Замок (с искусствоведом) для Босса

Глава 1

В зале пахнет огромными деньгами, дорогим мужским парфюмом, ложью и притворством.

Я сижу ровно, спина едва касается спинки красного бархатного кресла.

Моя осанка прямая. Расслабленность — это роскошь, которую я не могу себе позволить, особенно здесь. Особенно сегодня.

Скоро начнётся. Я чувствую на себе взгляды.

Некоторые из них любопытные, другие испуганные, а третьи откровенно враждебны.

По большому счёту здесь почти все друг друга знают.

Моё появление для большинства неожиданность — гром среди ясного неба.

Многие не хотели бы меня здесь сегодня видеть. Но я спокоен, как лев после трапезы. Мне плевать на них.

Я свой собственный закон и высший судья. И убеждён в своём абсолютном праве брать то, что хочу, у других.

Только я решаю, как закончится сегодняшний аукцион.

Нет, я не ведущий, и не владелец аукционного дома. Наоборот, я клиент. И пришёл сюда не просто так.

Справа, тоже в первом ряду, через проход сидит мой главный враг – Ахмет.

Он бросил пару взглядов в мою сторону и отвернулся, когда мы с Андреем вошли в зал, и я сел неподалёку, а мой верный спутник остался у стены.

Глаза Ахмета тут же налились кровью. А улыбка на лице превратилась в волчий оскал.

Наша вражда пришла из прошлого и длится вечность. Борьба за собственность, сферы влияния, возможно, личная обида с его стороны.

Ахмет олицетворяет «старую», силовую школу бизнеса. Сейчас он уважаемый предприниматель, а раньше был обычным главой этнической ОПГ.

Я же сделан из другого теста. Полная противоположность Ахмета. Обо мне говорят и пишут, что я очень жёсткий цифровой босс. Пришёл в наше время из будущего. Техноакула или техноубийца, если будет угодно.

Я смотрю на экран, где будут демонстрировать тот самый лот, из-за которого мы с «моим дорогим другом» здесь. Замок.

Ахмета с его прошлым не принимают в ряды аристократов. А он мечтает основать новую аристократическую династию.

У Ахмета Гагисеева море денег, но этого ему мало. Он желает признания среди сильных мира сего. Пусть не самого высшего, но признания. Он хочет, чтобы его детей считали дворянами.

По типу Доди аль-Файеда, светского льва и последнего романтического партнёра принцессы Дианы.

Это вполне его устроило бы. Для этого Ахмету нужна легенда об аристократическом происхождении и какой-нибудь захудалый замок.

Для этого он воспользовался услугами тихого специалиста, потомка какого-то шаха, который занимается отмыванием репутации.

Для этого подобрали замок. Процедура честная, цена смешная, исход предрешён. Красиво.

Но хрен у него это выйдет.

Сегодня я перебью его ставки. Любые ставки. Сколько бы он не заплатил, я заплачу больше. Он не получит ни замка, ни «родового гнезда», ни признания аристократии.

О замке я узнал через людей от его болтливого и глупого племянника, ведущего роскошный образ жизни мажора-бездельника.

Он на каждом углу трубит что-то типа «да ты знаешь, кто я такой, да ты знаешь, кто мой дядя!»

Дверь в глубине зала приоткрывается, и в помещение входит моя относительно новая ассистентка. Анастасия.

Она со мной уже полгода.

В отличие от армии репортёров, тут же обративших на неё десятки взоров, не могу сказать, что её внешний вид меня радует.

Она замирает на пороге, ищущим взглядом пробегает по рядам.

Ультракороткая чёрная юбка, скорее похожая на полоску материи, обвивает бёдра.

Ноги на адских шпильках — длинные, стройные, да. И главное — нагло торчащая задница, словно кричащая «добро пожаловать в меня, каждый встречный-поперечный!»

Репортёры, да и чего греха таить, практически все мужчины в зале уже мысленно раздели её и поимели.

Вот дура! Я это понял с первого дня, но надеялся, что ошибаюсь. Она неплохо маскировалась.

Её наряд — полная безвкусица. Она выглядит как эскортница.

В голове лишь одна мысль: тупая блядь.

