Заклятье алого витража...

В часовне рода де Вир, где последний луч луны всегда падал на один и тот же витраж — алый, с изображением падшей святой, распростёртой в экстазе, — ждала графиня Изабелла.

Её платье было цвета запёкшейся крови, корсет стянут так, что рёбра проступали под кожей, как клавиши забытого органа. Волосы — чёрный водопад, рассыпанный по плечам, глаза — два осколка оникса, в которых отражался только голод.

Проклятие рода было простым и жестоким: каждая женщина де Вир могла кончить лишь тогда, когда витраж оживал — когда кровь девственницы (её собственная или чужая) смешивалась с её собственной влагой на холодном камне алтаря. Но с каждым поколением девственниц становилось всё меньше, а жажда — всё сильнее.

Он явился в полночь — не рыцарь, не священник, а просто тень в плаще цвета воронова крыла. Капюшон скрывал лицо, но она узнала его по запаху — старое дерево, железо и что-то металлически-сладкое, как кровь на языке.

«Ты пришёл за платой,» — сказала она, голос низкий, почти мужской от долгого молчания.

Он не ответил. Просто подошёл и одним движением сорвал с неё корсет — шнурки лопнули, как сухие жилы. Грудь вырвалась наружу, соски уже стояли, тёмные, как ягоды боли. Он не коснулся их — вместо этого прижал её спиной к алтарю, так что холод камня впился в лопатки, а витраж над головой окрасил её кожу в алый.

Его рука скользнула вниз, под юбки, пальцы нашли её — уже мокрую, набухшую, готовую. Но он не вошёл. Вместо этого он достал тонкий кинжал — лезвие блеснуло в лунном свете, как осколок луны.

«Кровь,» — сказал он тихо.

Она не дрогнула. Сама подставила запястье. Он резанул — неглубоко, но достаточно, чтобы рубиновая струйка потекла по белой коже. Она поднесла руку к губам, слизнула каплю — солёный, металлический вкус смешался с её собственной влагой, когда его пальцы наконец проникли внутрь, медленно, мучительно медленно.

Кровь капала на алтарь. Витраж задрожал. Святая на стекле начала шевелиться — её губы приоткрылись, глаза закатились в экстазе.

Он вошёл в неё одним толчком — резко, до конца, заставив её выгнуться и закричать. Движения были ритмичными, тяжёлыми, как удары колокола в пустом соборе. Каждый толчок сопровождался новой каплей крови, стекающей по её бедру, смешивающейся с её собственной влагой на камне.

Витраж ожил полностью — святая на стекле извивалась, её рот открывался в беззвучном крике, руки тянулись к Изабелле, словно желая разделить наслаждение.

«Кончай,» — прошептал он, входя глубже, быстрее, пальцы другой руки нашли её клитор и сжали — не нежно, а властно, почти больно.

Она закричала — звук разнёсся по часовне, смешался с треском стекла. Витраж лопнул изнутри — алые осколки посыпались вниз, как кровавый дождь, но не ранили. Они падали на её кожу, таяли, впитывались, оставляя горячие следы.

Оргазм пришёл как удар молнии — тело сжалось вокруг него, мышцы внутри пульсировали, сжимая, выжимая, не отпуская. Она кричала, пока голос не сорвался в хрип, а потом просто дрожала, прижатая к алтарю, пока он не излился в неё — горячо, глубоко, заполняя до предела.

Когда всё стихло, витраж был пуст — только чёрные прожилки трещин на стекле.

Изабелла открыла глаза.

«Проклятие сломано?» — спросила она тихо.

Он провёл пальцем по её губам, оставляя след крови.

«Нет. Оно только начало питаться по-настоящему.»

И часовня снова погрузилась в тишину — до следующей луны...

Конец.