Зачарованная кровь

Пролог

Трепещущий огонёк едва освещал гнилую избушку без окон. Бородатый старик в углу шустро вязал рыбацкую сеть иглой-челноком, натянув нить на рогатину, вбитую прямо в земляной пол. Он мрачно молчал, лишь изредка бросая осуждающий взгляд на дочь: та всё ещё продолжала караул у низенькой, грубо сбитой кровати. На стенах рядами сушились пучки трав: душицы, малины, пятилистника и черногорки. Потрескивала и коптила свеча на тумбе, добавляя нотку воска к удушливому запаху крови и сладковатому бреду, в котором пребывал непрошенный гость рыбака уже третью ночь.

Сдавленный стон и неприятный булькающий хрип – уже привычные звуки для Эббет. Раны, нанесённые взбесившимся от её пения диким кабаном, продолжали сочиться горячей влагой. Вздохнув, она поменяла примочки на ранах, а затем вытерла испарину со лба своего подопечного. Он вдруг приподнял дрожащие веки, на краткий миг вызвав в сидящей у кривого дощатого изголовья незнакомке прилив сомнений и стыда. Кронпринц с трудом сфокусировал на ней взгляд болезненно горящих в полумраке ярких зелёных глаз.

– Спаси…бо, – сипло прошептал он, безуспешно пытаясь приподняться.

– Тише. Не трать силы. – Сглотнув, Эббет выдавила улыбку и нежно провела кончиками пальцев по его взмокшему виску. Из самих стен послышался голос – будто бы принадлежащий ей, но она не размыкала губ для слов: – Спи…

Кронпринц тут же снова провалился в забытье, откинувшись на жёсткой соломенной подушке. Не тратя драгоценного времени, Эббет достала из-за пояса крохотный пузырёк, капнула на ладонь масло и растёрла его. В воздухе встал насыщенный аромат хвои и первоцвета. Смазанные снадобьем ладони легли поверх слабеющего, бьющегося в лихорадке тела, завёрнутого в уже успевшие пропитаться яркой голубой кровью куски ткани.

Она справится. Должна справиться ради каждого, кто стал жертвой жестокости власти и абсолютно бредовой в беспощадности религии. Вместо стонов кронпринца сейчас молодая колдунья слышала в ушах одно: надрывные крики маленького сына плотника, которого пять лет скрывали от чужих глаз. И всё равно не спасли… Никто и никогда не спасался, если был проклят духами так же, как она сама.

– Ты совершаешь ошибку, – глухо произнёс старик за спиной Эббет, сбивая с нужного настроя.

Она вздрогнула и зажмурилась – так не должно было быть, но вид израненного по её плану наследника династии вызывал не удовлетворение, не сытое довольство мести, а жалость и чувство вины. И всё же отступать поздно. Колесо уже покатилось с обрыва. В обычно мягком тембре прорезались железные нотки уверенности:

– Нет, отец. Я изменю этот мир.

– И погибнешь под его обломками. Оно того не стоит, я не для того так долго скрывал тебя и твои силы, чтобы…

Эббет резко поднялась со табурета и обернулась. Она и сама всё знала без напоминаний: что начала эту игру не ради себя, и что цена будет непомерно высока. Что прямо сейчас взять нож и перерезать горло единственному наследнику трона будет правильным исходом после сотен лет гонений. Справедливой местью за весь магический род, вынужденный прозябать в лесах и болотах. А вместо этого она три дня выхаживала принца и вливала все силы в то, чтобы вернуть ему ускользающую жизнь. И чтобы привязать его к себе безвозвратно: стать центром мира, смыслом вдохов.

Порой настоящие чувства могут то, что неподвластно никакому колдовству. В это Эббет верила свято, и именно этому учила её наставница. Слушать природу, слушать сердце, глубинную интуицию. В этом – настоящий дар духов. И духи должны помочь ей вернуть миру баланс сил.

– Когда я закончу, тебе больше не нужно будет меня скрывать. – Эббет шагнула к отцу и успокаивающе приобняла его за плечи. Старик вздрогнул и выронил челнок: он боялся каждый день, с тех пор как в его лачуге рыбака родилась колдунья. – Никому не нужно будет прятаться, понимаешь? Больше никаких налётов жрецов, никаких рыдающих матерей и кричащих младенцев, никаких костров. У меня есть шанс сделать нечто важное, и моя судьба по сравнению с судьбами тысяч других просто ничтожна.

