Замужем за Монстром

Кто ты... под кроватью?

Захожу домой после рабочего дня. Двенадцать часов как белка в колесе носилась по залу кафе, разнося заказы, мозоли на ногах ещё немного и научатся разговаривать. А я мечтаю только о том, чтобы стянув с себя проклятые туфли, улечься спать. Хотя можно и прямо в туфлях. В темноте прихожей снимаю с себя курточку и рабочую форму. Ненавижу это место, ненавижу свою жизнь. Скидываю оковы в виде дорогих каблуков с ног и собираюсь пройти в спальню, когда мой взгляд цепляет огромную волосатую тень у окна. Ощущение, что ко мне в спальню забрался медведь! Медведь на восьмом этаже в Питере... Последнее, что я помню — как два горящих глаза смотрят прямо на меня, а потом темнота.

Резко сев в постели, только что вынырнув из сна, я ощупываю себя, а особенно голову. Такое могло привидиться только после крепкого кирпича по болезненной макушке. Не могла же я спать на ходу, чтобы словить такой мощный глюк!

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Я включила свет на прикроватной тумбочке и осмотрелась. Комната была пуста. За окном, в черной питерской мути, тускло светились окна соседней хрущёвки. Никаких медведей. Никаких горящих глаз.

— Нервное истощение, — провозгласила я вслух, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Алиса, тебе срочно нужен отпуск. Или любовник. Или, на худой конец, хороший психиатр.

Но отпуска мне не светило, любовник был чем-то из разряда городских легенд, а до психиатра мне, вечно копящей на съёмную конуру, было как до луны. Оставалось только мечтать...

Я доплелась до кухни, налила стакан воды дрожащими руками и поставила чайник. Руки тряслись так, что кружка гремела о блюдце, словно в руках у расстрелянного декабриста.

С того вечера моя жизнь, и без того не сахар, превратилась в триллер для бедных. Начиналось с мелочей. Утром обнаружила на полу у кровати три глубокие царапины, будто по паркету проехался кто-то с когтями размером с кухонный нож. Соседский кот? Но дверь была закрыта. Списала на брак в покрытии, благо, квартирка была не моя, а съёмная, и состояние её оставляло желать лучшего.

Потом начались ночные кошмары. Вернее, однотипные ощущения: сквозь сон мне казалось, что кто-то огромный и мохнатый хватает меня за лодыжку. Хватка была не болезненной, скорее… исследующей. Я вскакивала, включала свет — ничего. Только следы от пальцев на коже, которые через пару секунд бесследно исчезали. И завывания. Тихие, протяжные, будто доносящиеся из другой реальности. Я грешила на ветер в вентиляции, хотя ветру в вентиляционной системе панельной высотки было делать нечего.

Однажды ночью я проснулась от чувства, что за мной наблюдают. Повернула голову к спальне и увидела её — ту самую огромную тень. Она не двигалась, просто стояла в углу, беззвучная и массивная. Я не посмела пошевелиться, просто смотрела, пока глаза не слипались от усталости. А на утро тени уже не было.

Я начала сомневаться в собственном психическом здоровье. Кофе стал крепче, сон — короче, а тени в углу комнаты — моими постоянными спутниками.

А потом случился тот день. День, когда всё пошло наперекосяк с самого утра. Проспала, на работу опоздала, по дороге порвала колготки о ржавую ограду, а в обед умудрилась опрокинуть поднос с двумя латте и капучино на самого щеголеватого посетителя за всё моё время работы. Брюки стоимостью с мою месячную зарплату превратились в произведение современного искусства в стиле «кофе с молоком». Крики менеджера, унизительные извинения, слёзы в подсобке… Всё это закончилось коротким и ёмким: «Алиса, ты уволена. Зарплату за этот месяц получишь по почте».

Выйдя на улицу, я не плакала. Во мне кипела какая-то белая, холодная ярость. Ярость на тупую работу, на этот город, на свою невезучую жизнь, на мудаков, которые не могут нормально посмотреть, куда идут, и на саму себя — за то, что не могу ничего изменить.

