Запах маракуйи. Ты меня не найдешь

Глава 1. Катя

Снег бьет в лицо ледяной крупой, а я думаю только об одном: как бы не уронить этот чертов пакет с кофе. И кому приспичило перед боем курантов срочно попить кофе? Последний заказ в году. Идиотская идея.

Лиза умоляла глазами, размером с блюдце: «Кать, Серёжка ждет, мы уже должны быть на вечеринке. Адрес рядом с нашим районом! Я тебе все чаевые отдам, честно-честно!». И протянула свой служебный телефон. Я посмотрела на часы. До двенадцати – сорок минут. До квартиры подружек, где меня ждали с оливье и шампанским, – час минимум. Все равно опоздаю. А деньги… деньги пахнут не оливье. Они пахнут оплатой за съемную квартиру, долгами за учебу и вечным страхом звонка из деканата.

Поэтому я здесь. Перед парадной, где даже дверь выглядит как произведение искусства из стекла и полированного металла. Консьержка в кружевном воротничке оценила меня взглядом – от промокших сапог до малинового от мороза носа – и молча указала на лифт. Тринадцатый этаж. Ирония судьбы, хоть и не пятница.

Лифт бесшумный, как призрак. Я сжимаю пакет и ловлю в зеркальной стене свое отражение: кучерявые белесые пряди, выбившиеся из-под шапки, глаза, похожие на два осколка зимнего неба, но с темными кругами под ними. Усталые. Я быстро отвожу взгляд.

Дверь открывается почти сразу, кофе явно ждали. И на секунду я забываю, как дышать.

Он красив. Невероятно красив, как восточный принц. Лет под сорок. Волосы темные, слегка растрепаны. В глазах – не праздничное веселье, а какая-то усталая глубина и легкий хмельной блеск. В руке он держит хрустальный стакан с остатками чего-то янтарного. На нем темные брюки и рубашка, сидящая на его плечах так, что становится ясно – спортзал для него не пустой звук. Я быстро отвожу глаза.

– Доставка, – выдавливаю я, протягивая пакет. Голос звучит сипло от холода.

Он берет пакет, его пальцы слегка касаются моих. Теплые. Он берет телефон, и в смартфоне Лизы тихо звякает уведомление о переводе. Я бросаю взгляд на экран. Сумма чаевых заставляет сердце екнуть. Это больше, чем я получаю за две смены в ресторане.

– Кофе? – спрашивает он, не глядя на пакет, а глядя прямо на меня.

Вежливость берет верх над окоченением.

– Нет, спасибо, всё оплачено. С наступающим.

Он, наконец, отрывает взгляд от моего лица и смотрит куда-то за мою спину, в пустой коридор.

– Я имел в виду – сварите мне кофе? – Его голос низкий, с легкой, едва уловимой хрипотцой. В нем нет просьбы. Есть спокойное, почти скучное предложение.

Возмущение поднимается во мне горячей волной, растапливая лед внутри.

– Вы что, серьезно? Я не горничная и не сервисная служба отеля. Я доставила ваш заказ. Точка.

Он возвращает взгляд на меня. В уголках его глаз появляются легкие лучики морщин – не от улыбки, а от какой-то внутренней усмешки.

– Я ценю ваше время. Пятьдесят тысяч. За то, чтобы сварить кофе в этой чертовой машине, – он кивает головой в сторону квартиры. – И отогреться. Выглядите так, будто вас только что вытащили из проруби.

Пятьдесят тысяч. Цифра звенит в воздухе, как удар хрустального колокольчика. Я чувствую, как предательская слабость от холода и усталости размягчает мои колени. Нет, Катя. Это унизительно. Развернись и уйди.

Но я не ухожу. Я смотрю на него. На его лицо, в котором нет ни капли пошлости или угрозы. Только холодная, циничная скука богатого человека в новогоднюю ночь. И невероятная, магнетическая притягательность.

