню, но, опять-таки, не смог этого упомнить. И чем больше мужчина пытался вырвать из мрака забвения какие-то обрывки воспоминания, тем больнее и тягостнее становилось на сердце. Только в какой-то момент, когда болезненность стала совсем уж нестерпимой, он наткнулся на одну мысль, которую стал развивать:

"Если я не помню прошлого, стало быть, не так уж оно и важно для меня? А если так... если я пришёл, в брошенное место, да с инструментом... значит, у меня не было прежде дома, а тут... просто случайно... или не случайно, но искал новый дом... Всё это значит, что ничего, в сущности, я не потерял, а только приобрёл — новый дом. Целая деревня, и возможно, полностью моя! Разве что этот дом и старик, но, вроде как остальные-то дома!"

Спустя незначительное время мужчина уже думал по-другому и насчёт имени:

"Если я его забыл, то, наверное, оно не имело значения. Значит, я не только могу, но и должен взять себе новое и больше не беспокоиться об этом. Жить дальше... спокойно так жить, да добра наживать!"

Ещё немного подумав, продолжил:

"Не знаю этого старика, но, если он здесь живёт, то, поди, лучше меня знает, как с этим управиться — глянул на незнакомый рабочий инструмент, — а ещё он знает местность. Да и дом вроде не так уж и плох... И если у него не совсем уж скверный характер, то... А почему бы не попроситься к нему жить? Да и он так же, как и я, забыл своё имя"

Размышление он окончил так:

"И мне, и ему следует обзавестись новыми именами. Ведь старых уж не вернуть, а болеть по ним — бессмысленно. Так что буду двигаться дальше... надеюсь, и он сможет"

Встав со стула, мужчина вышел в центр комнаты, и обратился к темноте:

— Эй, старик! Не спишь ещё? Идём, разговор есть.

Раздался тяжёлый вздох, а после, спустя где-то минуту, из мрака вышел старик.

— Чего тебе?

Мужчина объяснил свою мысль, но, судя по угрюмости на морщинистом лице старика — тот не разделял его идеи. И, как итог, он спросил мужчину:

— А на кой ляд?

— Как же? Жизнь не ждёт, нужно двигаться дальше!

— И причём тут новые имена?

В удивление человек развёл руки:

— А как без них? Всякому нужны имена!

Потребовалось некоторое время, прежде чем старик уступил и согласился. Но после, когда они начали подбирать имена, старик увлёкся. Всякое предложение мужчины горячо и непреклонно отклонял:

— Сетерс?

— Нет.

— Джартон?

— Нет.

— Дартрост?

— Нет.

Тяжело вздохнув, мужчина сказал:

— Хорошо. По-видимому, мои предложения тебя не устроят... может, ты чего придумаешь?

— А чего придумывать, когда столько хороших имён есть?

— Например?

Старик зашамкал, но всё не решался сказать.

— Давай, смелей!

Старик хмыкнул, а после, выпятив грудь, уверенно сказал:

— Будимир.

Мужчина, едва услышав имя, расплылся в улыбке, а после, так и вовсе расхохотался:

— И это ты-то меня высмеивал? Вот так имечко!

— Имя, как имя! — насупившись, отвечал старик. — Не то что у тебя, не пойми что!

— Ладно, ладно... попробуй ещё что-нибудь, может, и сладим тогда.

— Никандр.

"Не смейся, — говорил себе мужчина, — не смейся!"

— Угу, ясно... давай ещё.

— Тихомир, — глядя исподлобья, сказал старик.

Мужчина ещё пытался сдерживаться, старался не рассмеяться, но лицо расплылось в предательской улыбке, а после, он громко рассмеялся.

— Тихомир... это что же? — озвучивал он свои мысли. — Тихий мир? Да... забавны дела твои, Тихий мир!

— Мирный, — сказал старик, когда мужчина немного унял смех. — Тихий Мирный — Тихомир.

"Так, всё... держать себя в руках! — говорил себе мужчина, глядя на смурного старикашку. — А то гляди, ещё и обидится!"

— Ладно-ладно, попробуем ещё. Только знаешь что? По-другому. Так пытаться, как мы, нет смысла! Тебе нравятся одни имена — мне другие. Выбери себе имя сам, а уж я себе сам. Ну, а после уж и скажем друг другу. Хорошо?

Старик кивнул. Его косматая борода едва не каснулась пола.

"Ну и как себя назвать?"

— Только выбери что-нибудь человеческое, а то потом беды не оберёшься. — сказал старик.

"Человеческое? Да не беда!"

Спустя где-то минуту.

— Ну что, решил?

— Да.

Мужчина глубоко вздохнул и сказал:

— Хорошо. — а после мысленно прибавил. — "Постараюсь не рассмеяться, а то ещё и в правду обидится".

— Стенсер.

— Просил же, выбери людское. — сетовал старик, обречённо покачав головой.

— Ай, да ладно... давай, говори уже, какое себе придумал!

— А чего выдумывать? Просто и по-людски... Будимир.

"Не смейся, — говорил себе мужчина, — не смейся!"

Он в самом деле пытался удержаться, но... разразился ужаснейшим смехом. Старик, обидевшись, растаял в темноте, а мужчина ещё долго смеялся.

Спустя время, когда он давно уж отсмеялся, сонливость напомнила о себе. И ощущая явную слабость, мужчина расчищал пол перед печкой — решил, что там спать будет лучше всего.

Мысли путались и он, осоловев, едва ли понимал, что говорит:

— Старик, да ну не обижайся ты! Ну, чего ты в самом-то деле? Будимир, ну будет тебе!

И наскоро сделав себе лежанку, из клетчатых одеял, перед печкой, новоявленный Стенсер говорил:

— Я же не хотел тебя обидеть... просто, понимаешь... я ведь никогда подобных имён, сколько помню, не слыхивал. Откуда, по-твоему, такая смешливость? Непривычное может порядочно рассмешить!

Он всё говорил и говорил, не получая ответа.

Подумав немного, бросил в печь пару увесистых полешек и лёг. Накрывшись вторым одеялом, почувствовал, как в поясницу вгрызлась неровность пола. Немного поискав на месте удобное положение, закрыв глаза, сказал уже тише:

— Прости, Будимир. Я ведь и в самом деле не хотел тебя обидеть.

Сон навалился всей своей властной силой. Стенсер провалился в сон.

5-8

5

В тихом полумраке дома, где даже мышь не решалась поскрести коготками, лёжа на полу, рядом со старой печью, мужчина не находил себе покоя и вертелся, прерывисто дыша. Одеяло сползло до самого живота, но его съедал жгучий жар. Весь взмокший, он, с короткий тревожным вздохом, подскочил на месте. Пробуждение оказалось столь неожиданным и быстротечным, что Стенсер с трудом смог припомнить, где он и как оказался в этом грязном и почти что покинутом доме.

Липкий кошмар не отпускал. Точно холодная призрачная рука схватила за самое сердце и сжимала его. Молодой мужчина чувствовал, как беспокойно волнуется сердце, чувствовал, как в висках стучит кровь и продолжал ощущать на себе пристальный взгляд из сумрака уже забытого сна. Страх, который вырвал его из сна, пусть даже и оказался забыт, но продолжал властно нависать над ним.

Ночная прогулка под дождём не осталась забытой просто так, мужчина простыл. Нос заложила, а беспокойное дыхание не позволяло закрыть рот. По временам, как ветер в степи, налетал судорожный кашель после которого в горле оставалась болезная ломать. Ему порой казалось, что по оплошности он съел стекло, — горло и лёгкие разрывало в клочья и чувствовался привкус крови.

