Замок на краю зимы

Пролог. Шаг в пустоту

Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Вранье. Никакого кино не показывают. Никаких счастливых моментов из детства, маминых блинчиков или первого поцелуя на выпускном.
В голове только белый шум. И холод.
Такой пронизывающий, что кажется, будто у тебя вместо крови по венам течет жидкий азот.

Я стою на карнизе шестнадцатого этажа. Подо мной — Москва. Она похожа на гигантскую, равнодушную микросхему, расчерченную огнями проспектов и желтыми квадратами чужих окон. Там, внизу, люди спешат домой, варят ужин, ругаются, занимаются любовью. Там жизнь.
А здесь, наверху, только ветер. Он злой, февральский. Он бьет меня в грудь, пытаясь столкнуть назад, на безопасный бетон балкона. Или, наоборот, подталкивает в спину? Я уже не понимаю.

В правой руке я сжимаю телефон. Пальцы посинели и почти не гнутся, но я продолжаю цепляться за этот кусок пластика, как за спасательный круг. Хотя на самом деле это — якорь, который тянет меня на дно.
Экран уже погас, но я все равно вижу эти строчки. Они выжжены на сетчатке моих глаз.

«Алин, нам надо поговорить. Я не приду сегодня. И завтра. Я остаюсь у Кристины. Она беременна. Прости, так вышло. Я подам на развод сам, тебе ничего делать не надо».

«Тебе ничего делать не надо».
Какая забота.
Пять лет брака. Две неудачные попытки ЭКО, после которых я собирала себя по кускам, а он держал меня за руку и говорил: «Мы справимся, мы — команда».
Оказывается, команда расформирована. Игрок заменен. Кристина. Его секретарша. Банально, как в дешевом сериале на «России-1». Только в сериалах героиня бьет посуду, режет костюмы мужа и уезжает в закат с красавцем-олигархом.
А я стою на крыше в одной тонкой домашней кофте и джинсах, и меня трясет. Не от холода. От осознания того, что меня больше нет.

Той Алины, которая любила рисовать акварелью, которая варила самый вкусный кофе с корицей, которая верила, что «в горе и в радости» — это не просто слова, — её больше не существует. Марк убил её одним сообщением в Телеграме.
Осталась только оболочка. Пустая, гулкая, в которой боль отражается эхом, становясь невыносимой.

Я смотрю вниз.
Машины кажутся игрушечными. Снег, который здесь, наверху, кружится чистыми белыми хлопьями, внизу превращается в грязную серую кашу.
Мне страшно?
Да. Животный ужас сжимает желудок ледяной рукой. Тело хочет жить. Сердце колотится, гоняя адреналин, легкие жадно хватают морозный воздух.
Но душа… душа уже мертва. И этот диссонанс — когда тело живет, а внутри чернота — мучительнее всего. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Я хочу выключить звук. Выключить свет. Выключить себя.

— Прости, мам, — шепчу я одними губами. Ветер уносит слова, разрывая их в клочья.

Телефон в руке вибрирует.
На экране высвечивается фото Марка. Он улыбается. Это фото мы сделали прошлым летом в Сочи. Он счастливый, загорелый. Мой.
Звонит.
Наверное, хочет обсудить детали развода. Или спросить, где лежат его документы на машину.
Я не хочу слышать его голос. Если я услышу его сейчас, я могу сломаться. Я могу передумать. Я могу спуститься вниз и продолжить существовать в этом аду, где я — бракованная, ненужная, замененная.

Я разжимаю пальцы.
Телефон выскальзывает из руки. Он летит вниз, кувыркаясь, светясь в темноте маленьким маячком. Я слежу за его падением.
Удара я не слышу. Слишком высоко. Он просто исчезает в темноте двора.
Всё. Связь оборвана.

Теперь моя очередь.
Я закрываю глаза.
Представляю, что я не на крыше, а на берегу моря. Что этот ледяной ветер — это соленый бриз. Что шум города — это шум прибоя.
Я делаю глубокий вдох.
Ледяной воздух обжигает легкие.

«Господи, если ты есть… просто прими меня. И пусть там не будет больно».

Я подаюсь корпусом вперед.
Центр тяжести смещается.
Ноги отрываются от бетона.
Секунда невесомости.
Это странное, пьянящее чувство свободы. Больше нет обязательств. Нет боли. Нет Марка. Нет Кристины.
Есть только полет.