В пламени свечи, играющем тенями по бревенчатым плесневелым стенам, её взгляд отливал фанатичным блеском. Тираду прервал сдавленный кашель с постели, и Эббет вернулась к работе. Ей предстояло сотворить чудо: то, в которое поверят даже кровожадные жрецы. Чудо воскрешения.

В каждом следующем жесте читалась бесконечная осторожность и нежность, когда её мозолистые пальцы легли на впалый мужской живот, а затем решительно сжались в кулак – словно она старалась ухватить невидимую ускользающую нить и вытащить наружу паразита чужой боли.

Сначала причинить, затем забрать. Но принц всё равно узнает только вторую часть и никогда не поймёт, почему дикий кабан решил превратить его в решето. Зато он будет благодарен ей, и даже больше: юная колдунья, еретичка, станет святой неприкосновенностью. Его даром из рук самой Сантарры.

Старик бросил недовязанную сеть и шаркающими шагами поплёлся к криво сколоченной двери избушки, тихо пробормотав напоследок:

– Боюсь, одной лишь твоей жизни не хватит, чтобы изменить мир. Но ты можешь попробовать.

1.1. Фейнестрель

Холодно. Противный липкий холод, постоянный спутник каждого вдоха, прокатывается по застывшему телу вместе с новым свистящим порывом ветра. Вздрагиваю с закрытыми глазами, но не спешу подниматься с земли, рассеянно поглаживая траву. То, как мелкие соломинки покалывают ладонь, напоминает о важном: болезнь пока не победила, я всё ещё могу что-то чувствовать. Пускай и далеко не всё, чего могла бы пожелать. Даже моим мечтам не суждено сбываться.

– Эй! Тебя уже обыскались! Там приём послов или чёй-то такое, – отдалённым эхом доносится знакомый голос, заставляя распахнуть веки и устремить невидящий взгляд в затянутое пасмурными тучами небо столицы – Велории. Над лугом проносится целая стайка мелких синих птичек: уроки звероведения я успешно прогуливала, так что названия их не помню.

– Иду!

Нехотя махнув тут же повернувшемуся обратно к лошадям Эдселю, глубоко вдыхаю и собираю волю в кулак. Подняться. Заставить кровь снова побежать по венам, через скрип и мурашки. Богиня, как же это трудно! Словно каждая конечность весит как вся белогривая Шитка, мирно пощипывающая траву неподалёку. Ей везёт. Ей не нужно быть для всех нормальной, и даже хуже: идеальной. Безупречной, до каждой пуговки на вельветовом коричневом жилете. Когда единственное, чего по-настоящему хочется – это лечь обратно и больше никогда не заставлять себя шевелиться, думать, анализировать и вновь играть. Каждодневная боль и каждодневный театр… Всего лишь судьба по праву рождения. Та самая, о которой по чистой глупости мечтают тысячи девочек Афлена, самого крупного и процветающего королевства континента.

Быстро попрощавшись с Эдом и наплевав на помятый вид, плетусь через задний двор. От конюшен к замку, вдоль лабиринта пристроек, мимо усыпанных махровыми пурпурными лилиями клумб и кустов бордовых гортензий. Медленно, ведь приходится кивать каждому, кто чинно прогуливается по саду с кружевными зонтиками или дымящимися табаком трубками. Не задумываясь, машинально отвешиваю придворным комплименты и справляюсь о благополучии в большинстве своём безразличных мне людей:

«Доброго дня, Ваша Светлость. Как здоровье миледи?».

«Чудесно выглядите, леди Торнхилл, вам невероятно идут эти серьги».

«Лорд Белларский, рада видеть вас столь цветущим. Похоже, казна пополнилась на круглую сумму после сборов от торговцев Сотселии?».

К тому времени, как добираюсь до дверей приёмного зала, заряд энергии бессмысленно растрачен. Остаётся лишь безразличие и апатия, а за ними скоро придёт раздражение из-за саднящей на лице маски добродушия. Так что спешу разделаться со своей ролью, чтобы можно быстрее вернуться в спальню. Завернуться в мягкую накидку из меха горного барса поверх испачканной травой блузы и наконец-то согреться. Жаль, что летом носить такое на людях было бы странно.

Сминаю перчатки во взмокших, но при этом всегда ледяных ладонях. Успеть привести в порядок растрепавшуюся косу и не пытаюсь – двери передо мной распахиваются, а зычный голос торжественно объявляет:

– Её Высочество принцесса Виола Артонская!

– Кронпринцесса, – шиплю я, откровенно устав поправлять при каждом представлении.

