Заманчивый Ветер

Глава первая. Начало истории.

«Многие мечтают о небе с детства. Я же не мечтал — я за него цеплялся. Моё детство было серым пятном в стенах приюта: ни лиц, ни имен, ни тепла родительских рук. Я был один против всего мира.

Жизнь била меня наотмашь, проверяя на прочность, но каждый раз я поднимался. В двадцать восемь я стал лучшим выпускником Академии ВВС. Когда я надеваю форму, мое прошлое стирается. На базе Эдвардс не спрашивают, кто твои родители. Там спрашивают, сможешь ли ты укротить стальную птицу на пределе её возможностей. Я смог. Я ушел в «лучшие из лучших», и теперь мой дом — это кабина истребителя и бесконечный горизонт над пустыней Мохаве».
Мой страх всегда следовал за мной по пятам. Не страх высоты или смерти — я боялся стать никем. Боялся раствориться в серости приютских стен, из которых когда-то вышел. Время летит и мне скоро стукнет тридцать, и всё, что у меня есть — это мой позывной и сталь в мышцах. Мое тело было высечено годами изнурительного режима, бесконечных взлетов и перегрузок. Я разучился быть нежным. Я не готов к семье, потому что сталь не умеет обнимать — она может только держать удар.

Сегодня я на авиабазе Эдвардс. Меня ждала взлетная полоса, уходящая в марево пустыни. Мой полет начнется через несколько минут. Я готов встретить этот ветер. Я готов лететь туда, где зарождаются звезды, потому что только там, на пределе, я чувствую, что я жив.
Я шел по раскаленному бетону аэродрома, и звук моих ботинок терялся в далеком гуле других двигателей. Мой F-22 «Раптор» замер в ангаре, похожий на хищную птицу из черного титана.
Я поднялся по приставной лестнице и скользнул в тесную кабину. Здесь пахло озоном и сухим теплом электроники. Я занял свое место, пристегивая пятиточечные ремни безопасности — они сдавили грудь, напоминая, что в небе я принадлежу этой машине, а не себе.
Я щелкнул тумблером аккумулятора. Панели приборов ожили, вспыхнув изумрудным светом трех огромных ЖК-дисплеев. Система начала самодиагностику, тихо попискивая в наушниках шлема.
Мой палец лег на переключатель запуска правого двигателя. — Эймс, это Тень. Запрашиваю запуск первого, — мой голос в эфире был сухим и ровным.
Раздался нарастающий свист турбины. За спиной проснулся зверь. По фюзеляжу прошла мелкая дрожь. Когда стрелка оборотов достигла нужной отметки, я запустил левый двигатель. Теперь я слышал не свист, а низкий, утробный рык двух двигателей Pratt & Whitney F119.
Я пошевелил ручкой управления. Огромные хвостовые кили за моей спиной послушно качнулись, разрезая воздух. Фонарь кабины — тяжелое стекло с золотистым напылением — плавно опустился, отсекая все звуки внешнего мира.
Теперь я был в вакууме. Только мое дыхание в маске и мерный гул сорока тысяч лошадиных сил за спиной. Я вывел РУД (ручку управления двигателем) вперед, и многотонная машина медленно выкатилась из тени ангара на ослепительное солнце пустыни Мохаве.
— Тень, взлет разрешен. Ветер заманчивый, встречный, десять узлов.
— Принял, — ответил я, чувствуя, как сталь внутри меня входит в резонанс со сталью истребителя. — Ухожу на высоту».
Я провёл в небе почти 70 минут, это почти больше часа, за это время я дико уставал будто загружал пять тонн угля.
Тело и мой разум явно уставал и я уже хотел вернуться на базу. Надо не много передышки до завтрашнего дня.
Гул двигателей начал стихать, превращаясь из яростного рева в тонкий, едва уловимый свист. Я чувствовал каждую мышцу своего тела. Перегрузки в девять единиц не проходят бесследно: сосуды в глазах лопаются, а позвоночник словно впрессовали в кресло. Мои пальцы, всё еще лежащие на РУДах, слегка подрагивали — это был чистый адреналин, который теперь медленно превращаясь усталость.
Я подвел машину к ангару и зажал тормоз.