– Наличными, – добавляет он, словно читая мои сомнения о переводе. – Сразу. Без всяких «если».

Он отступает вглубь прихожей, к строгой консоли, и одним движением выдвигает ящик. Я не вижу, что там, но слышу шелест пачки. Он возвращается и протягивает мне аккуратную стопку купюр, перехваченную бумажным бандером. Они выглядят нереально, как реквизит из фильма.

– Я не… я не за этим пришла, – говорю я, но в голосе уже нет прежней твердости. Мои глаза прилипли к этим деньгам. Они пахнут. Пахнут свободой от одного долга, пахнут возможностью не съезжать с квартиры. И ужасно, до тошноты, пахнут ценой.

– Я знаю, – его голос звучит почти мягко. – Вы принесли кофе. И я предлагаю вам работу. Кофеварка – сложный аппарат. Я, пожалуй, не справлюсь. Или вы боитесь, что я неадекватен? – Он делает шаг назад, приглашая войти. – В постель силой никого не таскаю. Если сама не захочет.

Я смотрю на деньги. На его руку, которая всё ещё протянута. Гордость кричит во мне, но холод сводит скулы.

– Хорошо, – выдавливаю я, отводя взгляд от пачки. – Я…сварю вам кофе. Деньги потом.

Легкая, почти невидимая улыбка трогает его губы.

– Как скажете, – он кладет деньги обратно на консоль, поворачивается спиной, демонстративно оставляя их на виду. Живой, дразнящий аргумент.

Я делаю шаг вперед. Потом еще один. Дверь тихо закрывается за моей спиной.

Квартира большая, но бездушная. Строгие линии, холодный паркет, минималистичная мебель. Больше похожа на офис, в котором временно поселились диван и телевизор. В гостиной у окна – маленький столик, сервированный на одного. Одинокая тарелка, один бокал. Картина такого тоскливого одиночества, что мне становится почти жаль его.

Он ведет меня на кухню, кивает на кофемашину. Я достаю из принесенного мною же пакета кофе в зернах, вопросительно смотрю на него – чем перемолоть?

Он понимает без слов и достает из шкафчика небольшую кофемолку. Я так же молча насыпаю зерна, перемалываю, и по кухне разносится одуряющий аромат дорогого кофе.

Смотрю на кофемашину – что-то из последних моделей. У нас в ресторане, где я подрабатываю официанткой, другие. Но набор кнопок аналогичный, справлюсь.

Чувствую за спиной горячее дыхание. Сердце ёкает – сейчас начнется домогательство. Разворачиваюсь, чтобы дать достойный отпор.

– Держите, – говорит он, протягивая мне бокал с шампанским, – Согревайтесь. До боя курантов – две минуты.

Я беру бокал. Пальцы все еще одеревеневшие. Шампанское искрится, пузырьки щекочут нос. По телевизору начинает отсчет. Он подходит ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы я почувствовала исходящее от него тепло и тонкий, волнующий аромат – дорогого дерева, кожи и чего-то пряного. Запах власти, денег и… чистого, не замутненного ничем мужского желания. Оно витает в воздухе, накаляя атмосферу.

Глава 2. Дамир

Тишина.

Она гудит в ушах после того, как я оборвал связь. Экран ноутбука потемнел, отразив мое искаженное лицо. Отец исчез. Его последние слова – «безответственный романтик» – все еще висят в стерильном воздухе квартиры, как ядовитый газ.

Безответственный. Романтик.

Он произносит это как приговор. Как диагноз. Потому что я отказался от слияния с его немецким партнером, который видит в людях расходный материал. Потому что я осмелился говорить о лояльности команды и долгосрочной репутации. Для отца это слабость. Сентиментальность. Русская болезнь, доставшаяся мне от матери.

Кая Озкан. Мой отец. Не человек – континент. Глыба, отбрасывающая тень на всю мою жизнь. Владелец турецкой сети отелей «Demir Group», которую выковал еще мой дед. Сталь. Именно в честь деда и этого несгибаемого металла меня и назвали – Демир. Это не имя, это фамильное клеймо. План на жизнь, отлитый в двух слогах.