Какое-то время, накрывшись одеялом, Стенсер пытался забыться сном. Его ослабшее тело чуть ли не говорило о том, что нужно поспать ещё, нужно восстановить силы. Но, сколько бы он не вертелся, сколько бы ни держал глаза закрытыми, кашель и жар не позволяли ему укрыться под сенью сна.

Тогда, собравшись с разбегавшимися мыслями, мужчина поступил единственно верным образом, — заставил себя подняться на ноги. Это оказалось не такой уж и простой задачей, ведь тело, под гнётом болезни, не на шутку ослабло. И, чтобы просто поднять на ноги, чтобы стать в полный рост, как полагает человеку, ему пришлось придерживаться за печь.

На самом деле Стенсеру не хотелось ни есть, ни пить, только спать. Чувства притупились, а желудок, по ощущению, попросту уснул. И всё же, даже с затуманенной головой, мужчина понимал, что питаться попросту жизненно необходимо. И как бы ни было тяжело, он заставил себя растопить печь, чтобы сготовить завтрак.

Стенсер не обратил внимание, что дрова, лежавшие рядом с печью, появились там сами собой. Все его мысли и старания были направлены лишь на одну цель, — не дать слабины, не дать себе рухнуть на пол.

Готовить в таком состояние было тем ещё удовольствием, — голова кружилась, а движение были излишне размашистыми и не твёрдыми. Несколько раз чуть не уронил сковородку, ещё чаще чуть не падал сам. Но каким-то чудом он справился и даже вскипятил воды. Чая не было, а потому он просто разлил кипяток в две кружки и, разложив в грязные тарелки завтрак, позвал домового. Старик словно только того и ждал, — сразу показался из-за печи и, бросив "спасибо" сел за стол.

Домовой ел совсем уж неаккуратно, — голыми руками, да так торопливо, словно неделю ничего не ел. Стенсер же не спешил. Он несколько раз заглядывал в тарелку, из которой поднимался пар. Поглядывал на жареный хлеб с ломтиками вяленого мяса, слышал их запах и улавливал аромат топлёного сала, но вместо аппетита он ощущал, как к горлу подступала желчь. И, вначале с осторожностью и опаской, а после заметно смелее он принялся пить кипяток. Простая горячая вода успокаивала его нутро, а боль и жжения, вначале робко воспротивившись такому питью, всё же отступили. Словом Стенсер не спешил даже больше, не решался приступить к завтраку.

Старик закончил со своим завтраком, когда Стенсер принялся наливать себе вторую кружку кипятка. Домовой, довольно выдохнув, утёр грязным рукавом лицо и, ещё раз выдохнув жар, взялся за кружку с горячей водой. Так и не обменявшись за всё утро и словом, они попивали кипяток. Стенсер с трудом справляясь со слабостью, — временами ему обманчиво казалось, что он падает, — а старик довольный и счастливый, улыбался.

Где-то на половине кружки, сделав слишком большой глоток и подавившись, Стенсер зашёлся кашлем. И казалось бы, болезнь, пусть и не спеша, но отступала, как вновь налетел этот злой кашель от которого до боли сжимались лёгкие.

Отложив кружку, старик пару мгновений глядел на человека, а после, коротко ругнувшись, соскочил на ноги и в пару торопливых шагов оказался позади мужчины. Стенсер был слишком занят судорожным кашлем, чтобы заметить такую нездоровую подвижность домового. Ещё большей неожиданностью стало то, насколько крепкой была рука у дряхловатого на вид старичка, — в пару увесистых хлопков по спине он выбил всякий признак кашля.

— Ещё? — коротко, но явно обеспокоенно, спросил домовой.

— Нет, спасибо, — отвечал Стенсер. — Мне ещё спина нужна будет.

Старик такой шутки не оценил и, встав перед молодым мужчиной, хмуро посмотрел на него. Посмотрел-посмотрел, да и, смягчившись, сказал:

— Мог бы и попросить помочь.

— Когда кашлем зашёлся?

— Когда простыл!

Стенсер не знал, что ответить и, помолчав, только пожал плечами.

Домовой тяжело вздохнул, махнул рукой и, расстроившись, сказал:

— Эх, дурачьё молодое... ничего-то вы не смыслите!

Мужчина не знал, что ему на это ответить, а старик быстро ушёл куда-то на улицу. Стенсер старался понять, что же случилось, и о чём он только что говорил со стариком, но ничего не получилось. Да и сонливость, как назло, начала наваливаться. Так и не прикоснувшись к горячей еде, Стенсер побрёл к своей лежанке.

Он уснул неожиданно легко. Только по временам в его обрывочные сны вклинивался домовой. Старик, изумляя Стенсера, заботился о нём и то поил какими-то травами, то с ложечки кормил, приговаривая:

— Ешь, не артачься! — и с какой-то теплотой и даже нежностью прибавлял. — Эх, молодо-зелено!

6

Стенсер готовил завтрак и сам не верил своему счастью, — болезнь, которая только прошлым утром совершенно его подкосила, неожиданно отступила. Но, на этом чудеса не окончились, — его тело заметно легче двигалось, а мысли приобрели невероятнейшую чистоту. И только тогда молодой мужчина впервые смог задуматься о том, что же происходит и куда его вовсе занесло.

Он внимательнейшим образом обдумывал свою встречу с домовым, о том, как они оба выбрали имена. Пытался упомнить, почему решился взять именно это имя, но... только в этом моменте его ясность мысли оказывалась бессильна перед мраком забвения.

Молодой мужчина вспоминал о том, как его свалила болезнь и те обрывочные воспоминания, которые ему прежде казались просто сном. И, как будто бы вновь переживая прошлое, он видел перед собой, сидящего рядом старика, который поил его какими-то травами. Вспомнил, как по-отечески, с доброй руганью и подтруниваниями домовой кормил его с ложечки.

"Надо бы спасибо ему сказать, — подумал мужчина. — Да и не только за это"

Стенсер перерывал воспоминания о том, как пришёл в этот дом, и как сначала не мог открыть дверь, которая во что-то упиралась и ни по чём не поддавалась. Он уже понимал, в чём было дело: "Задвижка" — подумал молодой мужчина. — "Она была заперта" — а после, продолжал. — "Если бы он захотел, то я ни по чём бы в дом не попал!"

После этого Стенсер вспомнил случай со свитером и как домовой его повесил. "Чтобы не испортилась вещица", — подумал он.

Вслед за этим размышления перекинулись на одну прежде не замеченную странность. В последние два дня дрова в доме брались сами собой. На этот счёт он подумал так: "Просто так ничего не случается, а это значит... стало быть, старик, пока я был неосмотрителен и болел, занимался столь важным вопросом... — на пару мгновений мысленно замолчав, продолжил. — Не спорю, это его дом... Только, всё же мне следовало этим заниматься, — как-никак, а гость, тем более, — не прошенный!"

И, уже раскладывая завтрак по тарелкам, Стенсер подумал: "А славный всё-таки старик! Столько раз выручил и ничего, ничего даже не требует... — и с некоторым тёплым чувством где-то в груди, радуясь добросердечному отношению, продолжил. — Как к родному, что ли, относится?"

Улыбаясь, Стенсер громким голосом позвал:

— Эй, Будимир, идём завтракать!

