Замужем за оборотнем

Пролог

Утро понедельника началось как обычно, то есть с мерзкой погоды и опоздания.

Анна влетела в двери библиотеки за пять минут до открытия, на ходу стягивая мокрую куртку. За окном моросил нудный осенний дождь. После ночного бдения в сети хотелось спать. Хорошо хоть, причесаться успела...

— Чёрт, чёрт, чёрт, — бормотала Анна, закидывая куртку на вешалку сушиться.

Одной рукой она уже щёлкала кнопкой электрического чайника, другой — пыталась расстегнуть сумку, зажатую зубами. Сумка не поддавалась. Потеряв терпение, Анна бросила её на бюро и едва не столкнула стоявшую рядом чашку с остатками пятничного чая на клавиатуру.

— Вот чёрт! — вскрикнула она, подхватывая чашку в последний момент. Переставила её на стеллаж, взяла с полки чистую и насыпала туда пару ложек растворимого кофе. На нормальное времени не было. Глаза слипались.

Чайник уже закипал. Анна метнулась к столу, запихнула сумку на тумбочку и упала на колени перед старым стационарником.

— Ну, давай, просыпайся, — прошептала Анна заклинание пользователя, нажимая на кнопку. Системный блок, видавший виды «старичок», натужно загудел вентилятором и замигал лампочками, которые располагались у него в самых неожиданных местах.

На экране возникла аватарка бешеной белки из «Ледникового периода» на синем фоне, потом выплыл рабочий стол — там красовалась ветка красного клёна. Пока диск разгонялся, Анна стащила ботики и влезла в туфли. Заварила кофе и плюхнулась в кресло.

Телеграмм неохотно развернулся. Чаты были забиты сообщениями и рекламой.

«Готовы к встрече?»

«Почему вам не даются большие... »

«Кто жив? Скорее в эфир...»

Она пробежалась по диалогам, лениво отвечая смайликами, и зависла в чате «Автора Тудей». Там обсуждали оборотней в современной литературе. Кто-то кинул ссылку на статью, кто-то спорил о канонах жанра, а одна девушка возмущалась, что «все оборотни теперь какие-то гладкие, как барби, а где звериная сущность?»

— Звериная сущность, — хмыкнула Анна, осторожно отхлёбывая кофе. — Им бы средневековых источников подкинуть, там бы они увидели сущность.

Кофе был слишком горячий. Анна крутанулась в кресле, рассеянно оглядывая стеллажи. Рабочий день только начался, посетителей не было, можно было немного почитать. Кстати, она хотела найти автора одной забавной французской новеллы шестнадцатого века. Одно воспоминание о песенке про Марго заставляло её улыбаться. Не тот самый ли Келюс её написал? Эти фавориты Генриха Третьего, оказывается, ещё много чего успевали...

Анна поднялась и прошла к стеллажу с иностранной литературой. Взгляд её зацепился за верхнюю полку. Там, выбиваясь из чинного ряда книг, призывно торчал корешок толстенного фолианта. Это был сборник легенд раннего средневековья. Собственно легенд там было кот наплакал, зато комментариев от учёных — вагон. Она всё собиралась полистать, но руки не доходили.

— Оборотни, говорите? — Пробормотала Анна. — Сейчас посмотрим...

Она взяла стремянку, подтащила её к стеллажу и полезла наверх.

Стремянка предупреждающе заскрипела. Анна придержалась за полку.

Книга манила. Анна уже коснулась края фолианта пальцами, когда почувствовала, как стремянка дрогнула. Уборщица, видимо, с утра протёрла пол, и плитка была скользкой как опавшие листья на асфальте.

— Твою ж...

Анна не договорила.

Нога соскочила со ступеньки, лестница качнулась, заскрежетала по мокрому полу и сложилась с тоскливым металлическим воплем.

Анна полетела вниз.

Мир перевернулся. Потолок, стеллажи, книги — всё смешалось как в калейдоскопе. В ушах зазвенело, в глазах потемнело.

Последняя мысль, мелькнувшая в голове, была:

«Каску бы!»