— Эдвардс-вышка, это Тень. Задание выполнено. Двигатели выключаю, борт на стоянке, — голос звучал хрипло. Кислородная маска оставила на лице глубокие вмятины.
— Принято, Тень, — отозвался диспетчер, и в его голосе послышалось редкое для службы тепло. — С возвращением на грешную землю, Элрой. Техники говорят, ты сегодня выжал из «птицы» всё, что можно. Отдыхай. Завтра в 08:00 разбор полетов.
— Понял. Конец связи.
Потом откинул фонарь кабины. В лицо ударил сухой, обжигающий воздух пустыни Мохаве. Он пах разогретым бетоном, жженой резиной и свободой. Выбрался я с трудом из тесной кабины, чувствуя, как противоперегрузочный костюм, наконец, перестал сжимать моё тело.
Спускаясь по лестнице, и мгновение ноги коснулись земли. Как не странно, но мир качнулся — так бывает, когда ты слишком долго был богом в небе, а теперь снова стал обычным человеком. А я больше хотел быть богом, чем смертным. Возможно там я ощущал себя другим чем здесь быть не живым.

Едва мои ботинки коснулись бетона, тишину ангара разорвал знакомый голос.
— Ты был прекрасен, черт возьми! Трюк на вертикали… я думал, у меня самого позвоночник в трусы осыплется, пока я смотрел на это с вышки!
Это был Рон. Мой напарник, мой брат по небу и, пожалуй, единственный человек, которому я позволял подходить к себе ближе, чем на дистанцию выстрела. Нас объединяли только узы высоты, но в этой стерильной военной жизни этого было достаточно, чтобы стать родными.
— Перестань, Рон, — я стянул шлем, чувствуя, как влажные волосы липнут ко лбу. — Это был обычный тест на устойчивость. Ничего особенного.
— Не ломайся как девчонка из паба, Тень! — он хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял на ногах после перегрузок. — Слушай, погнали сегодня вечером за пивом, а? Познакомлю тебя со своими подружками. Хватит тебе киснуть в своей берлоге.
Я устало потер переносицу.
— Рон, мы с тобой никогда не женимся и не найдем свои «половинки», пока будем только пить пиво и смотреть футбол по выходным.
— Вот увидишь, я женюсь, брат! — он расплылся в белозубой улыбке, поправляя свою кепку. — Скоро. Совсем скоро.
— Это мы еще увидим, — я хмыкнул, направляясь к раздевалке. — А пока ты только и делаешь, что обжимаешься то с одной, то с ее подругой… как ее там?
— Жаклин, — мечтательно подсказал он.
— Да, Жаклин. Вот и с ней ты позавчера так «обнимался», что засосы на твоей шее до сих пор светятся, как габаритные огни на взлетке.
— Ай, перестань ворчать! — Рон шутливо толкнул меня локтем. — Короче, жду к восьми у «Тими». Не вздумай продинамить.
— Посмотрим, — бросил я через плечо.
— Че ты, а? — донеслось мне в спину.
— Сказал же: посмотрим. Отвянь, Рон.
Я ехал по шоссе 14, и слова Роя всё еще крутились в голове. «Я женюсь, брат…» Самоуверенный идиот. Мы рождены для скоростей, которые разрывают легкие, какая к черту семья?
Я точно знал что создание семьи не касается меня вовсе. Для меня это было чуждо. И не досегаемое. Мне никогда не быть с кем то, был одиноким и останусь им всегда.
Солнце еще не село, оно зависло над горизонтом огромным багровым диском, заливая пустыню тяжелым золотом. Я выжал сцепление и плавно притормозил. Мой «Мустанг» замер в паре метров от обочины, и когда я повернул ключ, мотор затих, оставляя меня в оглушительной тишине, нарушаемой лишь щелчками остывающего металла. Я увидел увидел как человеку нужна помощь, не мог же я проехать мимо и оставить кого то в беде. Если мой вид был суровым и холодным, это не значило что я вовсе холодный айсберг и безжизненный. У меня оставалось капля человеческого сочувствие.
Я не спешил выходить. Сквозь лобовое стекло я наблюдал за ней.
Вокруг замершего «Джипа» нервно расхаживала девушка. Я попытался прикинуть её возраст — привычка пилота всё оцифровывать. Ей было около двадцати семи. Или я настолько плох в расчетах, что забыл, как выглядят женщины за пределами авиабазы? Она явно не была ребенком, но и до «старости» ей было как до Луны.