За завтраком домовой ни мало изумил человека, — он ни просто перестал торопливо давиться, но и даже использовал ложку. Подобное, на памяти Стенсера случилось впервые. И, само собой, старик не мог не заметить столь пристального к себе внимания. Не отрывая взгляда от тарелки, старик спросил:

— Чего глазеешь? Еда стынет, жуй быстрее! — а после, съев немного и опустив ложку в тарелку, ехидно улыбнувшись, спросил. — Или тебе что, понравилось, когда тебя как маленького и неразумного с ложеньки кормют?

Стенсер невольно засмеялся, но, отнекиваясь, ответил:

— Спасибо тебе, что с этим выручил, — а после, вспомнив, как в этом доме укрылся от дождя, прибавил. — Да и за то, что под крышу пустил, тоже спасибо!

Хохотнув, старик ответил:

— А-а, — протянул он, махнув рукой, — не за что!

Разговор неожиданно оборвался. И всё же старик не спешил вновь браться за еду, а помолчав немного, вновь улыбаясь, с отеческим вниманием, спросил:

— А что за Марьялу ты звал?

— А? — удивившись, воскликнул мужчина. Он посмотрел на старика так красноречиво-непонимающе, что тот прибавил.

— Пока в бреду тут лежал, — указал на лежанку рядом с печью, — часто звал Марьялу. — и, передразнивая бредовый голос молодого мужчины, домовой продолжил. — Марьяла, Марьяла! Позовите Марьялу! Где моя Марьяла?

Стенсер честно попытался упомнить странную Марьялу, но это имя... или слово, не пробуждало, ни в его сердце, ни в уме никаких чувств и воспоминаний, — всего лишь звук, и только.

Пожав плечами и усмехнувшись, молодой мужчина ответил:

— А кто её знает? Я этого не помню... а не помню, — значит, так уж оно мне было важно!

Только старик не поверил. Сощурившись, он внимательно вгляделся в глаза Стенсера, а после, словно что-то поняв, покивал и, с ехидной улыбкой, сказал:

— Угу, ясно.

Стенсер задумался о том, что же мог старик такого подумать. И это ему не очень понравилось: "Да ведь он считает, что я таюсь? Что-то от него замалчиваю и... и наверное он даже не верит, что я память потерял... думает, что просто плут какой-то!"

А дальше молодой мужчина с жаром доказывал, что и в самом деле не помнит никакой такой Марьялы, что он потерял память и вообще:

— Зачем мне тебя обманывать?

— Не знаю, — с какой-то невероятной лёгкостью в голосе и добродушием, отвечал старик. — Сам удивляюсь, зачем?

И Стенсер приходил в тихое отчаяние, потому что ну никак не выходило по-настоящему доказать, что он забыл прошлое, что не знает никакой Марьялы. А старик едва удерживался, чтобы не расхохотаться, продолжал понемногу поддевать молодого и глупого мужчину.

Когда Стенсер смолк, не находя ни единственного слова, чтобы оправдаться, старик не смог удержаться и расхохотался. Сначала не понимая и удивляясь, Стенсер глядел на домового, но после, приходя к простому пониманию, что его обдурили, начал закипать от нараставшего и клокотавшего внутри гнева.

— Ах, ты... старый!

Но старик сделал то, чего человек явно не ожидал, — просто поднял руку, призывая к спокойствию, а после, уняв смех, домовой, вновь добродушно улыбаясь, сказал:

— Рад, что хворь и в самом деле оставила тебя!

7

Завтрак неожиданно затянулся. Как казалось, случайно начавшийся разговор, неожиданно перерос в монолог домового. Старик, по временам прерываясь, и почёсывая свою огромную бородищу, рассказывал человеку, какую тот умудрился получить хворь. Сам же Стенсер, сидя за столом напротив старика, внимательнейшим образом слушал.

— Это не обычная какая-то болезнь или простуда, нет! — восклицал старик, выпучивая глаза, тем больше нагоняя страху, — эта хворь не так проста, как тебе могло показаться! Она получена в ночи, а потому на ней непременно есть след полуночницы... и даже если её нет поблизости, так это не значит, что тебе повезло... вот со мной, тебе явно повезло, уж я-то знаю толк во врачевание! — старик поднял указательный палец, и замолчал, всем своим видом давая понять, как это необычно и важно.

— Так ты врач? — спросил Стенсер, подумав, что домовой ждёт от него вопроса.

— Тьфу, твои врачи да дохтара! — ругнулся старик, отмахиваясь от слов молодого мужчины, как от мухи. — Ничего они не смыслят, слышишь? Ни-че-го! Это, быть может там, в городе, они хоть чаго-то, да понимают, но тут... грош им всем цена!

Стенсер кивнул, посчитав, что не стоит пока ни о чём спрашивать, сообразил, что старик и сам не плохо и без его помощи сможет говорить.

— Так что я хотел? — спросил домовой и почесал затылок.

"Неужели ему это как-то поможет вспомнить? — подумал молодой мужчина. — Наверное, нужно подска..."

Но, старик опередил его, вспомнив:

— Точно, та хворь! — воскликнул домовой, радостно заулыбавшись.

"Да ну ладно! — мысленно воскликнул Стенсер. — Оно что, так работает?"

— Если её, эту полуночную заразу сразу не извести, то она, как какой-нибудь жучок, начнёт тебя, подобно дереву грызть.

"Это он меня сейчас деревом назвал? — подумал молодой мужчина. — Или сразу бесчувственным, ничего не соображающим чурбаном?"

— Понимаешь? — говорил домовой. — Эта хворь неустанно, денно и ночно съедала бы тебя. И что бы ты ни делал, к какому бы своему дохтору не побежал, а всё равно, это бы тебе нисколички не помогло! — старик расплылся в улыбке, а после, как будто бы объясняя что-то совсем уж маленькому и глупому ребёнку, продолжил. — Травы нужно знать! Травы, в них вся сила и жизнь, понимаешь?

Старик явно заговорил о том, что ему было близко. Говорил с интересом и упоением, улыбался и, даже глаза его стали блестеть в тихом сумраке дома.

— Муравушка и мать, и защитница, и спасительница всякой малой твари. Но и о нас не забывает, — как самым любимым своим детям помогает. Взять хотя бы зверобой, — домовой поглядел на Стенсера, — ты знаешь такую траву?

Стенсер растерялся. И пусть даже не знал о такой траве, но всё же ему стало немного обидно, когда старик почти сразу же махнул рукой, да ойкнув, продолжил:

— Что ты там знаешь? Городской! — пренебрежительно бросил он. — Ничего вы в настоящей жизни не знаете!

Молодому мужчине стало обидно из-за такого отношения. Ему даже захотелось воскликнуть: "Так ты объясни, в чём же беда?" — только старик, точно прочитав мысли, уже начал объяснять.

— Зверобой хорошая, добрая мурава. Ты её завари в кружке, — вот тебе и добрый, полезный чай. Поможет от простуды, да и так... перетри эту травушку в кашу и приложи на рану и, как думаешь, что?

— Что? — как-то сразу, даже не задумавшись, переспросил человек.

— Рана быстрей заживёт, а всякая дрянь и хворь даже не вздумает к тебе прицепиться!

Стенсер понимающе кивнул, хотя, на самом деле, ничего-то он не понял.

— А знаешь, сколько тут ещё в округе, под самыми ногами, растёт полезной муравушки? И каждая помогает, каждая лечит или уберегает... если знать какую из них и когда нужно использовать! — старик замолчал, и, мечтательно улыбаясь, задумался о своём.