А уточнение кардинальное. Сколько бы ещё наследников ни выносила дражайшая мачеха, беременеющая как крольчиха, наследницей трона всё равно останусь я. И слава святой Сантарре, что по закону половая принадлежность отпрысков короля не имеет значения: голубая кровь есть голубая кровь.

Неслышно скользят по мраморным плитам ботфорты, когда я вхожу в приёмный зал, фальшиво улыбаясь. Тихо поскрипывают любимые штаны из телячьей кожи и покачиваются в ушах унаследованные от мамы сапфировые серьги-полумесяцы. Иду нарочито непринуждённо, будто нет ничего особенного в бледной полупрозрачности моей кожи и белых волосах, нет невидимой божественной длани над головой, которая словно ограничивает и без того скромный рост, заставляя на мир смотреть снизу вверх. Отец приподнимается с подушки на троне, раскинув руки:

– Ви, дорогая моя, наконец-то! Ох, негодница, заставила гостей ждать!

В переводе с елейного: «Маленькая дрянь, где тебя носит, имей совесть!».

Я пересекаю зал под сопровождение преломленных голубоватыми витражами лучей солнца и бликов позолоченных картин древних сражений, выгравированных на стенах. Подхожу к застывшим в прыжке литым барсам у королевского постамента и обнимаю отца за плечи, почти не касаясь. Намеренно не замечаю до официального представления людей из южной делегации, кучкой стоящих почти в центре зала. Ясно, что это очень неформальный визит, раз считается нужным показать великую «дружность» нашей семьи. Коротко киваю мачехе, которая глядит на зелёные пятна моей блузы с таким видом, будто ей под нос сунули ночной горшок.

– Я была на конной прогулке и не знала, что к нам прибудут гости, отец, – сдержанно улыбнувшись, оборачиваюсь к ожидающему внимания незнакомцу в строгом чёрном сюртуке и вопросительно поднимаю бровь.

– Позвольте представиться, граф Анвар Эгертон к вашим услугам, миледи, – плюнув на все церемонии, с лёгким южным акцентом провозглашает гость сам, вежливо склонив голову.

Всего лишь. Будто ему позволено не вставать на колено, всё так же гордо возвышаться посреди зала немалым ростом и сверкать пряжкой на ремне в виде раскрывшей крылья птицы.

– Добро пожаловать… граф, – задумчиво протянув титул учтивости [1], смотрю на невежу внимательнее, судорожно оценивая, что всё это может значить для меня.

1.2.

Заботливые пальцы Маисы скользят по волосам, заплетая пушистые белые пряди в подобие хитроумной короны. Вдыхаю глубже, позволяя себе расслабиться хоть ненадолго. Виски тянет болью после часов над учебниками по военному делу, где я пыталась отыскать наименее кровавый способ наладить ситуацию на границах. В конце концов, с соседней Сотселией осенью всё вышло безумно удачно, записав в мою копилку первый подвиг на службе стране: завершение намечающейся войны за два дня активных переговоров и всего один бой перед ними. Я твёрдо намерена расширять список достижений, чтобы в своё время взойти на трон народной любимицей, – с женщины спрос всегда вдвойне больше, чем с мужчины.

Но сегодняшняя задачка пока что не поддаётся простому решению. Слишком мало мне известно о порядках в Манчтурии, зато верные слуги уже донесли, что прибывшая вместе с Анваром свита из жалких нескольких человек едва ли не боготворит своего сумасбродного графа. Его же подселили в мою северную башню, на этаж ниже: уже совершенно наглое вторжение в моё личное пространство. Не собираюсь даже одну лестницу с ним делить. Всё равно гость не задержится надолго.

– Не понимаю, миледи, – тихо произносит Маиса, так вовремя отвлекая меня болтовнёй от тяжёлых мыслей: за это чутьё и люблю самую умную фрейлину двора. – Он молод, красив, и, по слухам, неглуп и галантен. Да ещё и женат до сих пор не был. Вы же не питали надежды выйти замуж, прости богиня, по любви?

– Нет, конечно. Не настолько наивна и знаю свой долг.

Ловлю своё отражение в зеркале туалетного столика и понимаю, что никакие шелка бального платья оттенка спелой сливы и розовые топазы в ушах и на шее не скроют тоску в глазах. Обречённость.

– Так в чём же дело?

Как бы ей ответить, не сказав главного… После недолгого колебания выбираю из богатого арсенала маску надменной стервы, расчётливой и безразличной. Благо, в своё время меня научили, что правитель – это в первую очередь лицедей.