В ней была эта странная гармония среднего возраста — та самая грань, когда детская легкость встречается с женской силой. Она была младше меня, это точно. Её выдавали длинные, чуть растрепанные косы, перекинутые через плечо, и пыльные кеды, которые смотрелись так беззащитно на фоне этой бесконечной, безжалостной трассы.
Она выглядела как человек, который не должен был оказаться здесь, один на один с пустыней.
Я толкнул тяжелую дверь машины и вышел. Горячий воздух тут же облепил лицо, напоминая, что я больше не в кабине с кондиционером.
— Проблемы? — негромко спросил я, подходя ближе.
Она вздрогнула и резко обернулась. В её взгляде не было страха, только крайняя степень усталости и раздражение. Кожа её блестело от солнца, смуглая кожа как какао. Цвет кожи был необычно превосходный.
— Если не считать того, что я застряла посреди нигде с ребенком и куском бесполезного железа, то всё просто замечательно, — ответила она с горькой усмешкой.
Я посмотрел на её кеды, потом на её косы, а затем перевел взгляд на маленькое лицо в окне «Джипа».
— Посмотрим, что можно сделать, — сказал я, снимая очки. — Я Элрой. И, кажется, я — ваш единственный шанс не ночевать здесь под аккомпанемент койотов.
И именно в этот момент, среди раскаленной пустыни, я увидел её. Сломанный «Джип» и фигуру женщины, которая выглядела так, будто она — тот самый ответ на наш спор с Роном, который я не собирался искать.
Я засучил рукава футболки и запустил руки в раскаленное нутро «Джипа». Металл обжигал пальцы, но после тренировок в кадетском корпусе я привык не обращать внимания на такую чепуху. Пока я изучал залитый маслом двигатель, краем уха уловил, как девушка нервно топает кедом по асфальту, то и дело поглядывая на пустую дорогу. Она хлопала длинными ресницами, и в каждом ее движении сквозило желание поскорее оказаться подальше отсюда.
— Мам, я устал сидеть… когда поедем? — донесся с заднего сиденья мягкий, капризный детский голос. — И уже кушать охота.
Я почувствовал, как сердце на мгновение сбилось с ритма. Этот голос… он был слишком чистым для меня. Что то знакомое и такое отстранёное. Как из прошлого. На миг закрывая на пару секунд оказываюсь в приюта всплывала картина как мои слёзы шли по щёкам и я звал маму. Но её не было и я ждал как щёнок у двери и снова звал и ждал пока полностью не отключался от усталости.
Я открывая глаза и…
— Милый, подожди немного, — отозвалась девушка , и ее голос мгновенно стал мягче. Она наклонилась к окну, а потом снова посмотрела на меня. — Нам уже помогают. Этот мистер… как вас?
— Элрой Уокер, к вашим услугам, — ответил я, не оборачиваясь. Собираясь мыслями быстро уже находил причину поломки машины.
Я выудил из-под капота оборванный ремень генератора. Плохо дело. На месте это не исправить. Я выпрямился, вытирая испачканные ладони о старую ветошь.
Солнце зашло за мою спину, и свет упал так, что цепочка на моей шее блеснула. Девушка замерла, глядя на мои жетоны, которые выбились из-под ворота футболки.
— Вы военный? — спросила она, и в ее голосе смешались удивление и какое-то странное облегчение. — Просто увидела ваши жетоны.
Я непроизвольно коснулся холодного металла на груди. Эти пластинки были моей единственной «родословной».
— Летчик, — коротко бросил я, наконец посмотрев ей прямо в глаза. — Служу на Эдвардс, это в паре миль отсюда.
Я перевел взгляд на мальчишку в окне. Он смотрел на меня так, будто я только что приземлился на космическом корабле.
— Послушайте, Эээ как вас звать мисс?
—Сана Амир.
—Отлично, теперь мы официально знакомы, а потом я кивнул на порванный ремень. — Ваш Джип сегодня больше никуда не полетит. Двигатель перегрет, ремень в клочья. Вам нужно в город.
Я кивнул на свой черный «Мустанг», который хищно поблескивал лаком неподалеку.