Молодой мужчина ничего не помнил о прошлой жизни, и, похоже, оставил за бортом ещё и простое понимание вежливости. Если старик задумался, да так улыбается, то не стоит его тревожить, ведь, когда его вновь посетит столь приятная мысль?

— И как их много, — не вытерпев ожидания, спросил Стенсер, — как их правильно и с пользой использовать?

Старик от неожиданности ойкнул, а после, точно не веря своим глазам, огляделся кругом. И только спустя пару минут, уже вытаращившись и не узнавая молодого мужчину, он хлопнул себя по лбу:

— Забыл, совсем забыл! — взволнованно заговорил домовой, — тебе ведь есть нужно, а мы тут с тобой лясы точим!

Стенсер удивился такому переходу, и тому, что старик в очередной раз так живо переживает на его счёт. Но, продолжать думать, без дела, домовой не позволил, торопливо сказал:

— Ты не сиди, жуй, давай!

Человек торопливо заработал ложкой, а домовой, с умным видом, сказал старую пословицу. — Кто с пустым животом живёт, — тот либо полуночник, жаждущий добычи, либо какая-то другая гадость! Ты полуночник?

Стенсер жевал и не хотел, чавкая, отвечать, но старик нетерпеливо переспросил:

— Так ты полуночник?

— Не-ет, — кое-как выговорил молодой мужчина.

— Ты, быть может, гадость, какая?

— Н-ет, — едва не подавившись, но, уже улыбаясь, ответил Стенсер.

— Вот и хорошо! — смеялся домовой, доедая свой завтрак. — В сытом теле, здоровый дух!

8

Они сидели в тишине дома напротив друг друга, не спеша попивали кипяток. Обдувая пар, Стенсер пытался понять, как он должен теперь жить. Но, сколько бы мужчина не думал, сам он не мог найти правильных ответов. Поглядев на старика, Стенсер решил, что тот явно знает куда как больше в бытовых делах, а потому и обратился к нему с мучившим его вопросом:

— Послушай, Будимир, я хочу остаться здесь, ну, в смысле, в деревне.

Старик отхлебнул кипятка, а после, поморщившись, спросил:

— И к чему ты это говоришь?

Стенсер держал кружку с отломленной ручкой меж двух ладоней. Тепло керамики так приятно согревало, создавало ощущение комфорта.

— С чего мне стоит начать? Что следует сделать в первую очередь и чем заняться? — усмехнувшись, молодой мужчина сказал. — Нельзя ведь всецело полагаться на тебя и ничего не делать!

Домовой сощурился, внимательно так посмотрел на человека, что тому стало несколько не по себе.

— Это ты верно заметил. Нельзя всё на старика взваливать... но и обижать меня тем, что я тебе ничем не помогаю, тоже не следует.

— Да разве я пытался тебя обидеть? — изумляясь, ответил человек. — Напротив, я не желаю быть обузой. А в твоём доме учинять свои порядки у меня нет ни малейшего желания.

Старик, нахмурившись, замолчал. Он почти минуту смотрел в кружку с кипятком, а после спросил:

— Так ты хочешь здесь, в этом доме поселиться?

Стенсер кивнул.

— И тебе не хочется всё на меня взваливать?

— Ага, — подтвердил Стенсер.

— Это всё хорошо, да только одно ты пойми, — домовой, это тебе не того! Я тоже чего-то, да стою! И без дела меня даже не думай оставлять!

Молодой мужчина поставил кружку с горячей водой на стол, а после сказал:

— Да и в мыслях не было тебя обижать или работу из рук вырывать. — жестикулируя, помогая себе более точно выражать мысли, человек продолжил. — Хочешь работать? Пожалуйста! Только ты мне помоги понять, чем мне себя занять, — понимаешь? Подскажи мне, неучу городскому, чего стоит жизнь в деревне и с чего мне её следует начать?

— Не объегориваешь? — с сомнением спросил старик, — в самом деле, не собираешься меня бесправным сделать?

Тут мужчина сам потерялся, подумав о том, как это так можно, хозяина да в его же доме делать бесправным? Стенсер подумал, что, вероятно, судьба у старика была не простая, — ему на ум пришли не самые светлые образы о том, как старика, должно быть, прежде обижали.

— И в мыслях не было! — сказал молодой человек.

После разговор сместился на другую тему. Домовой спросил:

— А нужна ли тебе эта, деревенская жизнь, на самом-то деле?

Тут пришла очередь молодого мужчины удивляться.

— Как это, нужна ли? У меня ведь память отшибло!

— Так ты обратно, в город иди! — не меньше удивляясь, ответил домовой.

Стенсер попытался вспомнить, как он в деревню пришёл. Пытался упомнить, откуда путь держал. Ничего, совершенно ни-че-го на ум не приходило, кроме головной боли и пульсации в висках от слишком рьяного усердия.

— Я не помню, ни как сюда пришёл, ни откуда пришёл, ни даже зачем. — не на шутку опечалившись, отвечал человек. — Не знаю, есть ли мне еще, где место? Не припомню, есть ли у меня дом и нужен ли я кому-нибудь... да что там, — воскликнул мужчина, обводя небольшое помещение широким жестом, — всё моё восприятия мира ограничивается этим домом!

— Хочешь сказать, что не помнишь даже что вокруг дома? — растеряв недоверчивость и даже несколько испугавшись, спросил домовой.

— Да так... смутно помню, что вокруг брошенные и старые дома. Помню одичавшие деревья и высоко заросшую кругом землю.

— Дела-а-а! — протянул старик. — Чудны дела твои, чудны!

Стенсер, ощущая обречённостью, только и смог спросить:

— Что?

Домовой, пошамкав немного, почесал бороду, а после, немного тише обычного, с некоторым почитанием спросил:

— Ты видел огненную птицу?

Стенсер пожал плечами и сказал:

— Не знаю, не помню.

Старик ещё несколько раз задавал вопросы о какой-то птице с пламенными крыльями, но так и не получил никакого ответа, кроме: "Не знаю. Прости, я не помню" — и тому подобные. Однако, когда человек спросил сам об этой птице, старик замахал руками и сказал:

— Нельзя. Не могу я об этой чудо-птице говорить! Не разрешает она, да и не смотри так, не стану ей наперекор поступать!

Вслед за этим, они продолжили пить уже поостывшую воду. Стенсер не на шутку опечаленный, а домовой с каким-то восхищением, смотря куда-то в сторону и не замечая окружения.

Спустя время, мужчина вновь спросил:

— Так с чего мне стоит начать деревенскую жизнь?

— А? — переполошился домовой. Он только что выпал из мира грёз и ему пришлось припомнить, кто сидит перед ним, и переспросить. — Чаго?

Стенсер повторил вопрос.

— А, это! — улыбаясь, ответил старик. — Если это и правда была Она — домовой сделал паузу, подчёркивая важность странной птицы. — Тогда ты и в самом деле должен справиться.

— Справиться с чем?

— Со сложностями деревенской жизни! — хохотнул домовой.

— Так что, всякого деревенского встречает огненная птица?

— Нет... особенности местности и... да чего ты меня такими вопросами заваливаешь? Нельзя мне о ней говорить, и точка!

Стенсер кивнул и замолчал.

Старик требовательно сказал:

— А ну-ка, покажи-ка мне свои руки!

Молодой мужчина послушно сделал то, что от него потребовал домовой. Старик схватил своими грубыми и мозолистыми руками, руки молодого человека, — вертел их и придирчиво осматривал.

— Мда, — протянул спустя пару минут старик. — Слабенькие!

Стенсер совсем опечалился, думая, что ему вновь придётся идти невесть куда, но старик продолжил.