Домой я пришла, ощущая себя выжатым лимоном, наполненным свинцом. В голове тупо стучало: «Всё. Конец. Опять искать работу. Опять унижения. Опять не хватит на аренду». Я пнула дверь, сбросила куртку на пол и пошла в спальню, не включая свет. В полумраке я разглядела на полу новые царапины, ведущие прямо к моей кровати.

И тут что-то под ней шевельнулось.

Не просто поскрипели пружины. Нет. Из-под края покрывала, прямо из-под моего ложа, послышался отчётливый, грубый шорох. Что-то большое, тёмное и невероятно лохматое явно ворочалось там, в своём укрытии.

Обычно я бы закричала. Или потеряла сознание. Или просто убежала бы из квартиры с дикими воплями. Но в тот вечер во мне не осталось ни капли страха. Его вытеснила та самая свинцовая, усталая ярость. Это был последний гвоздь в крышку моего гроба под названием «жизнь». Даже мой собственный дом, моя последняя крепость, оказался оккупирован.

Я остановилась посреди комнаты, сжала кулаки и, глядя в сторону кровати, из последних сил постаравшись выдать себе твёрдый и уверенный тон, объявила:

— Слышишь ты! Кто ты там? Монстр, бабайка, дух? Мне вообще пофиг! Раз живёшь здесь, значит, будь добр, делай хоть что-то по дому! Или плати аренду! Понял?

В комнате повисла гробовая тишина. Шорох под кроватью прекратился. Я стояла, едва дыша, ожидая чего угодно — рыка, появления жуткой морды, исчезновения в портале. Но ничего не происходило.

И тогда из-под кровати донёсся голос. Низкий, с лёгкой, странной хрипотцой, будто кто-то пересыпает гравий.

— Аренду? — переспросил он. — А… какой у тебя тариф?

Я от неожиданности отшатнулась и села на пол. Такого поворота я точно не ожидала.

— Ч-что? — выдавила я.

— Ну, тариф, — раздалось из-под кровати. Голос звучал уже ближе, будто его владелец подполз к самому краю. — За квадратный сантиметр? Или почасовая? Может, есть пакет «всё включено»? У меня, знаешь ли, с местной валютой туговато.

Я сидела на холодном полу и не могла вымолвить ни слова. Мой мозг, уже перегруженный увольнением и годами невезения, просто отказался обрабатывать информацию. Из-под моей кровати с ним разговаривали. И обсуждали условия аренды.

Работа, ревень и долги

Неделя, последовавшая за моим увольнением, превратилась в бесконечный марафон по унизительным собеседованиям. Каждый день я надевала свой единственный деловой костюм, который пах нафталином и отчаянием, и отправлялась на встречи с кадровиками, чьи лица выражали вежливую скуку ещё до того, как я успевала открыть рот.

«Опыт работы официанткой? Это, конечно, мило, но нам нужен человек с опытом в продажах/менеджменте/космонавтике». Я уже мечтала о своём беличьем колесе в кафе как о потерянном рае.

В эти дни Гриша оставался дома один. Наше сосуществование, начавшееся с шокирующего диалога об аренде, постепенно обрастало странными ритуалами. Утром, пока я пила кофе, пытаясь прогнать оцепенение, из-под кровати доносилось размеренное посапывание. Вечером, когда я возвращалась выжатая как лимон, на кухонном столе меня иногда ждала аккуратно сложенная пирамидка из носков, которые Гриша, судя по всему, вылавливал из недр стиральной машины, куда они благополучно проваливались при стирке.

Но настоящие сюрпризы начались позже.

В среду я приползла домой после особенно провального собеседования в кол-центр, где меня спросили, готова ли я к «высокому уровню стресса». Готова? Я готова застрелить того парня, который орал на меня из-за холодного латте. В прихожей я споткнулась о свой же ботинок и, рухнув на пол, просто лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как трещины на штукатурке повторяют узор трещин на моей душе.