— У меня в машине есть вода и пара сэндвичей, которые я не успел съесть на обед. Сажайте ребёнка ко мне. Я довезу вас до Палмдейла, там есть приличный сервис и вашу машину заберёт эвакуатор. А там сами разберётесь с ней. Лучше всего позвонить им сейчас. Пока не поздно.

Я открыл тяжелую дверь «Мустанга», и в салон ворвался запах разогретой кожи и легкий, едва уловимый аромат авиационного керосина, который, кажется, навсегда въелся в мою кожу.
— Ну что, Хал, поедем с пилотом? — Сана осторожно подтолкнула сына к машине. — Он нас довезет до города, а дальше к бабушке. Похоже, мы остались без колес и поедем завтра на такси.
Мальчишка замер перед моей машиной, глядя на нее так, будто это не старый добрый «Форд», а космический шаттл.
— Ну хорошо, раз с пилотом, то я согласен! — выдал он, и в его голосе было столько решимости, что я невольно усмехнулся. — Мам, а он точно пилот? Я бы взглянул на его самолеты… А как он летает? Мы можем это увидеть? Мам?
Его голос порхал в раскаленном воздухе, звонкий и чистый. Я стоял, опершись рукой о крышу машины, и слушал. Этот звук… он был мне знаком. Я сам когда-то так же засыпал вопросами воспитателей в приюте, пока не понял, что ответов не будет.
— Хал, это уже слишком, — Сана покраснела, пытаясь усадить его на заднее сиденье. — Нам нельзя просто так прийти на авиабазу. Это территория не для простых граждан. Ты понимаешь?
Хал надулся, его маленькие кулачки сжались. Он смотрел на меня с такой надеждой, от которой у любого другого человека защемило бы сердце. У меня же внутри что-то щелкнуло. Сталь дала трещину.
«Почему бы и нет?» — вспыхнула мысль.
Я вспомнил серые стены своего детства. Никто никогда не брал меня за руку и не показывал мне чудо. Всё, что я имею, я выгрыз у судьбы сам. Но этому мальчишке не обязательно повторять мой путь.
Я сел за руль и подождал, пока Сана пристегнет Хала и сядет рядом. В салоне сразу стало тесно от ее запаха лаванды и этой странной семейной энергии, которой я всегда избегал.
— Знаешь, Хал, — сказал я, глядя в зеркало заднего вида прямо в его пытливые глаза. — Твоя мама права. База — место серьезное. Там кругом пушки и злые парни с автоматами.
Я завел мотор. Мустанг отозвался низким, утробным рыком. Хал вжался в спинку кресла, его глаза расширились.
— Но, — я выдержал паузу, — завтра утром у меня тренировочный вылет. Если твоя мама разрешит, я могу подвезти вас к «общей» зоне за ограждением. Там есть холм, с которого видно всю взлетку. Ты увидишь, как мой «Раптор» отрывается от земли и уходит в облака.
Я мельком глянул на Сану. Она смотрела на меня в упор, и в ее взгляде было недоумение. Она явно не ожидала такой щедрости от «человека-стали».
— Вы серьезно? — тихо спросила она.
— Я никогда не шучу насчет полетов, Сана, — ответил я, включая первую передачу. — Ребенку нужно видеть, что звезды — это не просто точки на небе, а то, до чего можно дотянуться.

То, что Сана бежала от гражданской войны в Судане, добавляет ей глубины. Она — выжившая. Она продала всё золото, чтобы спасти сына, и это делает её равной Элрою по силе духа. Он боролся за жизнь в приюте, она — на войне.

«Мустанг» мерно рокотал, пожирая мили раскаленного шоссе. В зеркале заднего вида я то и дело ловил взгляд Хала. Мальчишка прилип к окну, потягивая воду из бутылки, которую я ему дал. Он был удивительно светлым — бледнее Саны, с каштановыми кудрями и глазами такого пронзительно-зеленого цвета, какой бывает только в лесах Аляски после дождя.
— Так его зовут Хал? — спросил я, чтобы нарушить затянувшуюся тишину.
— Халид, — коротко ответила она. — Он метис. Понимаю, вы смотрите на нас и думаете, почему он такой светлый, а я — темнее.