— Ну, ничего, немного времени и тяжёлого труда... такого из тебя мужика сделаю!

9-12

9

— Идём на улицу. — сказал домовой. — Не гоже так, дома объяснять, что да где находится. — хохотнув, прибавил. — Ничего ж не поймёшь!

Когда они выходили, Стенсер зажмурился от яркого света, — за последнее время, пока болел и лежал в темноте, глаза немного отвыкли от яркого дневного света.

Выйдя на улицу, вдыхая свежий воздух, мужчина ощутил, как закружилась голова. Его восхитило окружение. Он, напрягая память, постарался вспомнить, что видел прежде: Это был край с ветвистыми и уродливыми в ночи деревьями. При свете дня те же самые деревья вызывали мечтательные чувства. Оглядываясь кругом, он чувствовал, как неимоверно и отрадно на него влияет столь дивный край.

Старые и мрачные дома выглядели совсем иначе, — точно уставшие от долгой жизни старики. Только разница, между стариками и домишками, раскинувшимися кругом, была в том, что их, дома, можно поправить. Молодой мужчина, ничего не смысля в строительстве, смело воображал, как самостоятельно, один, их все поправит.

Домовой зашагал по улице, а Стенсер вслед за ним.

Молодой мужчина оглядывал заросшую бурьяном землю. Видел огороды, раскинувшиеся за домами, — представлял, как там, вместо диких трав и сорняков, образовывались аккуратные грядки.

Заметив, как Стенсер мечтательно глядит кругом, домовой сказал:

— А ведь когда-то этот край процветал, да!

Молодой мужчина кивнул, но едва ли понял, что сказал ему старик.

— Почти сотня семей, — важно продолжал старик, — представляешь? Почти сотня семей, с детьми, скотом, возделываемыми землями... и ведь каждый ещё мастерил чего-нибудь! Так, совсем редко попадались лентяи или олухи...

Домовой начал рассказывать о самых главных людях, когда-то живших в деревне. О том, как они дела делали, как были крепки и какими были славными мужиками. По тому, как уважительно и с какой тоской он говорил о некоторых, можно было понять, что старик и в самом деле любил прежних людей.

Только Стенсер не слушал. Он вовсе ничего из окружения не замечал. Его посетило причудливое видение, которое всецело завладело его умом. Точно кто-то в одно мгновение изменил окружающий мир и вместо убогой, брошенной деревни, Стенсер начал видеть прежние времена, когда в округе жило много-много людей.

Стенсер улыбался, видя, как по улице, с криками и смехом проносилась стайка детворы. С интересом поглядел на то, как некоторые бабы стирались рядом с домом. Посмотрел на садики, под окнами домов, которые были ухоженные и засажены подсолнухами. И, вглядываясь в даль, увидел ярко-жёлтое, пшеничное поле. Чуть позже, когда старик указал на холм, который был где-то в полукилометре от деревни, Стенсер увидел стадо коров в сотню, не меньше, голов. И только перед тем, как видение совсем растаяло, Стенсер услышал блеянье телёнка далеко в стороне.

Так неожиданно возникшее ведение, породившее мечтательность и восхитившее его, не менее неожиданно, растаяло. Он вновь был среди убогой деревни, шагал за домовым. Но, вместо печали, ему почему-то показалось, что он, ничего не смыслящий в деревенской жизни человек, сможет её возродить.

Эта странная и необъяснимо почему возникшая мысль всецело завладела им. Он искренне поверил, что это, пожалуй, самое важное и интересное, что может ожидать его в целой жизни.

Из причудливых, явно навеянных извне мыслей, его вырвал голос старика.

— Ты меня слушаешь?

— А? — переспросил Стенсер, с головой себя выдавая.

Домовой покачал головой, и точно сплёвывая, сказал:

— Эх, зелень!

Старик явно разозлился. Так сердито глядел на молодого мужчину, что, казалось, сейчас бросит: "Ну и не больно-то и хотелось! Проваливай, давай!" — однако, вместо этого, домовой сказал:

— Ладно, раз уж ты так занят своими мыслями, то ещё раз, но кратко объясню о том, что происходит кругом и куда ходить не стоит.

Первым делом домовой указал в сторону едва видимых, одичавших полей.

— Туда ходить не смей! В лучшем случае заикой станешь!

— А что там? — незамедлительно спросил мужчина.

— Какая тебе разница, что там? Не ходи туда и точка!

Стенсер кивнул, хотя сам подумал: "Нужно будет при случае туда заглянуть".

— Там, — домовой указал в сторону далёкого леса, который поднимался вверх, наползая на холмистую линию горизонта. — Там у нас лес. Туда, пока что, ходить не моги!

Молодой мужчина задумался о том, что в доме как-то брались дрова и, глянув на домового, подумал: "А откуда ж ты тогда дрова берёшь, если не из леса? Что там такого, что для меня опасно, а для тебя нет?" — свои мысли он озвучил, на что домовой ответил:

— Балбес! Я ведь в других домах брал, сухие, слышишь? Сухие дрова!

Остановившись, старик огляделся и, заметив среди густой растительности старый заборик, подошёл к нему и, без усилий, вырвал одну из дощечек.

— Вот, гляди! Чем не дрова? Пока что сойдёт, а там, после... видно будет!

— Так всё же, чего в том лесу такого страшного? — не унимался человек.

— Да всякое там, всякое! Один чащёбник со своими, чего только стоит!

Для Стенсера слово чащёбник ничего не значило, но то, как это сказал домовой, послужило ему красноречивым примером: "Наверное, и правда, пока не буду туда заходить!" — подумал молодой мужчина.

Вслед за этим, домовой показал на тот же холм, где Стенсер, в странном видение, увидел стадо.

— Если свернуть немного левее, не поднимаясь на холм, то выйдешь к реке. Там рыбы, что ни тебе, ни твоим внукам не съесть! Только осторожней там будь, — речник наш, тот ещё плут!

Стенсер понимал, что с одной стороны от деревни было. Слева река, по центру, проход между полями, к лесу, а вправо всё те же, огромные и одичавшие поля.

13-16

13

— Что ты делаешь? — воскликнул домовой.

В сумраке дома, Стенсер сидел за столом и неумелыми движениями пытался вспороть брюхо рыбины.

— Рыбу чищу, — удивляясь, отвечал человек, — разве не видно?

Старик задохнулся от возмущения, но всё же остановил, как позже он сказал, порчу ужина.

— Дай сюда нож! — потребовал домовой.

Быстрыми и точными движениями, старик выпотрошил рыбу, и только после глянул на чешую. Разглядев, что Стенсер её не счистил, домовой воскликнул: — О Боги! — а после стал уже чистить чешую.

— Тебя разве не учили, что нужно и шкуру скоблить? — спрашивал домовой, но глянув на оторопевшего человека, хмыкнул: — Как ты только жил?

Старик-домовой приглушённо ругался и бубнил себе под нос: — плохая нынче смена наросла! — и всё же показывал и объяснял, а после говорил, — пробуй сам.

Так Стенсер учился и постигал сложную науку, "скобления шкуры" и "потрошения" рыбы.

Чувствуя, что не получается также ловко и умело выполнять работу, как старик, Стенсер говорил себе: "Ну ничего... дай мне только время, а уж я научусь ни чуть не хуже тебя рыбу чистить!"

После они вместе варили суп: крупная кастрюля с водой, — немного гречневой крупы и очень много рыбы. И, как итог, у них получился не суп, а: "Да это же каша!"