Она, наконец, замечает меня. На лице появляется улыбка облегчения.

Она спешит ко мне, каблуки отстукивают дробь по паркету, по-прежнему приковывая все взгляды. Я не двигаюсь с места, но смотрю ей в лицо.

— Добрый день, Матвей Сергеевич, — выдыхает она, пытаясь собраться.

Она уже понимает, что что-то идёт не так. Её голос начинает дрожать.

— Добрый день…, — повторяет Анастасия, надеясь, что я просто не услышал её приветствия.

Я смотрю на неё, не отвечая. Потом мягко улыбаюсь.

— Я как просил вчера тебя одеться, Анастасия? — мой голос ровный, тихий, но он режет её слух, как лезвие.

Она моргает, теряясь. Щёки покрываются алым румянцем.

— Под… подобающе, — лепечет она.

— Вот именно, — киваю я, не отрывая от неё холодного взгляда, — а ты выглядишь как девка с панели, мечтающая засветить свою жопу! Ты уволена.

Её глаза расширяются, губы приоткрываются от шока.

— Но, Матвей Сергеевич, я…

Я не даю договорить.

— Вали отсюда.

Поднимаю руку и просто указываю. Чёткий, недвусмысленный жест указательным пальцем в сторону двери, откуда она пришла.

Жест хозяина, отправляющего глупую и непослушную собаку на место.

В её глазах мелькает паника, обида, унижение. Она закусывает губу, чтобы не расплакаться здесь, при всех.

Опускает голову, и быстрыми, семенящими шажками, почти бегом, направляется к выходу.

Её шпильки теперь стучат поспешно, сбивчиво. В руках дорогой кожаный портфель, контрастирующий с её образом.

Я медленно перевожу взгляд обратно на экран.

В зале напряжение не спадает. Отлично. Пусть запомнят и это тоже.

Пусть знают, что малейшая ошибка в моих глазах значима и влечёт безжалостные последствия.

Девок таких миллионы. Моя репутация одна. Все подчинённые должны это знать. Выглядеть и работать безупречно.

Это их единственное приемлемое для меня состояние. Таких людей я ценю. Все остальные — мусор, от которого нужно немедленно избавляться.

Глава 2

Чувствую на себе взгляд Ахмета, он смотрит с интересом. На его широком бородатом лице играет ухмылка. Как гончая, идущая по следу,он учуял слабину, мой промах.

Конечно, он знает, что подобные Насти для меня всего лишь человеческое сырьё, и я совсем не смущён.

Это так и есть, мне плевать на Настю так же, как и на Ахмета.

Он видит не уволенную ассистентку, а то, что мои подчиненые не знают, как себя вести, в отличие от его людей.

Но это большое заблуждение, достаточно вспомнить его племянника. Законченный самовлюблённый псих, подставляющий самого Ахмета на каждом шагу.

Поворачиваю голову в его сторону.

Он лениво поднимает густые, чёрные брови, как бы спрашивая без слов: «Ты это серьёзно? Уволил из-за юбки?».

А потом его руки, тяжёлые, с массивными перстнями, показывают жест. Правый указательный палец медленно поднимается.

Левый указательный складывается в грубое кольцо с большим пальцем левой руки. Кольцо символизирующее вагину.

И он с откровенным, животным удовольствием демонстрирует похабный жест, просовывая указательный палец в это кольцо, двигает им туда и обратно.

Этим жестом он говорит следующее: «Мог бы хотя бы трахнуть её перед увольнением».

Глаза его, маленькие и блестящие, как у кабана, искрятся немым смехом.

Он торжествует. Я спокойно смотрю изучаю его зрачки. Придёт время, и именно эти два пальца я тебе сломаю, дорогой Ахмет.

Параллельно по залу проносится возбуждённый гул. Шёпот. Шорох:

Неужели он её уволил? Прямо здесь? Только за юбку?

Какая жесть…

Какой беспредел…

Какое чудовище…

Жуткий сексист…

Натуральный мизогин…

Женоненавистник!

Завтра всё это будет в светской хронике, на эту новость слетятся все, как мухи на говно.

Хотя нет, не завтра. Вот она, первая муха.