– Маиса, я не собиралась выходить замуж в двадцать лет и превращаться в бесконечно беременную клушу, как стерва Глиенна. Когда дело дошло бы до наследника, взяла бы в мужья любого баронета помиловиднее, а после рождения потомства отправила бы восвояси, ничего более. Королеве не помешает супруг, если она сама не может возглавить армию или вести переговоры, если её ума не хватает на политику. Но я уверена, что справляюсь с этим сама, и мне даром не нужен никакой лощёный герцог, достаточно палаты преторов в помощь. К тому же… сдаётся, это был спектакль.

Неохотное и несмелое признание, но уж слишком хорошо я знаю повадки отца. И его слабость к вину в День солнцестояния, когда он мог наобещать чего угодно. Так и вижу эти пьяные бредни: «А давайте-ка породнимся, дорогой друг!...»

Маиса в удивлении вздёргивает брови, коротко посмотрев на меня через отражение. В сиянии огней ламп её длинные шоколадные локоны красиво блестят, а яркие миндалевидные глаза прищуриваются в понимании. В отличие от меня она – настоящее украшение двора, особенно когда принаряжается в такие внешне простые, но великолепно сидящие по фигуре кремовые платья.

– То есть, вы думаете, что король попросту сговорился с герцогом Иглейским, чтобы совершить этот брак, а никакого восстания в Манчтурии нет? – удивительно чётко формулирует она мои сомнения.

Вот почему вместо толпы служанок предпочитаю её приятное общество: иначе бы давно отупела, как младшие сёстры, способные только хихикать по углам и обсуждать задницы лордов. Даже порой завидую их беспечности – счастливицам не грозят ни корона, ни решение проблем всего Афлена.

– Именно так. А даже если беспорядки есть, то их вполне можно урегулировать безо всякого брака. Мной снова пытаются манипулировать и подложить какое-то бесполезное тело в мою постель, – уже вполне уверенно заявляю я, сопоставив факты.

– Будто вы сами не можете устроить наличие в постели кого-то достаточно симпатичного, – подмигивает мне Маиса, закалывая причёску шпильками и оставляя изящную витую платиновую прядь на шее.

– Так и есть. За каким болотным духом мне сдался супруг, устраивающий сцены ревности?

Вот это откровенное притворство, но мне уже несколько лет удаётся изображать интерес к телесным радостям: при дворе бы поползли плохие слухи, если бы хоть кто-то понял, насколько половозрелой наследнице плевать на постельные игры и мужчин в целом. Мой врождённый недуг не позволяет вообще получать те удовольствия, о которых фрейлины шепчутся на балах. Я честно пыталась это исправить – как-то позволила одному милому молодому барону себя поцеловать, но не испытала при этом ничего. Ледяная кровь не согрелась и в следующие разы, было просто… мокро и глупо. А хуже всего – чётко улавливать от партнёра, как он скрывает отвращение перед моей холодной кожей и такими же губами. Словно давно бы сбежал, если бы не мой статус.

Но лишний раз говорить о своих проблемах мне не положено, ведь все должны верить в исключительную силу будущей королевы, её способность продолжить династию, в которой сомневаюсь даже я. И ничего не могу поделать с паникой от мысли, что придётся разделить ложе с кем-либо и позволить себя касаться. Если есть шанс оттянуть этот отвратительный день, то приложу для этого все усилия.

Повернув голову, критично смотрю на заколку-бабочку и морщусь:

– Святая Сантарра, они хотят, чтобы сегодня я выглядела как горка сахарного безе? Какая пошлость.

– Увы, миледи, распоряжение Его Величества по поводу наряда было чётким: приторная миловидность. Совсем не ваш стиль и цвет, не к таким малахитовым глазкам. Но сливовый сейчас в моде.

2.1. Добыча

Терпкий аромат чернослива, горько-сладкое ягодное послевкусие на языке. Глоток вина удивительным образом приводит в чувство, и я удобнее устраиваюсь на диванчике в приватном углу, пока граф Эгертон занимает кресло напротив, наполнив свой бокал. Он двигается завораживающе лениво, будто даёт мне лучше себя рассмотреть, но я и без того вижу руки и плечи бойца под строгим сюртуком, напоминающим военный китель. Уверена, что и он Анвару не чужд. Обычно в этом уголку я провожу все балы, в компании Маисы или лорда Белларского – уютно отгороженном от остального зала вазонами и канделябрами, с небольшим круглым столиком для напитков и хоть какой-то возможностью представить, что на макушку не направлены десятки взглядов.