Ветер свистит в ушах, превращаясь в вой сирены. Громкий, ритмичный, нарастающий вой.
Уиу-уиу-уиу.
Почему так громко?
Земля несется навстречу с чудовищной скоростью. Огни сливаются в одну сплошную полосу.

Удар.

Я ждала боли. Ждала хруста костей, темноты, конца.
Но удара о твердое не происходит.
Вместо асфальта меня принимает что-то мягкое. Холодное. Рыхлое.
Меня накрывает с головой.
Темнота.
Тишина.
Вой сирены обрывается резко, будто кто-то перерезал провод.

Я лежу, не в силах пошевелиться.
Где я?
Почему я чувствую холод? Разве мертвые чувствуют холод?
Я пытаюсь открыть глаза. Веки тяжелые, словно налиты свинцом.
Надо мной — не черное небо Москвы, подсвеченное рыжим заревом фонарей.
Надо мной — бесконечная, глубокая синева, усыпанная звездами, такими яркими, что больно смотреть. И ветви. Огромные, черные ветви деревьев, уходящие ввысь.

Я делаю вдох.
Воздух другой. Он не пахнет выхлопными газами и гарью.
Он пахнет хвоей. Морозом. И чем-то сладким, похожим на ладан.
Я жива?
Или ад выглядит как зимний лес?

Я пытаюсь приподняться, но тело кажется чужим. Легким, невесомым, словно из ваты.
И тишина.
Такая абсолютная, звенящая тишина, которой не бывает в мире живых. Ни гула машин, ни голосов, ни лая собак.
Только стук моего сердца?
Нет.
Я прислушиваюсь.
Сердца я не слышу.
Внутри меня — такая же тишина, как и снаружи.

Я медленно погружаюсь в сон. Или в забытье.
Последнее, что я вижу перед тем, как окончательно провалиться в темноту — это тень. Огромная тень, отделившаяся от деревьев. И звук.
Хруст снега под копытами.
Кто-то едет.
За мной.

Глава 1. Белый лес

Я открываю глаза, и первое, что вижу — это звезды.
Они не такие, как в городе. В Москве звезды — это тусклые, болезненные точки, едва пробивающиеся сквозь смог и свет рекламных щитов. Здесь же они огромные, колючие, пронзительно-яркие. Они висят так низко, что кажется, протяни руку — и порежешься об их ледяные грани.

Я лежу на спине. Подо мной — снег. Глубокий, пушистый, девственно чистый. Я провалилась в него, как в перину.
Странно.
Я помню полет. Помню свист ветра. Помню удар сердца, который должен был стать последним.
Я должна быть мертва. Или, как минимум, переломана в крошево. Шестнадцать этажей не оставляют шансов.

Я медленно, с опаской шевелю пальцами рук. Они двигаются.
Сгибаю колени. Работают.
Я сажусь, опираясь на локти, и оглядываю себя.
Джинсы? Нет.
Кофта, которую я натянула дома? Нет.
На мне длинное, до пят, платье. Белое, из тонкой, почти прозрачной ткани, похожей на батист или шелк. Оно струится по телу, путаясь в ногах. Рукава длинные, широкие, украшенные тонким кружевом.
Это не моя одежда.
В голове вспыхивает непрошеная, жуткая мысль: «Так одевают в гроб».
Но я гоню её прочь. Мертвые не думают. Мертвые не дышат. А я дышу.

Я делаю глубокий вдох. Воздух здесь густой, вкусный, морозный. Он пахнет хвоей и озоном, как после сильной грозы, только зимой.
Я оглядываюсь.
Лес.
Огромные, древние ели упираются верхушками в небо. Их ветви склонились под тяжестью снежных шапок, напоминая сгорбленных старцев в белых шубах. Стволы черные, как уголь.
Тишина.
Она здесь не просто отсутствие звука. Она плотная, осязаемая. Она давит на уши, как вода на глубине. Ни шороха, ни скрипа, ни дыхания ветра. Лес словно нарисован на холсте.

Я встаю. Ноги утопают в снегу по щиколотку, но — и это самое странное — мне не холодно.
Я стою босиком на снегу, в тонком платье, но не чувствую ледяного укуса мороза. Кожа ощущает прикосновение чего-то прохладного, мягкого, как бархат, но не обжигающего холода.
Я трогаю свое лицо. Щек не щиплет. Нос не немеет.
Может, я в коме? Может, это галлюцинация умирающего мозга?

— Эй! — кричу я.
Мой голос звучит глухо, словно вата поглощает звук, не давая ему разлететься. Эха нет.
— Есть тут кто-нибудь?!