Сверху на голову Анны рухнул желаемый том.

Поэмы раннего средневековья.

Готический шрифт.

Темнота.

Глава 1

Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно сквозь толщу ледяной воды.

Сначала звук. Потрескивание свечей, чей-то всхлип. Потом сладкий, приторный запах, от которого защипало в носу. Ладан. И ещё что-то... плесень? Я не сразу поняла, что, но внутри всё сжалось.

Я попыталась открыть глаза и обнаружила, что веки словно налились свинцом. Но я себя заставила.

Надо мной нависал каменный свод.

Высокий, сложенный из серых плиток известняка. Сквозь какую-то щель пробивался бледный утренний свет, смешиваясь с дрожащим пламенем десятка свечей.

Где это я? Захотелось оказаться под привычным белым потолком своей московской квартиры. Тем самым, который я три года назад красила сама, стоя на надёжной алюминиевой стремянке, в старых джинсах и в платке, белом от шпатлёвки. Обычный бетонный потолок, который никуда не едет и который ближайшей весной нужно будет помыть.

— Господи, — прошептала я, но губы выдавили только сиплый выдох.

Я попыталась пошевелиться и поняла, что лежу в каком-то странном жёстком корыте, засыпанная холодными ветками, и прямо мне в нос тычутся лепестки вонючих лилий. Я же купила новый ортопедический матрас всего полгода назад! И что, опять буду спать без него?

Откуда-то сбоку раздалось испуганное:

— Госпожа? Госпожа, вы очнулись?

Я повернула голову — шея слушалась с трудом, словно онемевшая. Рядом с моим корытом стояла девушка в тёмно-сером платье, подпоясанном верёвочкой, и в белом полотняном чепце. Лицо у девушки было белое почти как чепец, глаза — по пять копеек, и она мелко-мелко крестилась.

— Матерь Божья, Пресвятая Дева... — бормотала она, пятясь. — Чудо... истинное чудо...

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается ледяная волна паники. Платье. Свечи. Каменный свод. И девушка, одетая как персонаж исторического фильма. Только это явно не кино.

— Где я? — спросила я, на этот раз громче, и села.

И замерла.

Я сидела в гробу, укрытая тяжёлой тканью с золотым шитьём и засыпанная какими-то ветками и стеблями. Вокруг в подсвечниках горели свечи — десятка два, не меньше, оплывшие, с длинными почерневшими фитилями.

Я разгребла ветки и опустила глаза.

На мне было платье. Я таких даже в кино не видела, только на картинках. Плотный синий шёлк расшит золотой нитью. Узоры — стилизованные листья и цветы — переливаются в мягком свете свечей. Рукава широкие, края отделаны мехом — что-то тёмное, пушистое и явно недешёвое. Неплохо для начала.

Подняла руку и посмотрела. Рука явно не моя: пропал шрам от серпа, который я заработала на даче, кося траву. Вместо шрама на гладком тонком пальце — золотое кольцо. И рядом ещё одно, с красным камнем. Не гранёный, а гладким, как в музейных коллекциях погребальных артефактов. Неужели настоящий рубин?

А на голове... Я подняла руку и нащупала ткань. Покрывало. Тонкое, почти прозрачное, расшитое по краю жемчугом, оно закрывало волосы, спадая на плечи. Я дёрнула его — пришито? Приколото? Чёрт, как это снимается?

— Госпожа, — зашептала девушка, приближаясь, — может, лекаря позвать? Вы же три дня... три дня как мёртвая лежали. Господин барон уехал, думал, вы... думал, конец. А вы живы!

Три дня. Мёртвая. Барон уехал.

Слова падали в сознание, как камни, и от каждого расходились круги. И вместе с ними приходило что-то чужое.

Воспоминания.

Конюшня. Ночь. Запах сена и навоза. Полосы лунного света на полу. И ОН.

Огромный волк. Серый, лохматый, с глазами, горящими жёлтым огнем. Он тяжело дышит, чуть ли не рычит, из пасти капает слюна. Лошади мечутся, бьют копытами, храпят от ужаса.

А потом он начинает меняться.