Журналюга с дебильной причёской, спадающей на глаза, протискивается ко мне между креслами.

Его имя — Станислав Кривошей. Все зовут его просто Стас. Я же зову его Стасик, как таракана.

Лицо у него незапоминающееся, серое, вечно потное. Со слипшимися волосами у висков, будто он только что вылез из душного подвала.

Глаза свинячьи — две тёмных пуговицы.

Три года назад эти пуговицы смотрели на меня из-за микрофона и волос, также спадающих на лицо.

Стасик держал в руках диктофон в моём кабинете и задавал мне вопросы.

Я тогда решил помочь и дать интервью молодому, голодному журналисту из нового делового издания. Ошибка.

Он выдрал из контекста каждое второе слово, склеил в чудовищную мозаику-компиляцию.

Я в интервью выглядел монстром, эталоном высокомерия, цинизма и пренебрежения к людям.

Может быть, оно так и есть, но зачем было перевирать мои слова? Вырывать, подменяя смысл?

Мне даже понравилось, если честно.

У Стасика получился портрет чудовища, пьющего шампанское из черепов своих врагов.

Статья взорвала медийное поле.

Я позвонил журналюге и спросил, как он спит по ночам после такой черной неблагодарности. И всё.

Наутро он раструбил, что я ему угрожал. Вот дебил.

Я никогда не угрожаю.

Я просто уничтожаю. Сначала что-то дорогое сердцу оппонента. Исключение — семья, дети, женщины.

Если этого недостаточно, то уничтожаю сам источник проблемы. Не физически, конечно. А морально, психологически, финансово и социально.

Дальше с журналюгой произошло вот что.

Через полгода после моего звонка, Стасика избили. Жестоко. Сломали челюсть, два ребра, ногу.

Он выжил, но теперь слегка шепелявит и ходит, чуть припадая на правую ногу. Никто не нашёл ни исполнителей, ни заказчика.

Естественно, все, включая самого Стасика, уже определили и назначили виновного.

В глазах его окружения и журналистско-блогерского сообщества, я — тот, кто приказал его избить.

Тот самый монстр. Этот миф просто врос в мой образ. Он стал моей тенью, моим вторым, уродливым аватаром.

И Стасик, этот жалкий «мученик», который вылеплен им же самим из своего же журналистского дерьма, теперь живёт этим мифом.

Каждая наша встреча — это его попытка заставить меня признаться взглядом, словом, жестом. Он снова хочет стать жертвой.

Ведь это так пленительно для бездарностей — получить дозу внимания и краткосрочную славу жертвы.

Именно поэтому ему хочется сделать из меня палача, ведь о том случае все давно забыли.

А вот то, что на него многие имели зуб — фокусы с вырванными из контекста словами он проделывал неоднократно, Стасик как-то подзабыл.

Журнашлюга уже здесь, и от него, как обычно, пахнет потом. Он почти тычет своим диктофоном мне в лицо.

— Матвей Сергеевич! — его противный голос нарушает тишину, — Станислав Кривошей, «Деловая Правда». Не прокомментируете увольнение сотрудницы? Вы действительно уволили эту несчастную девушку за одежду, которая вам не понравилась?

Я спокойно смотрю ему в глаза, но он не унимается.

— Это ваша стандартная кадровая политика — публичные унижения? Или сегодняшнее событие как-то связано с вашим присутствием на этой аукционе? Может, нервы сдают? Волнуетесь? Переживаете? Не можете держать себя в руках?

Он смотрит на меня своими пуговицами.

В них перемешаны голод и страх. Голод по скандалам. Для журналистов скандалы — те же наркотики.

Стасик круглый идиот. Он хочет, чтобы я рявкнул, оттолкнул диктофон, чтобы рядом защелкали камеры.

Он мечтает о заголовке: «Цифровой магнат Бакунин в ярости набросился на искалеченного журналиста».

Я устало, очень медленно перевожу взгляд с диктофона на его лицо.

На ту самую челюсть, которую, как он уверен, сломали по моему приказу.

Я могу сейчас легко вырвать ему кадык или сломать челюсть в другом месте.

Стасик это отлично понимает. В его глазах животный страх, но он не отступает, ему требуется доза скандала. Если я его вырублю, то это именно то, чего он ждёт.