Из спальни донёсся шорох, и в дверном проёме показалась знакомая лохматая морда с горящими глазами.

— Опять не то? — спросил Гриша. Его голос, низкий и гравийный, сейчас звучал почти мягко.

— Они хотят супергероя за зарплату стажёра, — прохрипела я в пол. — А у меня в резюме только «белка в колесе».

Гриша фыркнул, и из его ноздрей вырвались два маленьких клубочка искрящейся пыли.

— Глупости. Ты пахнешь решимостью и несчастьем. Это сильное сочетание.

Он исчез в спальне, а через мгновение вернулся, держа в зубах мой старый бархатный кошелёк. Он аккуратно положил его мне на грудь.

— Что это? — я села, с недоумением глядя на кошелёк.

— Аренда, — таинственно произнёс Гриша и скрылся под кроватью.

Я расстегнула потрёпанную застёжку. Внутри, вместо привычных жалких сотен, лежала пачка хрустящих купюр. Не огромная, но очень, очень существенная. Больше, чем я могла отложить за три месяца.

— Гриша! — вскрикнула я. — Это откуда?!

— Твой бывший. Андрей, — донёсся из-под кровати довольный голос. — Я в твоих снах нашёл, что он тебе денег должен. Я сходил.

У меня отвисла челюсть. «Сходил». Как? Куда? Андрей жил на другом конце города и славился тем, что мог вывернуть карманы при виде знакомого, дабы показать как сильно нужны ему деньги.

— Ты… ты его не напугал, случаем? — робко спросила я.

— Я просто материализовался в его гардеробе, когда он смотрел сериал, — невозмутимо пояснил Гриша. — И очень вежливо напомнил о долге. Он почему-то сразу вспомнил. И даже дал с процентами. Говорит, «на мороженое».

Я сидела на полу, перебирая купюры. Чувство вины боролось во мне с диким облегчением. В конце концов, облегчение победило. Андрей был тот ещё фрукт, и деньги что он дал - были для него мелочью.

— Спасибо, — искренне сказала я в сторону кровати.

— Не за что, — буркнул Гриша. — Следующий должник?

На следующее утро, собираясь на очередное собеседование, я не могла найти свои любимые серёжки-пусеты, маленькие жемчужинки, подаренные мамой. Перерыла все шкатулки, все уголки — тщетно. Расстроенная, я уже собиралась выходить, как заметила на тумбочке у двери странное сияние. Это были они. Серёжки лежали в центре маленькой, идеально ровной пирамидки из пыли, словно в ритуальном алтаре.

— Гриша, это ты? — крикнула я.

— Они закатились под ножку дивана, — послышалось в ответ. — Там ещё были три монетки и какая-то синяя конфета. Конфету я съел. Не осуждай.

Я рассмеялась, нацепила серёжки и вышла на улицу с чувством, что за моей спиной стоит целая служба тыловой поддержки, состоящая из одного лохматого монстра.

Собеседование в этот раз было чуть менее ужасным, но итог тот же — «мы вам перезвоним». Я шла домой, готовая снова впасть в уныние, но едва открыв дверь, остановилась как вкопанная.

Квартиру наполнял божественный аромат. Сладкий, с приятной кислинкой, с нотками свежей выпечки и чего-то ещё, странного, сладкого и до ужаса знакомого. Это был запах детства, бабушкиной кухни и абсолютного счастья. Я на цыпочках прошла на кухню. На столе, застеленном моей же, но чистейшей скатертью, дымился свежий чайник. Рядом, на тарелке, лежала стопка ещё тёплых, золотистых пирожков. Из одного подтекал рубиновый сок.

Из-под кухонного стола, загораживая собой нижние шкафчики, показался Гриша. На его морде красовался самодельный колпак повара, склеенный из старого журнала, а в когтях он зажал мою лопатку.