Хруст костей, выворачивающиеся суставы. Шерсть, втягивающаяся под кожу. Морда, укорачивающаяся, превращающаяся в человеческое лицо. И глаза — всё ещё горящие яростью, но уже человеческие.

И вот посреди конюшни стоит мужчина. Нагой, мускулистый, красивый, с густыми тёмными волосами.

— Теперь ты знаешь мою ношу, дорогая, — говорит он, прикрываясь рубахой, сорванной с ближайшего гвоздя. — Я проклят, Элеонора. Но перед тобой — я только твой муж.

Я (то есть она) молчу. Смотрю на него и чувствую не страх. Пустоту. Холодную, бесконечную пустоту.

Воспоминания плывут перед глазами: отец, считающий монеты, которые привёз посредник Теодора. Мать, шепчущая: «Он богат, доченька, ты будешь счастлива». Свадьба, где она чувствовала себя товаром, выставленным на торжище. Первая брачная ночь — его неуклюжая нежность, её оцепенение. Одиночество, пока он воюет где-то далеко. Его редкие возвращения — каждый раз она молилась, чтобы он не приходил к ней.

Сердце Элеоноры остановилось. Не от ужаса — от безнадёжности.

А теперь я, Анна, смотрела на это чужими глазами и думала: бедная девочка. Её не монстр убил. Её жизнь убила. Мужик — красивый, богатый, к ней со всей душой — а она не смогла. Потому что эту жизнь ей навязали, как кабалу.

Ну а я? Я смогу. Я проживу эту жизнь за нас обеих.

Глава 2

Коридор был полон людей.

Они стояли вдоль стен, сбившись в кучки, и все смотрели на меня. Стражники в кольчугах, женщины с бледными лицами, дети, старуха с ключами на поясе — наверное, экономка.

И молчали.

Я удивлённо моргнула. Взмахнула длинными ресницами. И тишина как взорвалась.

Кто-то пронзительно вскрикнул. Молоденькая служанка отшатнулась и наткнулась на стоящего сзади стражника, тот выронил копьё, и металл с грохотом ударился о камень. Старая экономка истово крестилась.

— Матерь Божья... — прошелестело по коридору. — Матерь Божья, спаси и сохрани...

Несколько человек попятились к выходу. Кто-то, наоборот, шагнул вперёд, вытягивая шею, чтобы лучше меня рассмотреть. Двое стражников схватились за мечи — чисто рефлекторно, я видела, как тряслись их руки.

— Ожила? — выдохнул кто-то.

— Госпожа, — прошептала экономка, и голос её дрожал. — Госпожа Элеонора, это вы?

Я стояла и смотрела на этих людей — испуганных, растерянных, не знающих, радоваться им или бежать. Они успели привыкнуть к мысли, что меня уже нет. А теперь я стою перед ними — живая, в домашнем платье. И моргаю.

— Это я, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Настоящая. Я не призрак.

Маленький мальчик лет пяти, выскочивший откуда-то из-под локтя матери, вдруг закричал на весь коридор:

— Смотрите, госпожа жива! Она ходит!

И этот детский крик словно прорвал плотину.

— Госпожа! — запричитала экономка и рухнула на колени. — Госпожа Элеонора, вы живы!

За ней начали падать остальные. Кто-то плакал, кто-то крестился и бормотал молитвы.

— Чудо! Чудо Господне!

— Воскресла! Истинно воскресла!

— Госпожа Элеонора, как мы рады...

Я стояла, чувствуя, как коридор расплывается перед глазами. Ещё недавно я была обычным библиотекарем Аней, а теперь незнакомые люди стояли передо мной на коленях.

— Встаньте, — сказала я, и голос дрогнул. — Ну встаньте, пожалуйста...

Никто не вставал. Ко мне тянули руки, пытались коснуться края платья. Молоденькая служанка, та самая, что сначала вскрикнула от ужаса, теперь рыдала в голос.

— Госпожа Элеонора, вы живы! А мы так плакали...

Я оглянулась на Жанну. Та стояла бледная, но с какой-то странной гордостью на лице — словно это она меня воскресила.