Я мельком взглянул на неё. В её голосе прозвучала привычная защита, к которой прибегают люди, привыкшие к косым взглядам.
— Мне все равно, кто темнее, а кто светлее, — честно сказал я, перехватывая руль. — Смесь кровей делает людей красивыми. Ваш мальчик… он особенный. Это видно сразу.
Сана чуть расслабила плечи, её взгляд смягчился.
— Он наполовину ирландец и наполовину суданец.
— Так вы из Судана? — я удивился. Это объясняло её экзотическую, глубокую красоту.
— Да. Бежали от гражданской войны. Продали всё золото, что было у меня и у мамы, чтобы купить билеты в один конец до США. Живем тут уже пять лет.
Она говорила об этом спокойно, но я чувствовал, какая тяжесть стоит за этими словами. Пять лет в чужой стране, в одиночку, с ребенком на руках… Это требовало большего мужества, чем катапультирование из горящего самолета.
— А отец Хала? — вопрос вылетел прежде, чем я успел его обдумать.
Сана резко отвернулась к окну. Её карие глаза исчезли из поля моего зрения, скрытые тенью. Атмосфера в салоне мгновенно изменилась, став тяжелой, как воздух перед грозой.
— Прости, — быстро добавил я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я задал не тот вопрос. Прошу прощения.
— Нет, всё хорошо, — её голос был тихим и сухим, как песок за окном. — Просто его больше нет. Хал его даже не помнит.
Я сжал кожаный руль так крепко, что костяшки пальцев побелели. Черт, Элрой, какой же ты идиот. Надавил на самое больное. Я, который сам рос без отца, должен был почувствовать эту границу, но вместо этого проломил её своим армейским сапогом.
— Мне жаль, — выговорил я. И это не была дежурная фраза. В этот момент я почувствовал странную связь с этим маленьким зеленым глазом в зеркале. У нас обоих была пустота там, где должно было быть имя отца.
Мы въехали в пригород Палмдейла, когда небо начало окрашиваться в фиолетовый.
— Куда мне вас отвезти, Сана?
Потом она указала мне маршрут до их дома.
Мы въехали в жилые кварталы Палмдейла. Однотипные домики с низкими заборами и стрижеными лужайками мелькали за окном, утопая в сумерках.
— Моя мама… она живет здесь, в паре кварталов отсюда, — тихо сказала Сана, указывая дорогу. — Я ехала из Ланкастера. Там была аптека, где нашлось нужное лекарство. У нее сильные боли, а здесь, в местной больнице, нам отказали в рецепте.
Я посмотрел на приборную панель. Значит, она проделала этот путь в жару на старом колымаге только ради того, чтобы облегчить страдания матери. Сталь внутри меня продолжала плавиться. Эта женщина была настоящим бойцом, покруче многих парней из моего звена. Она сильнее чем кажется, её тело было тонкой и почти как стебель но была небольшая форма. Минятурная грудь и ровная спина и ягодицы как спортсмена. Она была потянутой и очень привлекательной. А длинные косы давали ей больше экзотики и нереальности. Честно я не видел таких женщин давно и не любовался ими так долго как над Саной.
К сожалению мужские чувства под сердцем давали огни как я бы их не отрицал.
— Вот этот дом, — она указала на небольшое, аккуратное, но явно требующее ремонта здание в конце улицы.
Я остановил «Мустанг» и заглушил двигатель. Хал уже почти засыпал на заднем сиденье, прижавшись щекой к стеклу.
— Сана, — я повернулся к ней, прежде чем она успела выйти. — Завтра в семь утра я заеду за вами. Мы заберем лекарства, если вы их забыли в той машине, или я отвезу вас в госпиталь на базе — там лучшие врачи и любые препараты. И про Хала я не забыл. Он увидит взлет.
Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Кажется, в этот момент она видела не просто пилота ВВС, а человека, который впервые за долгое время предложил ей не просто помощь, а защиту.
— Почему вы это делаете, Элрой? — спросила она так тихо, что я едва расслышал. Она точно удивлена и я тоже. Я не знаю что творится со мной.
Я посмотрел на свои руки на руле.
— Потому что я знаю, каково это — когда некому починить твою машину, Сана. И потому что Хал должен увидеть небо.
—Спасибо тебе, огромное. Я ценю твою помощь. Она выглядела как человек который был готов на всё и в этом было уязвимость не только сила женщины.