— Ну? — произнёс он, и в его глазах плясали озорные искорки. — Я посмотрел твой кулинарный блог, который ты начинала вести в школе и бросила. Там был рецепт. «Пирожки бабушки Лукерии». У меня, правда, лапы, а не руки, и с ревенем пришлось импровизировать… у тебя не было, поэтому я взял у твоей соседке одну из банок в холодильнике. Она всё равно забыла про него. Надеюсь, не жалко?

Я молча подошла к столу, отломила кусочек пирожка и отправила его в рот. Это был вкусовой взрыв. Идеальное тесто, тающее во рту, и начинка — кисло-сладкая, с хрустящими кусочками ревеня.

— Гриша, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Это… это самые лучшие пирожки в моей жизни.

Он смущённо потупился, роняя лопатку.

— Ну, знаешь… Освоился немного. Сидеть под кроватью целый день скучно. А ваш мир такой интересный.

В тот вечер мы устроили пир. Я пила чай, Гриша, как выяснилось, предпочитал воду из-под крана («Освежающе!»), и мы ели эти божественные пирожки. Он рассказал, что «сходил» ещё к паре моих должников из старой компании, где я работала три года назад, и «вежливо поинтересовался» насчёт их финансовых обязательств. В моём кошельке прибавилось.

Совместное кино

Утро субботы началось с того, что я проснулась от странного урчания. Это был не кошачий мурлык, а нечто более глубокое и вибрирующее, словто под полом завелся маленький моторчик от советского холодильника. Я приоткрыла глаза и увидела Гришу. Он сидел в углу комнаты, склонившись над моим старым плюшевым драконом, которого я звала Гоша, и что-то ему яростно нашептывал. Дракон выглядел подавленным.

— Гриш? Что ты делаешь?

Он вздрогнул и бросил Гошу под кровать.
—Практикую! — проворчал он, слегка смущённый. — Напугать плюшевую игрушку — высший пилотаж. Она же не может кричать и убегать. Ты должен вложить ужас в саму её набивку! У меня в школе была пятёрка по этому предмету.

Я села на кровати, сгребая с лица волосы. «Школа подкроватных монстров». Это звучало слишком заманчиво, чтобы оставить без внимания.

— Ладно, супер, — ухмыльнулась я. — А как насчёт завтрака и моего сериала? Сегодня суббота, день культурного просвещения и тотального ничегонеделания.

Гриша насторожил уши. «Ничегонеделание» явно не входило в его монстрический лексикон.

Через полчаса на кухне царил хаос, пахнувший райским наслаждением. Гриша, облачившись в мой фартук с клубничками, ловко орудуя двумя лапами как лопатками, переворачивал на сковороде идеальные кружевные блинчики. Я нарезала фрукты и чувствовала себя бесполезной, но счастливой.

— Как ты это делаешь без пальцев? — поинтересовалась я, наблюдая, как он с невероятной аккуратностью поддевает блин краем когтя.

— Сосредоточение, — важно ответил он. — И многолетняя практика пугать блины, чтобы они не прилипали. Они очень впечатлительные.

Завтрак мы перенесли в спальню. Я устроилась в кровати с ноутбуком, Гриша умостился на полу рядом, вытянув свою лохматую морду так, чтобы ему тоже было видно экран. Я включила свой любимый сериал — старый, добрый ситком о друзьях, которые всё время сидят в кофейне.

Первые серии Гриша смотрел с выражением глубокой научной озадаченности на морде.
—Я не понимаю, — наконец произнёс он, когда герои десять минут хохотали над сломанным стулом. — В чём угроза? Где тени? Почему они не проверяют пространство под диваном на наличие существ вроде меня? Это какая-то пропаганда беспечности.

Я фыркнула, чуть не подавившись блинчиком.
—Гриш, это комедия! Тут не должно быть угроз. Тут должно быть смешно. И мило.

— Мило, — повторил он с лёгким отвращением, как будто пробуя на вкус незнакомое слово. — Ага. Понял. Это их боевой клич.

