Загробная любовь или дело лесной девы

Глава 1. Первая кровь

Милава сидела на своем любимом камне у самой воды, наблюдая, как первые лучи солнца окрашивают гладь пруда в розовые и золотые тона.

Утренний туман еще стелился над водой, но уже начинал рассеиваться под теплым дыханием рассвета серпня.

Она расчесывала длинные волосы костяным гребнем, чувствуя, как каждая прядь откликается на близость родной стихии.

Год назад, когда Милава была еще простой девицей из деревни, что расположилась в полуверсте отсюда, она и не знала, что станет неотъемлемой частью этих вод.

Теперь же пруд был ее домом, ее телом, ее душой. Она ощущала каждую рыбешку, что скользила в глубине, каждого водяного жучка на поверхности, каждый корешок ивы, что тянулся к влаге.

Такова была природа мавки — слиться с водой воедино, но сохранить разум и память о прежней жизни.

У противоположного берега, среди густых камышей, виднелось что-то странное. Нечто бледное и неподвижное, что не вписывалось в привычную картину утреннего пруда.

Милава нахмурилась, вглядываясь в туманную дымку. Сердце — если у мавок есть сердца — учащенно забилось.

Соскользнув с камня, она бесшумно вошла в воду. Теплая вода приняла ее, словно объятия матери, и Милава поплыла к странному пятну, почти не нарушая глади.

Чем ближе она подбиралась, тем яснее становились очертания.

Тело. Женское, молодое. Девица лежала на спине среди поникших стеблей, раскинув руки, словно хотела обнять весь мир.

Бледная кожа, светлые волосы, разметавшиеся по воде... Милава узнала ее — Дарья, дочь кузнеца. Всего восемнадцать зим, весела и смешлива, мечтала выйти замуж за сына мельника.

— Несчастная... — прошептала Милава, подплывая ближе.

Но чем внимательнее она рассматривала тело, тем больше странностей замечала. Дарья не была просто утопленницей.

Ее платье, хоть и промокшее, лежало слишком аккуратно — не так, как бывает при борьбе с водой. Руки чисты, без следов царапин от камышей.

И странно — вода вокруг девицы была такой прозрачной, без той мути, что обычно поднимается.

Милава осторожно приподняла одну руку мертвой. На запястье виднелся тонкий порез — аккуратный, словно ниточкой прочерченный.

И еще один на шее, чуть ниже уха. Милава повернула голову Дарьи и вздрогнула.

На бледной коже проступали едва заметные знаки. Резы образовывали какой-то узор — не случайные царапины, а что-то нарочное.

Милава не понимала их значения, но почувствовала нутром — в этих знаках таится что-то недоброе.

— Кто же тебя так изувечил, девонька? — прошептала она, аккуратно опуская руку мертвой обратно в воду.

И тут ее поразило самое странное. Крови совсем не было. При таких порезах должна была остаться хоть какая-то муть в воде, хоть какие-то пятна на камышах.

Но все было чисто, словно Дарью только что осторожно положили сюда.

Милава нахмурилась. Что-то здесь было не так, но она не могла понять что именно.

Воспоминания нахлынули волной, болезненной и яркой. Год назад в Русальную неделю. Ее собственный отец тащил ее к этому пруду, крепко держа за руку.

— Кто мне старость скрасит? Ты — моя дочка, мне и служить должна! Не выйдешь замуж за того паренька, не уйдешь из дому! Останешься со мной навсегда! — шипел он ей в ухо.

Милава сопротивлялась, умоляла, но батюшка был непреклонен.

Перед самым прудом он остановился, глянул ей в глаза и прошептал:

— Некрещеную девку утопить — в мавку обратить. Будешь жить в кадушке у дома, в избу приходить станешь. Полы мыть, печь топить, за мной ухаживать.

И толкнул ее в темную воду.

Милава помнила, как боролась, как пыталась развязать путы, как легкие жгло от недостатка воздуха. А потом... потом пришла тишина.

Странная, почти блаженная.

Очнулась она уже мавкой. Духом, привязанным к месту смерти.

Через девять дней пришел отец к пруду.

— Милавушка, дочка, домой пора! Работы много! — позвал он с берега.

Милава вышла из воды, прекрасная и влажная, с длинными волосами и улыбкой на губах. Отец обрадовался, протянул руки...

А она схватила его и потащила в глубину.

— Хотел, чтоб я тебе прислуживала? — шептала она, держа его под водой. — Хотел, чтоб навеки твоей была? Что ж... теперь ты навеки обо мне забудешь!

Милава топила его медленно, смакуя каждую секунду его ужаса, каждый его всхлип, каждую мольбу о пощаде.

Батюшка ее не обратился духом, а стал лишь мертвецом на дне пруда.

Матушка не пережила пропажи мужа и смерти дочери. Слегла, зачахла за месяц.

Первые дни были мукой — Милава не понимала, что с ней случилось, пыталась вернуться в деревню, но люди ее не видели.

Только дети иногда показывали пальцем на пруд и шептались о «белой тетке», что живет в воде.