Когда Стенсер снял кастрюльку с печи и поставил на стол, собираясь накладывать в тарелки поздний ужин, старик замахал руками и, бросив: — Подожди немного, — убежал из дома.

"Чего это он?" — думал Стенсер. А увидев, как старик вернулся, держа в руках странные травы, спросил. — Будимир, ты чего?

— Не отдёргивай!

Старик мелко нарезал травы и бросил их в густой не то суп, не то кашу. Перемешал и, потянувшись густым, ароматным паром, сказал:

— Обожди, должно немного настояться!

Стенсер не успел по возвращению расспросить старика о странном рыболюде, — домовой показался только когда он, человек, мучил рыбу. И тут, пока они ждали, решил для себя: "А почему бы не расспросить его?"

— Послушай, Будимир... На реке я повстречал странное такое создание... даже не знаю, как его описать...

— Не то человек, не то рыба, не то ещё что-то, да к тому же весь в чешуе?

— Да, да! — воскликнул Стенсер.

Старик вздохнул, а после сказал:

— Что ж, спрашивай.

"С чего бы начать? — спросил себя Стенсер, а после, сообразив, что. — Да я ведь ничего не знаю! С этого и начну"

— Будимир, для тебя, наверное, это станет новостью, но я ничего не помню. И кто... что это за создание такое, которое в чешуе...

— Речник.

— А? Речник? Тот самый?

— Да, это он, речник.

"То есть так и должно быть?" — мысленно изумлялся Стенсер.

— Что ты о нём знаешь?

Старик почесал бородищу, а после, пожав плечами, начал:

— Странный он... просто так людей топит.

— Как это, просто так?

— Ну, скажем, не пришёлся ты ему чем-то? Тогда жди, что если подойдёшь к воде — утащит в реку и утопит.

"А сразу предупредить не мог? — думал Стенсер. — Он что, смерти моей хочет?"

— Однако к тем, кто ему по сердцу пришёлся, может не трогать, не вредить, но и даже помогать.

— Как это помогать? — решил уточнить человек, между тем вспоминая, что, — "ему ведь нужны... как он говорил? Послушные и почитающие его... слуги? Так разве станет он просто так себя лишать верных и почитающих его... рыб?"

— Да не знаю я как, только без рыбы от него редко уходил прежний его любимчик.

"Прежний любимчик? Он что-то знает о других?"

— Что можешь о том, любимчике, сказать?

— Да ничего не могу... пропал давным-давно... даже упомнить не могу, как давно.

Стенсер вздохнул. Он уж понадеялся, что сможет чего-то приличного разузнать, но ошибся. И всё же не бросил попыток понять происходящее и докопаться до правды:

— Можешь ещё чего о речнике сказать?

— Да что тут скажешь? Своенравный он. Может сделать всё, что угодно. Ничего-то для него не имеет значения и негласные правила для него — пустой звук.

— Хорошо, значит, буду с ним осторожнее... — сказал человек, но домовой перебил.

— Да будь хоть трижды осторожен, если он захочет, то только подойди к реке — утопит! И не спросит, что да для чего... всё-то ему законы не писаны.

"Законы... негласные правила... нужно попробовать разузнать!" — решил Стенсер.

— Будимир, а что это за правила и законы?

— Так, — махнул он рукой, словно это сущий пустяк, — устои духов. Тебе, человеку, это знать не нужно.

"Что? — только и смог подумать Стенсер, а после, не сразу, начал разбираться. — То есть, он считает себя не человеком... но кем тогда? Духом? Да и что за духи такие? Что это значит?"

Задаваясь всё новыми и новыми вопросами, в какой-то момент человек спросил:

— Ты хочешь сказать, что ты не человек?

— Что? Нет, нет конечно!

Стенсер окончательно потерял под ногами почву. И далеко не сразу смог сказать:

— Можешь мне подробнее рассказать о духах, о себе и правилах духов?

— Какие разговоры? Ужин готов. Бери ложку, тарелку и айда есть!

Стенсер попытался вернуться к разговору за едой, но старик, с набитым ртом, пробубнил:

— Не говори за едой, к худу это!

А после ужина отмахнулся словами:

— После еды не худо и поспать, особенно ночью.

И только засыпая, мужчина понял, что старик старательно избегал важного разговора. Сомневался, сначала, но после, раз за разом восстанавливая в памяти разговор, и понимая, что его обдурили, сказал себе: "Стенсер, ты идиот!"

Стенсер был молод, горяч и... по меньшей мере, неосмотрителен.

Домовой велел ему не ходить в лес, говорил, что это опасно, но куда уж там! Пары дней, когда мужчина лазил по старым домам, в поисках дров, да ломания старых заборчиков с головой хватило, чтобы мужчина пресытился таким делом, — слишком нудно и трудоёмко. А гнилые и трухлявые доски заборчиков прогорали, почти что, как бумага, да и тепла от них было совсем уж мало.

Так и получилось, что Стенсер, тайком от старика, ранним утром ушёл в лес. С собой он прихватил топорик и крепкую, плетёную верёвку. Он не знал, ни на практике, ни в теории, как нужно связывать хворост, но всё же догадался, что просто в охапке таскать валежник, — не самая лучшая затея.

Мужчина даже не позавтракал, думая, что скоро вернётся домой. Он не представлял, каких сложностей собирался себе нажить. Нет, он даже не задумывался, что поход в лес, — дело не из простых, особенно, если лес не знакомый.

Для него утро начиналось мягкой прохладой, лёгким паром изо рта и почти осевшим на высокой траве туманом. Он был в каком-то весёлом расположение духа. Его влекло в неизвестность. Мечтательность и авантюризм ещё живо отзывались в его сердце, — он нисколько не сомневался, что всё окончиться хорошо. Улыбался, смело шагал в сторону леса, и думать не думал, что что-то может случиться не так, как ему это представлялось. Он твёрдо был убеждён, что это будет лёгкая и увеселительная прогулка.

Стенсер думал, что дорога до леса окажется лёгкой и быстрой, но получилось иначе. Он хорошо видел, куда ему было нужно, не петлял, но всё же путь оказался значительно более протяжённым, чем он предполагал. Да и подъём на склон, на котором и раскинулось предлесье, переходившее в лес, порядочно его утомило.

Вроде бы, у него были все причины усомниться в своей затее, задуматься, что впереди его ждёт значительно больше сложностей, но... куда там! Он был молод и не желал считаться с разумностью. К тому же, стоя среди сосново-берёзового молодняка, мужчина обернулся и... увидел рассвет.

Простой рассвет смог произвести невероятнейшее явление, — он до того восхитился, что затаив дыхание, глядел, как свет заливал и деревню, и близкое, не много в стороне, поле. Он глядел вдаль и не верил глазам, как именно утреннее солнце преобразило уже видимые края. Да и само небо было, вокруг солнца, каким-то рыжеватым. Вполне обычное утро, которое, впрочем, его вдохновило и, казалось, смыло без следа, своей красотой, всякую усталость.

Стенсер ещё какое-то время простоял там, у самого леса. Солнце уже приподнялось над горизонтом, а воздух начал прогреваться. Тогда он и шагнул в лес, который, к очередному удивлению, стал прибежищем для мягкого сумрака. И чем дальше он уходил вглубь, больше просто из любопытства, чем ища валежник, тем мрачнее становилось окружение.

Он не понимал, что именно авантюризм и тяга к новым открытиям его влекла всё дальше и дальше. Ему хотелось увидеть как можно больше, а страху, беспокойству или сомнениям в его уме не находилось места.