– Признаюсь, я вам благодарна, – неожиданно для меня самой вырываются слова, которые спешно заглушаю новым глотком. Это точно была не я, а какая-то слепая пульсация в кончиках пальцев, не покидающее грудь волнение.

– Так понравилась музыка?

– Не за музыку. За то, что не потащили меня танцевать.

С тяжёлым вздохом кошусь на пары в центре зала, кружащих вальс под светом переливающихся в хрустале огней от люстр. Невольно поджимаю ноги, что вряд ли заметно под длинным подолом. Непременно попрошу Маису сжечь эти туфли.

Анвар хрипло усмехается и закидывает ногу на ногу, с сомнением глядя на вино в своём бокале. Приподняв его повыше, рассматривает лиловую жидкость на свет и только после этого подносит к губам. Вблизи его рука выглядит ещё более пугающе, кожа на ней отталкивающе бугрится. Ближе к запястью выглядит расплавленной и кажется, слишком далеко на предплечье рана не заходила.

Некстати вспоминаю, как эти же узкие губы несколько минут назад касались фейнестреля, выдувая незнакомые будоражащие кровь ноты. От нервов мокнут ладони. Со мной явно что-то не так. Обычно такой невозможно живой я могу себя чувствовать только после хорошей тренировки с Эдселем, когда нагрузка разгоняет заледеневшую в жилах кровь.

– Ваше вино недурно пахнет, но слишком крепкое – на моей родине напитки для праздников призваны развлечь, а не напоить в хлам, – задумчиво тянет Анвар, смакуя вкус, а затем всё же удосуживается посмотреть мне в глаза впервые с тех пор, как закончил играть, и я замираю, не в силах отвести взгляд. – Миледи, я же не безжалостный зверь, каковыми вы, судя по всему, считаете всех темнокожих. С первого мига, как вы вошли в зал, на вашем хорошеньком личике было написано выражение крайнего неудобства, бунтарства и сожаления о потраченном времени. У нас есть поговорка… «ходить в чужих сандалиях». Так вот, заставлять в чужих сандалиях танцевать было бы настоящим варварством.

В лёгком шоке открываю и тут же закрываю рот, теряя дар речи под этим пронизывающим, немигающим взглядом, который будто прожигает кожу. Лопатки сводит от напряжения и лихорадочных попыток понять, как он узнал, что мне жмут туфли, и что раздражает холодная ткань платья, а ошейник из топазов хочется содрать…

А может, и не знает. Может, я недостаточно хорошо научилась прятать чувства, и всё неудобство нарисовано на лице. С комком в горле совладать удаётся не просто.

– Удивительно точная поговорка. Но я не считаю темнокожих зверьём.

– Ваша реакция на нашем знакомстве была мне совершенно ясна, Ваше Высочество. «Грязной крови не место рядом с голубой» – это не мои слова.

– Это… было сказано на эмоциях, – нехотя признаюсь я, чувствуя необходимость извинений, но всё же не желая терять гордость. Не уверена, что ведёт меня сильнее: просьба отца, желание растопить в глазах Анвара ледяную изморозь или же уроки дипломатии. В сомнении покусав губу, всё же решаюсь навести мосты понимания. – Граф Эгертон, вы далеко не первый, кого мне пытаются навязать в мужья. Три года, едва достигла зрелости, я только и знаю, что сочиняю вежливые отказы и поводы. К слову, мир с Сотселией подписан на условии, что когда Иви подрастёт, то станет женой их кронпринца…

– Я прекрасно это знаю. Вы не захотели торговать собой и продали им малолетнюю сестру, глубоко наплевав на очередное кровосмешение между правящими династиями, – Анвар вдруг перебивает мои откровения и салютует бокалом, нисколько не поменяв вежливо-отстранённой маски. – Тем лицемернее выглядит ваш отказ в нашем союзе, ведь теперь речь о гражданской войне, которая вот-вот начнётся.

– Наш брак – далеко не панацея от этой проблемы. Если бы вы оказали мне поддержку при отце, я бы могла взять командование королевским войском, и общими усилиями мы бы подавили…

– Миледи, ваша наивность даже не забавна. Над глупостью Иви можно умиляться, но от кронпринцессы я ждал куда большего, – он откровенно усмехается этим слабым попыткам, и я чувствую, как его взгляд скользит по моим скулам, шее, выступающим косточкам ключиц и линии корсета, стягивающего грудь. Будто гладит, вызывая колкие мурашки. – Вы не можете не понимать, что такое Манчтурия. Это бесконечные пески и глиняные города в оазисах, это набеги диких волайских племён с границ, от которых мы защищаем веками весь Афлен и, по сути, весь континент. Это иной уклад жизни, другая вера и другое отношение к женщинам. Даже до глупости самоуверенным кронпринцессам, за которыми тянутся сплетни и о которых слагаются легенды.