Вместо этого я позволяю губам растянуться в холодную, абсолютно безжизненную улыбку.

Глава 3 Визуал Матвей

Дорогие читательицы. Вот так выглядит цифровой магнат Матвей Бакунин, прибывший на аукцион.

Если хотим видеть больше, то пишем в коментариях что-то типа "хочу пресс" или любую фразу на свою усмотрение.

Приятного чтения. Продолжение следует.

Глава 4

Я не свожу глаз с экрана, но краем бокового зрения ловлю мечущуюся тень Ахмета.

Он нервничает и с трудом это скрывает. Самое разумное для него — отказаться от торгов. Уйти. Но гордыня не позволит. Он не уйдёт.

Он будет кружить, как стервятник над падалью, выискивая новый угол для атаки.

Один из его подопечных разваливается рядом со мной через одно кресло. Ближе не решается. Здоровенный кавказец. Скорее всего, не самый последний боевик Ахмета. На меня это не призводит впечатления.

В схатке со мной у него небыло бы шансов, но люди в моем положении уже не дуруться сами.

Я даже не поворачиваю головы. Тут не нужно слов. Чувствую присутствие еще одного человека.

Андрей Соколов, мой серп и молот, готовый отсечь любую опасность и вбить её в землю, уже рядом. Каждый мускул в его теле готов к мгновенному сжатию, как пружина.

Его лицо, с тяжёлой нижней челюстью и пронзительным взглядом, всегда вызывает у людей смутные ассоциации с одним британским актёром.

Его часто называют Томом Харди. Мне он напоминал бешёного быка, который не сделает без нужды ни одного лишнего движения, но если двинется с места, то снесёт всё на своём пути.

Два шага — и он уже стоит между мной и боевиком Ахмета. Не перед ним, а именно между. Физически разделяя пространство.

Андрей не говорит ни слова. Он просто смотрит на «соседа».

Не сводит с него этого плоского, лишённого всяких эмоций взгляда. Кавказец замирает. Весь его напор, вся его напускная бравада и расслабленность развалившегося в кресле тела растворяются.

Кавказец поднимается, не очень уверенно улыбается и беззвучно уходит. Проверка на вшивость.

Вокруг щёлкают камеры, снимают эту сцену немого изгнания.

Кажется, позже кому-то ещё покажут палец, входящий в «кольцо», но уже совсем в ином свете, чем мне.

И в этот момент раздаётся удар молотка аукциониста. Начинается.

Наши с Ахметом взгляды снова встречаются.

Теперь игра переходит в психологическое поле. Объявляется лот за лотом.

Каждая его ставка — это вызов, попытка давить, сбить с ритма.

Я не даю ему думать. У нас есть подсадные утки. Когда его марионетка поднимает бляшку, мой человек поднимает её дважды.

Цифры на табло растут. Деньги перестают быть финансами, становятся оружием.

Каждый мой кивок — это удар по самолюбию Ахмета.

Очень скоро мы сами начинаем участвовать в торгах без марионеток.

Аукционист не ожидал такого темпа. Идут довольно крупные суммы. Ахмет кивает. Его ставка.

Я удваиваю.

Он повышает. Я снова удваиваю. Атмосфера накалена до предела.

Шёпот стих, все замерли, наблюдая за поединком титанов.

Счёт пошёл на десятки миллионов в пересчёте на валюту.

Его лицо, до этого уверенное, начинает мутнеть. Он шепчется со своим адвокатом, бросает на меня взгляд, полный чистой, неразбавленной ненависти.

У Ахмета выбор — расстаться с мечтой и потерять лицо перед своими или совершить крайне невыгодную, разорительную покупку.

Он ещё раз повышает. Я, не задумываясь, называю сумму, от которой у аукциониста срывается голос.

И это — предел. Ахмет вскакивает с кресла. Оно с грохотом отлетает назад.

Он что-то кричит на своём языке, швыряет в аукциониста каталог и, не скрывая ярости, разворачивается и идёт к выходу.

Вся его свита — зло свёркая глазами в мою сторону, встаёт и идёт за ним.