Он проходил мимо упавшего и явно сухого соснового молодняка. Вертел головой, пытаясь всё увидеть и запомнить. Вглядывался во мрак и разглядывал мох, покрывавший стволы деревьев. С некоторым удовольствием, как ребёнок, шагал пружинящим шагом по многолетней хвойной подушке.

Лес для Стенсера стал целым открытием. Он останавливался перед соснами-исполинами, которые пострадали от удара молнии, — обгоревшие и засохшие деревья внушали благоговейный страх и преклонение перед могуществом природы и её устройства.

Мужчина вглядывался в рассеянный свет, который, пробиваясь местами, спускался от крон как будто бы материальными дорожками. Несколько раз, подходя к ним, он пытался их схватить, заранее зная, что из этого ничего не выйдет. После неудачи не печалился, а смотрел на свет сквозь растопыренные пальцы.

Лес, с его многочисленными особенностями, стал кладезем открытий. Стенсер ещё много бродил, просто так, прогуливаясь в своё удовольствие. Но разве может что-то длиться вечно? В какой-то момент он ощутил лёгкую жажду, а после и живот заурчал.

Мужчина совсем немного ещё походил по лесу, — вспомнил, зачем изначально пришёл. И, оглядевшись кругом, представив, как далеко ему возвращаться, решил, что лучше не стоит сразу собирать валежник, — посчитал, что лучше поближе к выходу из леса его собрать.

Совершенно не о чём не думая, он развернулся, да зашагал назад, той же едва различимой тропой, которой и пришёл. Стенсер был убеждён, что точно знает путь назад, — закрывая глаза, он целиком воссоздавал путь, который пришёл. Мужчина помнил ориентиры в виде буреломов, расщеплённых и обгоревших деревьев, да и многих других, но ни одного так и не мог найти.

Чувствуя лёгкую тревогу, отмахивался от неё. Старался идти быстрее, перебирая в голове мысли о том, как должен был возвращаться назад. Выстраивал вновь и вновь путь, который проделал от деревни, только это ему нисколько не помогала.

Приходя в тихий ужас, Стенсер обратил внимание на едва различимые следы, — его следы. Он инстинктивно чувствовал некоторую неправильность, — но это не особо пугало. По-настоящему его проняло, когда он, посмотрев под ноги, смог различить свои, множественные следы, — он не просто заблудился, а уже не один раз прошёлся в одном и том же месте.

15

Стенсер, выбившись из сил, сидел под деревом, прислонившись к нему спиной. Ноги он вытянул перед собой и глядел вглубь леса. Рядом была тропа, которую он исходил вдоль и поперёк, которую выучил наизусть.

Мужчина, оказавшись в совсем безнадёжном положении, не отчаивался. Он обдумывал то, что случилось. Внимательнейшим образом вспоминал, как сойдя с тропы и углубляясь в глушь, оказывался там же, откуда уходил. Стенсер ещё мог понять, что, идя по едва различимой тропе, он мог ходить кругами, — что, собственно, и случилось. Но, когда сходишь с тропы и идёшь, не сворачивая, в одном направление, а после, совсем неожиданно возвращаешься к тому месту, откуда уходил... Это внушало здравые опасения и беспокойства.

"Разве так может быть? — злясь, думал мужчина. — Что же это за странный лес такой?"

И всё же, как бы не было это безнадёжным, немного отдохнув, Стенсер поднимался на ноги и топал, пытаясь вырваться из лап леса. Не отчаивался, боролся и пытался найти путь назад, в деревню.

Изнемогая от жажды, страдая от голода, ни один раз принимался мысленно себя костерить, но... сам же себя и обрывал, думая:

"На это я трачу силы? На это я трачу время?" — этих мыслей ему хватало, чтобы перестать растрачивать возможности.

Он тщательно обдумывал происходящее и уже догадывался, что что-то не так. Что не он оплошал, что не просто заблудился, но кто-то ему в этом помог. Стенсер пытался сообразить, кто бы это мог быть и как от подобного наваждения избавиться. Только он ничего не знал ни о лесных духах, ни о том, как их от себя можно попытаться отогнать. Делал единственное, что мог, — шагал.

Спустя какое-то время, Стенсер заметил, как зашевелился мох, покрывавший пень рядом с дорогой. Он, остановившись, вгляделся. Больше мужчина не увидел ни малейшего шевеления, но, твёрдо знал, что там точно что-то есть. Ещё больше в этом он убедился, когда услышал тихий-тихий голос.

— Чего зыркаешь? Скучный ты, проваливай!

Стенсер шагнул в сторону пня, но, подойти не решился. Мало того, что мох зашевелился, так ещё и голос предостерегающе сказал:

— Проваливай, пока разрешаю! — голос был низким, басовитым.

Мужчина представил, кто может обладать таким голосом, и не смог поверить, что это говорил какой-то карлик, затаившийся подо мхом, внутри трухлявого пня. Он попытался представить, кто мог обладать таким голосом и, отчего-то ему не захотелось тревожить чужого покоя, — посчитал, что это простая ловушка.

Он отшагнул в сторону от пня, а после, когда собрался сойти с тропы, услышал:

— В глушь не ходи, там тебя уже ждут!

— И как мне... выйти отсюда? — спросил Стенсер.

— Как пришёл, так и уходи! Теперь выйдешь.

И он, в самом деле, вышел. Почти вышел.

Уже видя вдалеке первые просветы, понимая, что выход близко, мужчина мысленно возмутился: "Я что, зря целый день потратил, чтобы с пустыми руками вернуться?" — так он и решился собрать валежник, прежде чем идти в деревню.

Одна странность, пришедшая на смену исчезнувшей, понемногу начала действовать на нервы. Над головой, строго вслед за ним, хлопали крылья. Стенсер несколько раз смотрел вверх и, происходившее, вновь выбивалось за пределы привычного и разумного. Вначале двое, а после, совсем скоро, уже пятеро дятлов кружили над мужчиной. Не отставали, не летели вперёд, — строго держались над его головой.

"Чего прицепились?" — опасливо думал мужчина, понимая, что на первый взгляд простые птички могут доставить ему невероятных бед.

Как оказалось, опасения были не беспочвенными.

Стенсер нашёл упавшую, вековую сосну. Падая, этот исполин, переломал молодняк, который пытался вырасти меж крупных деревьев. Он ходил рядом и примерялся, пытаясь взять в толк, с чего ему лучше начать.

Птицы перестали кружить над головой, — расселись на сухих, чёрных ветках вековых сосен и глядели на него.

Стенсер собрался перерубить одну из молодых, но совершенно высохших, сосен. Он занёс топор над стволом дерева, и тут же, без промедления, над головой зашумели крылья.

Опасаясь, что птицы сейчас на него накинуться, человек отступил, и глянул вверх. Словно пятёрки дятлов было мало, прилетел ещё один, причём, заметно более крупный, чем собратья.

Этот крупный дятел присел на ветвь напротив Стенсера. Вслед за этим вожаком, и все прочие дятлы расселись на ветви.

Он не сомневался, что тот, крупный дятел, вожак прочих. Мало того, что был больше, так ещё и выглядел, как подумал Стенсер: "Совсем по-королевски", — у этого дятла на голове была своего рода корона из перьев, а на грудке небольшое, точно родовое, пятно.

— Да чего же вам от меня надо! — тихи, но злобно, прошептал человек.

Конечно, птицы ему не ответили.