Неожиданный поворот для столь вдохновлённой речи. Но я кожей ощущаю интерес графа и студнем застывший между нами вопрос о моём происхождении. Смешно – он явно ожидает, что я повторю весь бред, который про меня насочиняли в народе с подачи кассиопия и отца. Вместо этого пробую прощупать, что конкретно известно ему:

2.2.

Двор короля – это не просто замок, а целый город в городе, где у каждого свой строго обозначенный угол. Ощетинившиеся зубчатые стены из цельного камня не пропустят врагов, пышные яблоневые сады и резные беседки дадут тень для прогулок аристократам. Цитадель, южная и восточная башни соединены галереями. В это время года их балюстрады, выполненные в форме стоящих на задних лапах барсов, уже окутаны благоухающими розами. Витые лестницы, мраморные постаменты, статуи Сантарры и хрустальные люстры положены парадным помещениям, моя же северная башня, всегда стоящая в стороне от общего оживления, привычно одинока.

Но я люблю свою комнату. Научилась любить это смиренное уединение. Высокий стеллаж с редчайшими книгами и стоящую напротив широкую постель с небрежно откинутой в сторону голубой вуалью балдахина, заполненный письменными принадлежностями дубовый стол в углу и шкаф красного дерева, забитый самыми густыми мехами и официальными синими мантиями с оторочкой из серебристой волчьей шерсти. Оставленный на спинке стула байковый халат и мягкие тапочки под ним. На туалетном столике в ровный ряд составлены инкрустированные опалами шкатулки с заколками, подвесками, серьгами и брошками. Рядом – большой камин, горящий и в летние ночи. Его пламя отражается в зеркале и бликует таинственным блеском.

Место, где мне тепло. А сегодня… душно.

– Что с вами? – обеспокоенно спрашивает Маиса, закончив расшнуровывать тугой корсет и коротко приложив тыльную сторону ладони к моему лбу. – Вы обычно куда холодней, не простыли? У вас будто жар.

– Нет, – глухо отвечаю я, с наслаждением выпутываясь из нелепого платья. – Это просто… вино. Мне лучше лечь сегодня пораньше.

Вино, как же. Я и выпила всего половину бокала. Вот только мне действительно непривычно жарко: даже переоблачившись в тонкую сорочку, не получается вдохнуть как следует. Каждое касание к самой себе оставляет след, словно кожный покров невозможно истончился. И прореха эта растёт от запястья, которого касался Анвар. Словно всё ещё хранит искрящее тепло его пальцев.

Пока Маиса развешивает в шкафу одежду, подхожу к столу в углу спальни и рассеянно наливаю в стакан воды из медного кувшина, стоящего рядом с вазой, наполненной антилийскими фруктами. Но жажда остаётся, нет – она нарастает, как и приятные импульсы в животе. Не понимаю их природу и сильней напрягаю бёдра, будто это может погасить странные ощущения.

Да что это всё значит, в самом деле? Какая-то лавина незнакомых реакций, подминающих меня без возможности снова собрать мысли воедино.

– Маиса, можешь, пожалуйста, оставить открытым балкон?

– Конечно. Миледи, вы точно здоровы? Позвать лекаря?

Она удивлённо смотрит на меня, но после короткой заминки пожелание исполняет. Да, с моей-то уникальной способностью мёрзнуть рядом с зажжённым камином просьба о прохладе выглядит дико. Вдыхаю поток освежающего ночного воздуха и принимаюсь распутывать причёску, освобождая длинные пряди. Они волнами спадают и щекочут ключицы, из-за чего дыхание то и дело прерывается. Я словно бежала без остановки, только эта тяжесть в мышцах куда… приятнее.

– Спасибо, не нужно. Я просто… прилягу. Спокойной ночи, – мягко спроваживаю я фрейлину, пока она не задалась ещё большими вопросами.

Она слишком проницательна, и точно может заподозрить лишнее. Пусть я ей доверяю абсолютно, но не до такой степени, чтобы судачить о том, как южанин-граф предполагает мою связь с магией. За такие разговоры при дворе и впрямь можно заплатить слишком дорого.

– Добрых снов. – Робко улыбнувшись, Маиса подхватывает приговорённые к сожжению туфли и покидает комнату, прикрыв за собой двустворчатую дверь.