Глава 2. Лесовик

Милава провела весь день в беспокойных раздумьях, но к вечеру странное беспокойство из-за утренней находки сменилось желанием поделиться впечатлениями с единственным другом.

Дубрав всегда умел развеять ее печали своей неунывающей натурой.

Выйдя из воды на прибрежную поляну, Милава ощутила, как теплая земля ласкает босые ступни.

Вечерний воздух был напоен ароматами луговых трав и древесной прохлады, а в небе разливались золотые отблески заката.

Такие моменты всегда напоминали ей, что смерть не конец — просто иная форма бытия.

Дубрава встретила ее привычным шепотом листвы. Милава легко шла по тропинке, известной лишь духам, наслаждаясь переходом между двумя мирами — водным и лесным.

Здесь каждое дерево дышало мудростью веков, а солнечные лучи играли в кронах, как золотые рыбки в зеленых волнах.

— Дубрав! — позвала она, и голос ее зазвенел колокольчиком среди стволов.

— Сестрица! — раздался смех, и из дупла древнего дуба выскочил высокий зеленоволосый юноша в одежде из мха и листьев. — Соскучилась?

— Конечно! — ответила Милава, обнимая его. — Братец, странную вещь видела сегодня

— Рассказывай, — Дубрав уселся на замшелый пень, похлопав рядом. — Только не говори, что опять рыбаки сети в твоем пруду растянули.

— Хуже. Мертвую девицу нашла.

Лицо лешего стало серьезнее.

— Утонула бедняжка?

— Не знаю... — Милава покачала головой. — Что-то там не так было. Порезы странные, крови нет, а платье словно кто аккуратно разложил. Голову ломаю — что бы это значило.

— Милава, — мягко сказал Дубрав, взяв ее за руку, — не наше это дело. Люди сами разберутся с людскими бедами.

— Ты прав, — вздохнула Милава. — Просто не могу выбросить из головы.

— Тогда развеем твои печали! Пойдем обратно к воде — я тебе новую песню лесную спою, которую ветры принесли.

Они вернулись к пруду, когда солнце уже золотило водную гладь. На дальнем лугу паслось стадо, а рядом с коровами сидел молодой пастух.

Русые волосы развевались на ветру, а профиль выглядел благородно в лучах заката.

— Ого, красавец! — заметил Дубрав, прячась за ольхой. — Не видел такого прежде. Новенький пастушок.

— И что с того? — Милава старалась говорить равнодушно, но взгляд невольно задерживался на незнакомце.

— А то, что ты на него пялишься, как сова на мышь, — захихикал леший. — Иди поговори с ним!

— Зачем мне с чужим мужиком говорить?

— Повеселимся, поиграем с ним немного! — беззаботно махнул рукой Дубрав.

Милава хотела возразить, но в глубине души понимала — Дубрав прав. Год затворничества научил ее ценить покой, но сердце все еще помнило сладость человеческого тепла.

Приняв человеческий облик, она ступила на луг. Волосы потемнели до черного, кожа приобрела живой румянец, а в глазах заиграл человеческий огонек.

Мокрая рубаха высохла, и Милава выглядела как обычная крестьянская девица.

При виде молодого мужчины память на миг вернула образ первой любви, что так болезненно кончилась.

Данила, ученик кузнеца. Сильные руки, добрая улыбка, честные серые глаза. Работал в кузнице, потому от одежды всегда тянуло дымом.

Он дарил ей цветы, водил на весенние гулянья, шептал о любви под звездами. А потом... потом случилась та ночь на Купалу, когда Милава отдалась ему в березовой роще за деревней.

— Будешь моей женой, Милавушка? — спросил он, держа ее в объятиях.

— Буду, — шептала она, чувствуя себя счастливейшей на свете.

Они планировали свадьбу на осенние святки. Данила уже договаривался с ее отцом о приданом. Милава вышивала рушники, готовила сундук с добром.

Казалось, жизнь только начинается.

А потом отец узнал об их близости. Взбесился, обозвал дочь блудницей, запретил выходить из дома. А через неделю утопил ее в пруду.

Данила пришел к ее могиле только раз — когда хоронили. Постоял, поклонился и ушел. А через месяц Милава видела его с другой девицей.

Они смеялись, держались за руки. А потом была их свадьба.

Память жгла, как крапива. Милава стиснула зубы, заставляя себя думать о настоящем.

Пастух поднял голову, услышав шаги, и замер, словно пораженный молнией. Глаза его расширились, он поспешно поднялся, расправляя плечи, и даже пригладил волосы.

— Добрый вечер, — сказала Милава, подходя ближе.

— И... и тебе доброго, красна девица, — чуть запнувшись, ответил он, явно стараясь говорить увереннее. — Святослав меня зовут. А ты... откуда? В наших краях таких красавиц не встретишь.

Милава почувствовала, как щеки загораются. Комплимент прозвучал не грубо, а с мягкой галантностью.

— Милавой меня зовут. Из деревни. Гуляю вот.