Моя русская мать, сломавшаяся под тяжестью этого наследия, после развода сбежала со мной обратно в Россию. Её тихий бунт выразился в паспортном столе: она отсекла «и» и сделала из меня более славянского Дамира. А вместо звучного Озкан дала свою девичью фамилию – Рудин. И для окончательного разрыва со страной моего рождения – отчество своего отца. Александрович. Демир Озкан стал «почти русским» Дамиром Александровичем Рудиным. Защитная окраска. Камуфляж.

Отец, человек старой закалки, считавший семью, даже распавшуюся, делом чести, обеспечил ей безбедное существование и моё безупречное содержание. Так у меня с детства выработался собственный, чёткий миграционный график: учебный год в Москве, все каникулы – в Стамбуле или Анталье. Я был идеально разделённым активом. Полукровка по крови, билингва по языку и законченный прагматик по мироощущению.

Ирония в том, что московская половина моей жизни оказалась единственным пространством, где мое смешанное происхождение не стало мишенью. Ни в элитной школе, ни в престижном вузе. Отчасти – благодаря положению матери, которая, имея за спиной финансовую мощь отца, быстро обрела свой вес в определённых кругах. Но в основном – благодаря самому этому городу. Москва, этот холодный, циничный гигант, с равнодушием проглотил ещё одну полукровку. Здесь я был просто Рудиным. Сначала – сыном влиятельной женщины с турецкими капиталами, потом – перспективным управленцем. Турок во мне интересовал всех лишь как экзотическая деталь, повод для пары вопросов о курортах. Отторжения не было. Было равнодушие, в котором, как ни парадоксально, я и обрёл свою первую, хрупкую свободу.

Я встаю, и пустой хрустальный стакан в моей руке внезапно кажется непереносимо тяжелым. Во всем теле – свинцовая усталость выгорания. Я управляю сотнями людей, миллионами, но сегодня не могу заставить себя налить виски. Даже это требует энергии, которой нет.

Мне нужно что-то простое. Примитивное. Ритуал.

Кофе. Горячий, черный, обжигающий горло. Он вернет ощущение контроля. По крайней мере, над чашкой.

Иду на кухню служебной квартиры, в которой я попытался спрятаться ото всех надоевших мне компаньонов, друзей, женщин, но не смог спрятаться от отца. Где-то, я знаю, здесь должен быть кофе и турка. Перерыв все шкафчики, понимаю, что нет ни того, ни другого. Чёрт! Бесит всё. По крайней мере, есть хотя бы кофемашина. Без кофе.

Заказываю кофе в зернах в приложении – это действие, точка принятия решения. «Полуночный экспресс». Дорого, быстро, безлично. Идеально.

Когда раздается звонок в дверь, я достаточно раздражен. Нарушение тишины. Я открываю, готовый взять пакет и захлопнуть дверь.

И вижу ее.

Она стоит в промокшей куртке курьера, прижимая к груди пакет. В свете коридора снежинки на ее ресницах тают, оставляя мокрые дорожки. Она похожа на заблудившегося птенца, залетевшего в небоскреб. И от нее…

От нее пахнет. Не холодом улицы. Не дешевой синтетикой. А чем-то диким, тропическим, наглым в своей сладости. Маракуйя. Взрыв тропического солнца посреди моей арктической пустыни.

Этот запах пронзает меня, вызывая какой-то сбой. Аварийное отключение всех защитных программ.

Я беру пакет, но вижу только ее. Голубые глаза, полные усталой иронии и вызова. Она не опускает взгляд. Смотрит прямо и… с нескрываемым интересом.

И в этот миг мое решение созревает мгновенно, ясно и цинично, как бизнес-план. Мне нужен этот сбой. Мне нужно это нарушение. Я хочу разломать этот идеальный, вымерзший вечер. Хочу, чтобы этот дикий, сладкий запах заполнил пустоту.