— Это пустяки думаю каждый должен проявить смелость помочь кто его заслуживает.
Её мягкая улыбка промелькнула и я это уловил.
Я вышел из машины, чтобы помочь ей выгрузить вещи. В воздухе Палмдейла уже пахло прохладой и ночной пустыней. Когда они скрылись за дверью дома, я еще долго стоял у «Мустанга», глядя на свет в их окне. Долго наблюдая как мальчик и её мама исчезают за дверью и взгляд ребёнка в мою сторону даёт треск в душе.
Неужели это произошло за три часа и я испытываю что то, что долго не было.
Мой пустой дом ждал меня через три улицы, но сегодня тишина в нем обещала быть особенно громкой.
Я заглушил мотор «Мустанга», но в ушах всё еще стоял этот треклятый высокочастотный свист турбин. Я сидел в темноте салона, сжимая руль до боли в суставах, и просто дышал. Глубоко. Жадно. Пытаясь вытеснить из легких запах искусственного кислорода запахом настоящей, пыльной калифорнийской ночи.
День был слишком длинным. Слишком… человечным.
Я вышел из машины, и тишина моего района в Палмдейле показалась мне оглушительной. Я вошел в дом, не глядя кинул ключи на консоль — резкий звук металла о дерево резанул по нервам. Мой дом. Моя крепость. Здесь всё было стерильно: ни пылинки, ни лишней детали, ни одной фотографии на стенах. Жизнь, упакованная в функционал, где каждый предмет имел свое место, как тумблеры на приборной панели.
Я подошел к проигрывателю. Пальцы, всё еще подрагивающие от остаточного адреналина, коснулись сенсора. Квартиру заполнил Бетховен. «Лунная соната». Я любил классику за её математическую точность — в ней не было хаоса, только чистая гармония, которая помогала мне «приземлиться» после девятикратных перегрузок.
Скинув потную футболку, я лег прямо на холодный пол в гостиной. Тело требовало дисциплины.
Раз. Два. Сорок. Восемьдесят.
Я качал пресс, концентрируясь на жжении в мышцах, стараясь выжечь из головы лишние образы. Но стоило мне закрыть глаза, как я снова видел её. Сана. Она в моей полетной куртке, которая висела на её плечах, как щит моих старании и эти её глаза — карие, глубокие и большие в которых отражалось небо, которое я привык считать только своим.
И Хал. Черт возьми, этот мальчишка. Его восторг, когда мой «Раптор» оторвал нос от бетона, прошил меня насквозь. Я ведь никогда не задумывался, как это выглядит со стороны. Для меня это работа, риск, цифры. А для него — магия и волшебство.
Я поднялся, пошатываясь от усталости, и пошел в душ. Встал под ледяные струи, прижавшись лбом к кафелю. Вода стекала по спине, смывая пот и тяжесть полетного дня, но она не могла смыть это странное, зудящее чувство в груди. Что то цепляет и этого не мог отрицать.
Я привык быть один. Одиночество — это безопасность. Никто не ждет тебя на земле, а значит, тебе не страшно не вернуться. Это правило помогало мне выживать в приюте, помогало в Академии, помогало в небе.
Но сегодня, вытираясь полотенцем в пустой ванной, я поймал себя на том, что смотрю на часы. Десять вечера. Они всего в паре миль отсюда. Достала ли она лекарства? Уснул ли мальчик? А что они делают в данный момент? Спит ли сама Сана? Или она тоже погружена в свои эмоции как и я.

Я лег в постель, и простыни показались мне слишком прохладным и это как всегда. Дом притих в которую я всегда считал своим храмом , вдруг стала давить, как перегрузка в крутом пике. Я закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти полетную карту завтрашнего дня, но вместо этого видел только тонкие пальцы Саны, поправляющие косу. Как же долго у меня не было связи с женским полом, да и вообще когда вообще обнимался или целовался? Стоит держать мысли при себе парень. Она беженка а я летчик. У нас нет нечего общего и нет чего то похожего. Или ошибаюсь.
Завтра, — подумал я, проваливаясь в тяжелый сон без сновидений. — Завтра я просто заеду и узнаю как они. И всё .
Но я уже знал, что лгу самому себе.