Тишина в ответ. Только снежинка медленно падает мне на ресницы и не тает.
Паника начинает подниматься внутри, но она какая-то… вялая. Притупленная. Как будто мне вкололи транквилизатор. Я помню, что должна бояться. Я помню, что у меня была причина прыгнуть. Марк. Кристина. Боль.
Я пытаюсь вызвать в памяти лицо мужа.
Оно всплывает, но как старая, выцветшая фотография. Я помню, что мне было больно, но самой боли больше нет. В груди, там, где еще минуту назад была зияющая рана, теперь пустота и покой.

Вдруг тишину нарушает звук.
Хруст.
Ритмичный, тяжелый хруст снега.
Кто-то идет. Или едет.
Я оборачиваюсь.

Из-за стены черных елей появляется всадник.
Конь под ним огромный, вороной, с лоснящейся шкурой, которая кажется чернее самой ночи. Из ноздрей зверя вырываются клубы пара. Сбруя серебряная, без лишних украшений, только функциональность и строгая красота.
Всадник высокий. На нем длинный плащ, подбитый темным мехом, капюшон откинут.
Я замираю, не в силах отвести взгляд.
Он красив той пугающей, нечеловеческой красотой, которую рисуют на старинных портретах. Бледная кожа, словно он никогда не видел солнца. Черные волосы, падающие на плечи. И глаза.
Даже с расстояния я вижу их цвет. Они серые, как зимнее небо перед бурей.

Он останавливает коня в паре метров от меня. Зверь фыркает, косясь на меня фиолетовым глазом.
Всадник смотрит на меня сверху вниз. В его взгляде нет удивления. Нет вопроса «Кто ты и откуда взялась в лесу в одной ночнушке?».
В его взгляде — узнавание. И какая-то бесконечная, древняя усталость.

— Ты пришла рано, — говорит он.
Голос у него низкий, бархатный. От этого звука по моей спине бегут мурашки — единственное физическое ощущение за всё это время.
— Где я? — спрашиваю я. Голос дрожит. — Я умерла?
Он не отвечает прямо. Он легко, одним текучим движением спрыгивает с коня. Снег под его сапогами скрипит. Он подходит ко мне.
Он высокий. Мне приходится задирать голову.
— Ты в Лесу Забвения, Алина, — произносит он мое имя так, будто пробовал его на вкус тысячу раз.
— Откуда вы знаете мое имя?
— Я знаю имена всех, кто переступает Черту. Но не все решаются открыть глаза. Ты открыла.

Он снимает с себя тяжелый меховой плащ. От ткани пахнет дымом, кожей и тем же сладковатым ладаном.
— Здесь не холодно, — говорю я, когда он накидывает плащ мне на плечи.
— Тебе не холодно, потому что ты еще помнишь тепло, — загадочно отвечает он. — Но Лес не прощает беспечности. Укройся.

Его пальцы касаются моей шеи, когда он застегивает фибулу плаща. Его руки холодные. Холоднее снега. Но этот холод не отталкивает. Он успокаивает. Как холодный компресс на горячечный лоб.
— Кто вы? — шепчу я.
— Можешь звать меня Дамиан, — он смотрит мне в глаза, и мне кажется, что он видит меня насквозь. Видит мою боль, мой прыжок, мой разбитый телефон. — Я хозяин этих земель. И я отвезу тебя домой.
— Домой? — я горько усмехаюсь. — У меня нет дома. Я… я прыгнула с крыши. Мой дом остался там, внизу.
— Тот дом был временным, — говорит он мягко. — Как и всё в том мире. Идем.

Он подхватывает меня на руки. Легко, как ребенка. Я даже не успеваю возразить.
Прижимает к себе. Под ухом, там, где должно биться сердце, я слышу тишину. Ровную, глубокую тишину.
Он сажает меня в седло, запрыгивает следом, усаживая перед собой. Его руки обнимают меня, держа поводья.
— Держись, — шепчет он мне в макушку. — Путь неблизкий.

Конь срывается с места.
Мы летим сквозь лес. Ветви деревьев мелькают черными росчерками. Ветер бьет в лицо, но не режет кожу.
Я прижимаюсь спиной к груди Дамиана. Меня окутывает его запах и тепло его плаща.
Странно.
Я должна быть в ужасе. Я в лесу, с незнакомцем, который, возможно, маньяк или сам Дьявол.
Но я чувствую… покой.
Абсолютный, блаженный покой.
Как будто меня вынули из розетки, которая коротила и била током, и положили на мягкую полку.