— Жанна, — зашипела я, — сделай что-нибудь!

Жанна шагнула вперёд и зычным голосом, которого я в ней не подозревала, рявкнула:

— А ну встаньте! Не пугайте госпожу! Она только с ложа смерти, ей покой нужен, а они тут с рёвом!

Это подействовало. Люди начали подниматься, утирать слезы, переглядываться. Но глаз с меня не сводили.

Матушка Берта — память Элеоноры подсказала, как зовут экономку, — подошла ближе, всё ещё всхлипывая, и вдруг поцеловала мою руку.

— Госпожа, — прошептала она, — я вас уже схоронила, думала, не переживу. А теперь вы живая. Спасибо вам. Спасибо, что вернулись.

Я смотрела на эту старую женщину, чувствуя, как по щекам текут слезы, и ничего не могла с собой поделать.

— Я вернулась, матушка Берта, — сказала я.

Она кивнула, утёрла глаза фартуком и отошла.

Я перевела дух и обратилась к собравшимся:

— Спасибо вам... спасибо, что молились. Я... я правда жива. И мне очень нужно... мне нужно подышать воздухом.

Люди закивали, заулыбались сквозь слезы.

— Идите, госпожа, идите, отдохните.

— Святой водой бы её окропить на всякий случай... — шепнул кто-то, но я сделала вид, что не услышала.

Жанна взяла меня под руку.

— Пойдёмте в сад, госпожа, — сказала она тихо. — Там вас никто не потревожит.

Мы вышли во двор. Солнце поднималось над замком, и я почувствовала, что оно действительно греет. Не московское, бледное, сквозь тучи, а настоящее, щедрое, всё ещё горячее. Пахло зеленью, цветами и ещё чем-то неуловимо сладким, отчего хотелось дышать глубже.

— Госпожа, — робко спросила Жанна, когда мы вошли в сад. — Вы без покрывала... люди будут шептаться...

— Жанна, — ответила я, — я только что воскресла. Пусть себе шепчутся.

Сад оказался небольшим, но ухоженным — ровные дорожки, стриженые кусты, несколько фруктовых деревьев. Розы всё ещё цвели — бледно-розовые, с лёгким тонким ароматом. Я остановилась у одного куста, наклонилась, вдохнула.

— Красиво, — выдохнула я. — У нас такие только в ботаническом саду.

Мы пошли по дорожке. В дальнем конце виднелась каменная скамья. Я села на скамью, Жанна пристроилась рядом на траву — видимо, присесть рядом с госпожой считалось неприличным. Ну и ладно, мне так даже удобнее.

— Жанна, объясни мне про волосы. Почему их надо прятать?

Глава 3

После встречи с Рене я чувствовала себя так, словно пробежала марафон. Ноги дрожали, в голове шумело, а щёки пылали от воспоминания о его взгляде — том самом, обожающем, от которого у Элеоноры внутри всё переворачивалось.

— Госпожа, вам бы отдохнуть, — Жанна участливо заглядывала мне в лицо. — Вы же только с ложа смерти, а тут такие волнения...

— Отдохнуть, — повторила я как заведённая. — Да, Жанна. Ты права. Проводи меня в опочивальню.

Мы отправились в замок. Пройдя длинную галерею, поднялись по каменной лестнице, и Жанна распахнула передо мной тяжёлую дубовую дверь.

— Ваша комната, госпожа.

Я шагнула внутрь и чуть не закричала.

Интерьер средневековья впечатлял.

Большая комната с высоким сводчатым потолком, по размерам со всю мою московскую квартиру. Узкие окна-бойницы, сквозь которые прорывается солнечный свет. Уже не летний, а осенний, но от этого не менее яркий. И в этом свете — мебель, как в музеях, но новая, как из магазина.

Посреди комнаты — огромная кровать под балдахином, больше похожая на рыцарский шатёр возле турнирного поля. Тяжёлые дубовые столбы поддерживают массивное перекрытие, с которого свисают плотные занавеси тёмно-синего цвета. Постель укрыта стёганым одеялом. Подушки расшиты яркими восточными узорами.