Свистящий выдох. Бросив попытки распутать косы, хватаю кувшин и пью воду прямо из него, пытаясь смочить саднящую сухость в горле. Бесполезно. Вода отвратительно тёплая. Зло покусав губы, подбегаю к камину, утопая босыми пятками в густом ультрамариновом ковре, и выплёскиваю остатки воды на огонь. Пламя затухает с шипением, заполняя комнату дымом, который уносится через распахнутую балконную дверь в сад. Почему мне всё ещё жарко?! Болотные духи, мне никогда в жизни не бывает жарко! Прикладывая ладонь ко лбу, собираю капли испарины и смыкаю веки, пробуя восстановить прерывающееся дыхание…

Насмешливые прозрачные глаза, в которых золотым хороводом сияют огни бального зала. Они врезаются в сознание острым копьём, вышибая опору под ногами. Колкая дрожь волной пробегает по телу, скапливается внизу живота и нестерпимо тянет. Воздушная батистовая сорочка скользит по бедру, от чего становится ещё хуже. Колени подгибаются, и я с трудом доползаю до кровати, рухнув на неё поверх одеяла.

– Болотные духи…

Снова вспышка. Теперь это музыка, каплями дождя осевшая на теле и медленно стекающая по позвонкам, отчего я чувствую себя как струна – натянутой до предела. Хочется раздеться, содрать с себя собственную кожу, которая саднит даже при соприкосновении с постельным бельём, но я упрямо сжимаю челюсти и зажмуриваюсь. Что бы со мной ни происходило, это нереально. Помешательство, наваждение…

Древесный запах еловой смолы и свежескошенной травы. Стон в подушку, заглушаю порочный звук, чтобы не услышала стража в коридоре. Участившийся пульс бьёт где-то в горле, жар нарастает, и я сама не замечаю, как проваливаюсь в забытьё – не то сон, не то горячечный бред, не то… грёзы?

Бугристая от ожогов тёмная рука ложится на плечо, мягко скользит к линии ключиц. Моё тело льнёт к ней, будто глина в ладони гончара – само желает обрести форму. Длинные обожжённые пальцы касаются груди, выписывая незнакомые узоры. Не дыша, смотрю в подчиняющие глаза, и от одного только искрящего в них вожделения между ног усиливается покалывание. Он придвигается ближе, рывком притягивает к твёрдому торсу. Терпкий древесный аромат щекочет горло. Кончиком носа, игриво скользит вдоль скулы, и я жалобно выдыхаю:

3.1. Магия

Цокот копыт по мощёной улице приятно отдает в живот. Мне десять, и я уже уверенно держусь в седле, наслаждаясь прогулкой по Велории и видом кирпичных домов плотной рядовой застройки, покрытых плетьми жёлтых и алых роз. Даже пара стражников за спиной не могут омрачить солнечного дня. С шумной ярмарки, куда мы и направляемся, доносятся запахи печёных яблок и свежего хлеба.

Как же приятно выбраться из замка! Сменить платья на брюки и нетерпеливо ёрзать в предвкушении замечательного выступления бродячих карликов, шутов и моих любимых акробатов в пёстрых нарядах.

И тут сверху, с балкона, летит вниз нечто неясное, закутанное в тёмную ткань. Безвольным мешком падает передо мной, вызвав ледяную оторопь. Жуткий, пробирающий до дрожи хруст…

– Ваше Высочество! – вскрикивают стражи, тут же выхватив мечи и направляя своих лошадей вперёд, закрывая меня собой, но полностью лишить обзора не могут, а опасности и нет.

Только изломанное женское тело на брусчатке, от которого не могу отвести глаз, в немом потрясении смотря на собирающуюся под размозженным черепом багряно-чёрную лужу. Ворох тряпья и безвольно откинутая в сторону рука.

– Белинда! Ох, нет! – Из дома напротив выбегает сухонькая старушка и бросается к телу, убирает с застывшего лица покойницы спутанные рыжие волосы.

Я всё ещё не могу шелохнуться, а из-за спин стражников плохо видно, но яркий цвет прядей вбивается в память так же, как удушливый запах смерти. Страшно и холодно. Мне всегда холодно, но сейчас отчаянно хочется прижаться к кому-нибудь тёплому и надёжному.

– Пошли вон, стервятники! – вопит старуха, вскинув голову в отчаянном бешенстве и замахнувшись на беспокойно заржавших лошадей. – Убирайтесь, пока не пришла толпа и не забила вас камнями за это!

– Леди, при всём уважении – несчастная покончила с собой, – огрызается тот страж, что стоит ближе ко мне.