Они проиграли. Публично, сокрушительно и дорого. Дверь за его спиной захлопывается с таким грохотом, будто кто-то заколачивает огромный гроб.

Аукционист, побледневший, но сияющий, трижды бьёт молотком.

— Замок продан! Господину Бакунину!

В зале взрыв аплодисментов. Я смотрю на пустующее теперь кресло моего врага. Победа. Она пахнет опасностью и местью, но мне похрену.

Аплодисменты стихают, уступая место новому гулу. Ко мне пробивается волна журналистов.

Фотокамеры щёлкают, вспышки ослепляют. Репортёры и блогеры сыплют вопросами, перекрикивая друг друга.

— Матвей Сергеевич, что вы планируете с замком? Полная реконструкция? — кричит молодой парень с микрофоном.

— Перепродажа? Слухи ходят, что один арабский шейх уже интересовался! — вторит ему блондинка из глянца.

— Может, это ваша новая загородная резиденция? Будете принимать там VIP-гостей? — доносится откуда-то справа.

Из задних рядов раздаётся другой голос — нарочито громкий, слащаво-праведный. Какой-то деятель с бородкой и в свитере под горло, вероятно, из либерального издания.

— А может, стоит подумать о благотворительности? — вещает он, обращаясь уже не ко мне, а к своим коллегам, играя на публику, — отреставрировать и открыть там детский дом! Или санаторий для больных туберкулёзом!

Вокруг него возникает одобрительный шёпот. Он упивается историческим моментом, бросая мне вызов.

Мол, что скажешь, жадный олигарх? Пожертвуешь на детей?

На какое-то время в зале даже воцаряется напряжённая тишина. Все ждут ответа на вопрос о туберкулёзном санатории. Камеры нацелены. Диктофоны протянуты.

Я с улыбкой обвожу взглядом эту толпу. Выхватываю Стаса Кривошея, стоящего поодаль в тени колонн. Он не лезет вперёд. Он стоит, прислонившись, и смотрит.

Он хочет показать презрение, но когда я смотрю на него больше трёх секунд, Стасик трусливо прячет глаза и отходит за колонну.

— Так что насчёт замка и санатория?

— Что я буду делать с замком, никого не касается.

Между мною и журналистами, расставив руки в стороны, встаёт Андрей.

— Всё. Пресс-конференция окончена.

Журналисты шумят, но понимают, что большего они не услышат.

Ко мне идёт вторая волна людей. Я слышу ропот других стервятников, почуявших возможность попировать.

Глава 5

— Матвей Сергеевич, поздравляем с блестящей приобретением! — один, худой, в очках с толстыми линзами, почти кланяется, — я, кстати, ведущий специалист по архитектуре романского периода, моя диссертация…

— Позвольте предложить наши услуги по оценке интерьеров, — перебивает его дама с седым пучком волос и цепким взглядом, — мы проведём полный аудит, выявим все скрытые ценности…

Они лебезят. Глаза у них бегают по моему лицу, выискивая брешь в моём спокойствии, момент, когда можно просунуть свою визитку, предложить свой сервис.

Вокруг гудят эксперты. Искусствоведы. Те самые лица, что обычно мелькают в титрах документальных фильмов о потерянных шедеврах или в статьях академических журналов.

Они пришли сюда не из любви к архитектуре или искусству. Они пришли за деньгами. Большими деньгами. Возможностью, которая выпадает раз в жизни.

Один из самых активных — мужчина с седыми, идеально уложенными висками с очками в золотой оправе на тонком шнурке, которые висят на груди.

Его костюм безупречен, осанка — выправка кадрового офицера старой закалки, его можно похвалить за то, что он подготовился и оделся соответствующим образом.

— Матвей Сергеевич, позвольте искренне поздравить, — его голос низкий, бархатистый, будто он собирается не говорить, а читать лекцию, — приобретение, без преувеличения, эпохальное. О коллекции в замке ходили легенды, но чтобы всё это сохранилось… Это чудо.

Он не успевает продолжить, как его слева обходит женщина с резким, умным лицом, в строгом жакете, с огромной кожаной папкой в руках. Её взгляд сканирует меня, будто я сам экспонат.