У стены — огромный сундук, окованный железом. Рядом — массивный дубовый стол на резных ножках, покрытый скатертью с восточным орнаментом. На столе — серебряный подсвечник со свечой, глиняный кувшин и таз для умывания.

Белёные стены завешаны гобеленами, изображающими обычные для Европы темы — рыцари, война и охота. Олень, преследуемый собаками, разодетые всадники, дама в саду, окружённая деревьями и цветами. Яркие, простые, напоминающие гобелены из Байе. Сюда бы моих подружек, любительниц реконструкции — вот они бы порадовались.

В углу стояло нечто вроде платяного шкафа — полки, завешенные тканью.

А на столе, между подсвечником и кувшином, лежало зеркало.

Небольшое, в тяжёлой деревянной раме. Немного выгнутая стеклянная поверхность давала искажённое отражение, но всё же это было стеклянное зеркало — роскошь, доступная тогда далеко не каждому.

Я подошла к столу, взяла зеркало. И смогла увидеть себя.

Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Молодая, бледненькая, с тонкими чертами лица. Светлые волосы — почти льняные, с лёгким золотистым отливом — рассыпались по плечам небрежными волнами. Серо-голубые глаза, с тёмными кругами от усталости, но всё равно красивые, с длинными светлыми ресницами. Тонкие брови, чуть приподнятые, придавали лицу выражение удивления и беззащитности. Губы — бледно-розовые, тронутые лёгкой улыбкой, которая появилась сама собой, пока я разглядывала себя.

Я подняла руку, коснулась щеки. Отражение повторило движение. Кожа была гладкой, упругой — ни одной морщинки, ни намека на возраст.

— Боже мой, — прошептала я. — Прямо из старушки в молодушку.

— Госпожа? — Жанна подошла ближе, с тревогой глядя на меня. — Вы что-то сказали?

— Жанна, — я обернулась к ней. — А сколько мне лет?

— Сколько? — Жанна удивилась. — Госпожа, вы же сами знаете... Восемнадцать лет будет на Михайлов день.

Восемнадцать лет. Я — Анна, которой тридцать два, смотрела на себя — новую, молодую. Четырнадцать лет. Четырнадцать лет, которые остались в другом мире, в другом теле.

Я снова посмотрелась в зеркало. Стройный стан, тонкая талия, затянутая в шнуровку платья. Белые холёные руки...

Ничего себе!

Я попала в тело феечки. Теперь понятно, почему Элеонора упала в обморок, увидев перед собой настоящего мужчину во всей его красе.

— Госпожа, — Жанна замялась. — Вы плачете?

Я провела по щеке — мокрая. Действительно плачу.

— Всё хорошо, Жанна, — сказала я, вытирая слёзы. — Просто... просто я не ожидала... что увижу себя такой.

— Ох, госпожа, — Жанна всплеснула руками. — Да не убивайтесь вы так. Отдохнёте, покушаете, и снова глазки засверкают. Вы же у нас первая красавица во всей округе. Господин барон не зря вас замуж взял, и господин Рене вон как смотрит...

— Жанна, — сказала я тихо. — Только не пугайся, если тебе покажется, что я чужая. Я просто многое забыла. И иногда чувствую себя... другой.

— Госпожа, — Жанна подошла ближе и взяла меня за руку. — Вы Элеонора. Я вас с детства знаю. Вы добрая, вы хорошая. А что память путается — так это бывает. Матушка рассказывала, у нас в деревне один мужик утонул, его откачали — так он три дня молчал, а потом вспомнил всё. И вы вспомните.

Я посмотрела в её преданные глаза и улыбнулась.

— Спасибо, Жанна. Ты настоящий друг.

— Да что вы, госпожа, — она смутилась. — Я служанка, какая я вам подруга...

— Самая лучшая, — твёрдо сказала я. — И не спорь.

Жанна расплылась в улыбке.

— Госпожа, может, прилечь хотите? Я приготовлю постель, вы отдохнёте...

— Хочу, — кивнула я. — Принеси воды, я умоюсь.