Но к середине второго сезона что-то изменилось. Когда одна из героинь переживала из-за парня, Гриша тихо спросил:
—А он её стоит? Она пахнет грустью и ванильным латте. Ей бы лучше монстра. Монстр никогда не заставит её пахнуть грустью.

Я смотрела на него, и сердце у меня ёкнуло. В его словах не было иронии, только искреннее недоумение перед человеческой глупостью.

После пятой серии я почувствовала себя обязанной показать ему что-то по-настоящему важное. Я нашла в сети «Охотников за привидениями».

— Вот, смотри. Это классика. Про людей, которые как раз таки проверяют пространство под кроватью.

Гриша смотрел, не отрываясь. Когда на экране появился Зьюл, он издал звук, средний между восторженным визгом и предупредительным рыком.
—О! Смотри! Это же Зьюл! Он был нашим приглашённым лектором на «Курсе по эффективному вселению в многоквартирные дома»! — воскликнул он. — Он, конечно, немного выпендрёжник, но какой размах! Какая драматургия!

Он комментировал каждый эпизод с профессиональной точки зрения: «Нет, так материализоваться неэффективно, слишком много энергии», «А вот этот скользящий звук по полу — это правильно, это вызывает базовый страх».

Когда фильм закончился, он сидел, задумавшись.
—Странно, — произнёс он. — Они нас ловят, но… это как-то весело. И они дружат. Как те ребята из кофейни.

Наступил вечер. Мы сидели в темноте, освещённые лишь мерцающим экраном ноутбука, и ели печенье, которое Гриша испёк на днях («Печенье ужаса с шоколадной крошкой»). Было тихо и уютно. И как-то само собой начался разговор.

— Знаешь, — сказала я, глядя в потолок, — когда я была маленькой, я думала, что у меня под кроватью действительно кто-то есть. Не страшный, а… друг. Я разговаривала с ним. Рассказывала, как меня дразнили в школе, что мама с папой вечно ссорятся. Я даже оставляла ему под кроватью печенье. Утром оно всегда исчезало. Мама говорила, что это мыши, но я верила, что это он.

Гриша слушал, не перебивая, его огромные глаза были прикованы ко мне.
—Это был не я, — тихо сказал он. — Я был в то время на другом объекте. В квартире старого профессора, который читал вслух Шекспира. Было очень культурно.

Я рассмеялась.
—Ничего. Теперь ты здесь. И печенье мы едим вместе.

Помолчав, он начал свой рассказ. Его голос стал глубже, повествовательным.
—А у нас была Школа. Большая пещера под миром людей. Нас учили основам: «Теория теней для начинающих», «Практическое применение скрипа половиц», «Вой от базового до продвинутого: как не сорвать голос». У меня не очень получалось с классическим страхом. Мои одноклассники могли заморозить кровь в жилах одним лишь шёпотом. А я… — он смущённо почесал за ухом, — я однажды напугал малыша, а потом услышал, как он плачет, и вернулся, чтобы отдать ему его плюшевого зайца. Меня чуть не отчислили за «непрофессионализм и проявление несвойственной монстрам сентиментальности».

Я представила себе маленького лохматого Гришу, неуклюже пытающегося быть злым, и сердце у меня сжалось от нежности.

— А что было твоим любимым предметом? — спросила я.

— Мимикрия! — его глаза загорелись. — Это искусство становиться частью интерьера. Я был лучшим в группе по превращению в бельевую кучу. И в спящего кота. А ещё у нас был факультатив «Основы человеческой психологии». Чтобы понимать, кого и как лучше пугать. Но я его использовал, чтобы понять, кому может быть просто… одиноко.

Мы сидели в тишине, и это молчание было самым комфортным, что я чувствовала за долгие годы. Он был не просто монстром. Он был изгоем, как и я. Только в его мире быть мягким и дружелюбным было таким же проклятием, как в моём — быть неудачливой и одинокой.