— Сергей Арнольдович скромничает, — говорит она без предисловий, кивая на мужчину с золотыми очками, — его специализация — французский рококо. А там, по неофициальным описям, которые мне довелось видеть, — сплошной северный маньеризм и раннее барокко. Мне доводилось курировать реставрацию в Петергофе… Моя команда…

Справа подключается третий, молодой, но с уже проступившей лысиной и фанатичным блеском в глазах. Он говорит быстро, проглатывая слова:

— Инфракрасный анализ, рентгенофлуоресценция… Без этого нельзя даже начинать! У вас же там, наверняка, полотен на десятки миллионов, считайте, вы уже отбили ваши вложения… Я из Третьяковской галереи, мы как раз…

Их голоса сливаются в какофонию предложений, которые мне совершенно не интересны.

Они сыплют музейными брендами: «Пушкинский музей», «Русский музей», «Эрмитаж». Они не просто предлагают услуги.

Они готовы продать душу за право прикоснуться, за право быть первым, кто вступит туда, за те высокие стены, и начнёт каталогизировать, исследовать, открывать.

Они говорят о «спящих шедеврах», о «возможности переписать главу истории искусства», о «мировом достоянии».

Они наперебой говорят, что видят величайшую в своей жизни профессиональную удачу, титул, славу, возможность на десятилетия вперёд обеспечить себе монополию на изучение «коллекции Бакунина».

Уже и название придумали. Но на самом деле всё проще: они чувствуют запах денег.

Они смотрят на меня не как на человека, а как на ключника. На того, кто владеет дверью в их личную банковскую ячейку.

Я стою, улыбаясь, посреди этого кольца, молча слушая этот многоголосый гимн несказанной моей удаче.

Андрей стоит сзади, его присутствие — холодная скала в этом тёплом потоке лести. Я киваю, делаю вид, что слушаю, но мои глаза уже ищут выход из зала.

Я этих гадов нутром чувствую. Каждый из них жулик почище Ахмета.

Эти люди, с их тихими, учёными голосами, кажутся куда более неприятными, чем орда крикливых репортёров.

Те хотели кусок сенсации. Эти же хотят кусок моей собственности, моих денег.

И ради этого они готовы на любую лесть. На любой обман.

А улыбаюсь я не от удовольствия, а от того, что вспомнил, как такие учёные, объединённые в самую настоящую мафию, околпачили одного русского олигарха и продали тому «барабаны Страдивари».

Вдруг я снова чувствую чей-то внимательный взгляд на себе.

Мои глаза скользят по этому параду мошенников с учёными степенями и вдруг натыкаются на силуэт девушки. В простой, но строгой блузке.

Её руки прижимают кожаную папку к груди, будто это единственная защита от всего этого балагана и лжи.

Я смотрю на неё. Секунду. Другую. Дольше, чем прилично.

Не потому что она красива и молода. Хотя да, черты лица у неё чистые, правильные и привлекательные.

А потому, что на её лице нет маски, скрывающей алчность. Там скорее разочарование всем тем, что сейчас происходит здесь.

Я направляюсь прямо к ней, подхожу и представляюсь.

— Матвей Бакунин. Я только что купил замок…

— Я знаю, кто вы, — отвечает мне девушка и представляется в ответ, — Мария Иконникова, искусствовед, выпускница Академии Художеств Сурикова.

После паузы она обращается ко мне, зал стихает, всем интересно, кто это привлёк моё внимание.

— Господин Бакунин, — её голос тихий, но не дрожащий.

Мэтры искусствоведения разглядывают её, как подопытную.

Она не обращает на них внимания.

— Вас обманывают, — говорит она, — и хотят поживиться за ваш счёт.

— Да что вы себе позв…, — пытается перебить девушку мадам из Третьяковки, но я резким жестом приказываю ей заткнуться, и она замолкает на полуслове.

— Неужели? — звучит мой голос.

Она не отводит взгляда. Её пальцы ещё сильнее впиваются в папку, прижатую к груди.

— Этот замок — груда развалин, — продолжает она, — там нет «спящих шедевров» и «мирового достояния». Вы купили кучу дорогого хлама. Вас обвели вокруг пальца.