– После того, как ваши кхорровы жрецы сожгли её сына, сведя Белинду с ума. Прочь!

– Ваше Высочество, нам правда лучше уйти…

Открываю глаза, чувствуя ломоту в каждой кости. Это привычное ощущение, но сегодня к нему добавляются саднящие содранной кожей запястья и головная боль от неожиданно чёткой картины из детства. Прекрасно помню ту рыжеволосую леди, она давно стала визитёром моих кошмаров, и вчерашние слова Анвара вновь привели покойницу в мои сны.

Не спеша позвать Маису, рассеянно поднимаюсь с кровати и накидываю толстый халат, но мне всё равно холодно и вдобавок больно шевелиться. Будто слышу скрип собственных заледеневших внутренностей. Это всё ночь без зажжённого камина: кажется, что и без того бледные руки готовы покрыться инеем, а застоявшиеся мышцы сводит, будто сжатые тисками. Впервые мой недуг находит определение, но слова «не-живая» принять попросту страшно. Вздохнув, засовываю ступни в меховые тапки и бреду на балкон, к занимающемуся на небе рассвету. Я пытаюсь не думать о вдохновлённо горящих глазах безумного графа – сожри его болотные духи – но это тёмное лицо не собирается покидать сознания. Анвар плотно там обжился и уже расстилает ковёр для уюта. Неприятно ноет царапина у ключицы от серебряного когтя.

Медные перила окутаны плетьми благоухающих благородных голубых роз. Нежный запах и свежесть летнего утра выветривают воспоминания о металлическом привкусе крови из дурного сна. Из воспоминания о том, как я в рыданиях вернулась в замок и полетела к отцу, надеясь на успокоение. Но ему было некогда – или неприятно – меня обнимать. Всегда было недосуг, и я с десяти лет научилась утешать себя сама.

Закутавшись в халат, подхожу ближе к краю балкона и в смятении смотрю на край поднимающегося из-за гор солнца, рассеивающего туман над Велорией. Я люблю столицу, эти ровные кирпичные дома с синей черепицей, стены крепости с вкраплениями лазурита и площадь для гуляний. Гордость севера: рудники, обеспечивающие железом и драгоценными металлами весь континент, и бескрайние таёжные леса, богатые зверьём. С высоты башни королевского дворца, вопреки канонам построенного не в центре, а на окраине, город как на ладони, и, несмотря на ранний час, уже видно начинающуюся суету нового дня, муравьями снующий народ. Открывающий ворота рынок, пёстрые одежды торговцев, прибывших из-за самого Багряного моря, золочёный шпиль храма Сантарры…

Нервно сглатываю, снова ощущая волну холода, прошедшую дуновением воздуха по щиколоткам и крадущуюся вдоль тела болезненными иглами. Жрецы в своих белых рясах теперь кажутся палачами. В скольких смертях они виновны? Сколько людей защищали своих детей от их рук и погибли? Мне нельзя считать. Нельзя об этом думать в непозволительном ключе. В десять лет учителя рассказали мне историю – не только Афлена, но и Сотселии, и заморской Тиберии, и других далёких стран – историю бесконечной войны и тирании. Когда-то миром правили маги, сделав из простых людей рабов своих прихотей, а из священных династий, детей Сантарры – марионеток на троне. Но со временем магов стало рождаться всё меньше, пока их количество не позволило людям сбросить оковы и построить новое общество. Не допустить, чтобы зараза вновь поглотила оба континента и острова между ними – вот, в чём главное предназначение жрецов. Всегда верила в эту правду до сегодняшней ночи.

Выходит, я дышу только потому, что моя мать – та самая вредоносная язва…

Чувствую себя предателем, червём в сердцевине самого зрелого на вид плода. Тошно до комка в горле, и я хватаюсь за перила, не замечая, что сжимаю их вместе с плетью розы. Шипы впиваются в ладони, и хочется причинить себе ещё больше боли, доказать, что я не рождалась мёртвой, и что Анвар просто полоумный лжец. Меня убеждали, что чудо моего выживания – милость Сантарры, а не её злобного братца. Но горькая правда в том, что по одной капле моей крови маг увидел больше, чем видела даже постоянно находящаяся рядом Маиса, чем все слуги и родной отец. Что мне попросту нельзя возлежать на подушках подобно сёстрам, ведь без тренировки тело будет продолжать ныть, как сейчас. Чтобы жить без боли, кровь приходится разгонять. Как заявил Анвар, её двигает только отданная мне магия мамы.