Молодой человек, опасливо поглядывая вверх, приподнял топор. Обычные дятлы незамедлительно вспорхнули, но королевский остался сидеть, — расправил крылья, снаружи белые с чёрным, но внутри совершенно белые. И только в этот момент Стенсер начал догадываться, в чём же дело.

Он опустил топор и... птицы успокоились. Вожак вновь принял величественную позу и устремил свой взор куда-то вдаль... Стенсер приподнял топор, и обычные дятлы вспорхнули, закружили над его головой, а вот их предводитель... он просто посмотрел человеку в глаза и, взрослый мужчина почувствовал себя нашкодившим котёнком.

Стенсер осторожно отложил топор и, медленно-медленно отломил одну из тонких веток от сухого дерева. Он ожидал, что этим прогневает птиц, но... те спокойно сидели и не замечали его. Мужчина повторил опыт. И всё тот же результат.

Домой Стенсер пришёл только ранним вечером, волоча неудобную, огромную вязанку валежника. Топор он всё же забрал из леса, ведь не дело разбрасываться такими вещами!

Да, день уж заканчивался, а Стенсер и не подозревал, как много ему предстояло выслушать от домового на свой счёт. Он не догадывался, как старик может злиться и ругаться. Не думал, как самому будет стыдно, за то, что не послушал доброго совета. Всё это только предстояло пережить, — после, когда вернётся домой. А тогда, топая в деревню, мужчина, не смотря на усталость, голод и жажду был горд собой и тем, что он всё же справился.

16

Рядом с домом, обливаясь потом, Стенсер рубил, как умел, валежник. Ему это ну нисколечко не хотелось делать, — слишком уж устал, да только старика подобными отговорками не убедить:

— Ишь, устал... вы поглядите на него! Молодой, а всё туда же, как баба, сопли пускаешь! — не на шутку разозлившись, говорил домовой. — Как добрых советов слушать, так он не может, а как полезное что-то сделать...

И всякий раз, когда Стенсер присаживался, чтобы перевести дух, старик говорил:

— А ну пошёл, дел невпроворот, а он тут время тянет! Ну, пошёл, кому говорено!

Молодой человек слишком уж устал. По временам слабые мускулы сводило судорогой. Дыхание перехватывало, а сам он думал: "Неужели так будет всегда? Я ведь долго не выдержу!"

Домовой позабыл об одной важной детали, — что Стенсер ничего-то не умел в деревенской жизни. Так, выйдя из дома, старик гневно вскричал:

— Ты что делаешь? Что ты делаешь!

Стенсер не знал, в чём оплошал, но уже морально приготовился к нравоучениям, сродни: "Откуда только руки растут?"

— Кто так рубит, а? Вот скажи мне, будь так добр, кто так рубит?

Утирая пот, человек выпрямился. Он только и мог, что пожать плечами:

— Не знаю... а что, рубить тоже как-то правильно надо?

Старик тяжело вздохнул, а после объяснил, что нельзя рубить на весу. Он притащил откуда-то толстое полешко и, поставив, показал, как нужно рубить.

— Мелочёвку можно и так перерубать, но крупные! Кто крупное поперёк рубит? Совсем что ли дурак?

И старик показал, как можно справиться с толстоватыми ветками.

— Понял?

Спустя время, наблюдая за неуклюжей работой, домовой спросил:

— Как ты только в лесу не попортился?

Человек, не прекращая колошматить, ударяя по неопытности в разные места, ответил:

— Так я так, руками да ногами справлялся.

— Чего это так?

— Ну... там птицы и... — человек взглянул на старика, пытаясь продолжать работать и едва не ударил топором себе по ноге.

— А ну положил топор! — вскричал старик.

— Что? — спросил Стенсер не догадываясь, что едва не сделал себе очень больно.

— Топор брось, брось тебе говорят!

Старик вновь взялся объяснять и показывать, но на этот раз не просто смотрел, а ещё и пресекал всякую не точность. И, когда Стенсер пытался отвлечься, домовой свирепел, сквернословил и едва не кидался на него с кулаками.

— Ну что, давай, теперь по-быстрому сложь всё это на место и будем готовить ужин.

"Что? Работать? Опять?" — ужаснулся Стенсер.

Складывать дрова оказалось той ещё морокой, для неопытного-то, человека. Он плошал, старик ругался, но не лез, и указывал, как поправить огрехи. И под ругательные замечания, нисколько не обижаясь, — слишком уж устал, Стенсер постигал сложную науку деревенского быта.

Занимаясь готовкой, он едва не засыпал. А ведь всего-то и нужно было, что вчерашнее разбавить водой да подогреть... только и тут домовой выручил, — не дал спалить ужин.

Едва справляясь с едой, Стенсер мечтательно глядел на свою скромную лежанку. В тот момент она виделась ему самым лучшим дарованием, которое можно только получить. И ни за какие коврижки он бы не променял свои тонкие, но тёплые и колючие одеяла.

После ужина, забравшись под одеяло, Стенсер вспомнил о странных птицах и сказал:

— Эй, Будимир... не спишь?

— Чего тебе? — раздалось с печи.

"У него что, там лежанка? То есть, я сплю на полу, а он, — там, в тепле и уюте?" — и Стенсер попытался разозлиться, но не вышло. Да и печь рядом была такая тёплая, и так хорошо было, что даже обидится не смог, мысленно только добавил. — "Вот ведь хитрец!"

— Помнишь, я говорил тебе о том, что в лесу топором не пользовался? Я, конечно, догадываюсь, почему так случилось. И всё же, может где и ошибаюсь?

— Что ты можешь знать? Давай, говори уже.

Стенсер, запинаясь, рассказал о случившемся, о дятлах и их короле. Рассказал, как они беспокоились, и как их король на него зыркал, когда видели поднятый топор. И как успокаивались, если Стенсер опускал топор.

— Как по-твоему, это ведь всё из-за топора?

— Верно мыслишь... им деревья нужны... они их в обиду не дают. Только если палые там или что-то в этом роде.

— А что бы они сделали, скажем, возьмись я рубить целое, живое дерево?

— Мы бы с тобой сейчас не говорили. Ясно?

"Куда уж яснее!" — подумал мужчина.

— Так значит, если в лес ходить, то лучше без топора?

Глаза у Стенсера слипались, он закрыл их. Раздался звук, как старик тяжело спрыгнул с печи, а после торопливо подбежал к человеку. Мужчина, пересилив себя, раскрыл глаза.

— Ты что, дурак что ли? В лес, да без топора! Совсем одурел без дуры-то?

— А что такого? Так ведь лучше, — вяло отвечал Стенсер.

Старик грозно глядел на уставшего и невнимательного человека. Рассказывал, что в лесу есть звери, которые не прочь полакомиться человеченкой. Говорил много и сбивчиво, а последним его аргументом стало:

— Вот кто к дураку с топором в руках полезет? Чего от него ждать? Да и вообще? У него топор? Нет, не хочу спросить, как из леса выйти, — уж лучше я здесь потеряюсь, чем подойду к нему!

Мужчина хохотнул. Но старик продолжал:

— Без топора в лес ни ногой!

— Если так уж и нужно что-то с собой взять, то буду брать нож.

— Нож! — вскричал домовой, а после говорил с издёвкой. — Нож! Берегитесь, берегитесь, у него нож! Ужас, какой, у него нож!

Спустя пару минут старик со злобой сказал:

— У-у-у, я тебя! Вот только посмей в лес, да без топора, у-у-у!

И уже засыпая, Стенсер сказал:

— Ладно, ладно... я тебя понял.