Я предлагаю деньги. Прямо, грубо, наличными. Пусть это будет сделка. Четкая, понятная. Услуга за оплату. Так я сохраняю контроль даже над хаосом, который собираюсь пригласить в дом.

Она отказывается от денег сейчас. Умная девчонка. Хочет сохранить лицо. Играет в «посмотрим». Я позволяю ей эту иллюзию. Потому что уже знаю – она останется.

И она остается.

Когда я подхожу к ней с бокалом шампанского за две минуты до боя курантов, она резко поворачивается, отвлекаясь от кофемашины. В ее глазах – страх и что-то еще. Хочу вытащить это «что-то» и рассмотреть поближе.

Мы чокаемся под бой курантов, она выпивает бокал почти залпом. Наливаю еще. Она не против. Щеки розовеют – согревается.

Прикасаюсь к ее подбородку, слегка приподнимая голову. Смотрю в глаза – страх, удивление и… желание.

Когда я целую ее, это акт вандализма. Я сознательно разрушаю собственные правила, свой священный «режим тотального контроля». Ее тело под моими руками – не просто женское тело. Это мятеж. Воплощение всего, что я должен подавлять в себе: спонтанность, огонь, иррациональность.

Она трогательно неопытна, но страстна. Отдается вся, полностью, без остатка. Запах маракуйи от ее волос возбуждает, сводит с ума, напоминая об Анталье.

Я теряюсь в ней, как в шторме. Настоящем, соленом, сбивающем с ног. Это не нежность. Это поглощение. Я хочу стереть ею память о сегодняшнем дне, об отце, о цифрах в отчетах. Хочу забыть. На одну ночь.

Глава 3. Катя

Я сижу на кухне, вцепившись пальцами в чашку с чаем, который давно остыл. За окном – серое, бессолнечное первое января. Город похож на вымерший. Я пытаюсь смотреть в эту серую муть, но вижу только его. Чувствую только его прикосновения, как ожоги на коже.

Дверь щелкает, впуская поток холодного воздуха и Лизу. Она пахнет морозом, дешевым шампанским и счастьем. Расплывшаяся в улыбке, с припухшими от недосыпа, но сияющими глазами.

Лизка – свежий ветер в моей жизни. Несмотря на то, что учимся мы с ней в совершенно разных вузах – она в художке, а я на туризме, и характеры наши диаметрально противоположные, за пять лет совместного проживания в съемной квартире она стала мне как сестра.

– Кать, привет! Я умираю, дай чаю! – Она сбрасывает сапоги и плюхается на стул напротив. – Ну, ты как, как твоя вечеринка? Успела к девчонкам? Я вчера…

Она тянется через стол к своему рабочему смартфону, который так и лежит там, где я его оставила. Я замираю. Процесс загрузки, короткая вибрация. И я вижу, как её лицо меняется. Улыбка сползает, глаза округляются, брови уползают под чёлку.

– Офигеть… – выдыхает она, уставившись на экран. – Катя… Ты что ему доставила? Кофе из чистого золота?

Я ничего не отвечаю. Просто смотрю на неё. Мое молчание – громче любого крика.

Лиза медленно опускает телефон. Её взгляд ползает по моему лицу, по моей сгорбленной позе, по тёмным кругам, которые, я знаю, у меня под глазами.

– Катя, – её голос становится тише, без прежней беспечности. – Что случилось?

«Себя доставила», – слышу я свой собственный, отрешенный и чужой голос.

Два слова. Но в них – вся история. Вся ночь. Весь позор. Оно падает между нами, как камень в колодец.

Лиза замирает на секунду. Потом её лицо снова оживляется, но уже другим выражением – не шоком, а диким, неподдельным любопытством.

– Обалдеть! Ну ты даёшь! Так, в подробностях, быстро! – Она хватает со стола пачку печенья, устраивается поудобнее, глядя на меня, как на лучший в мире сериал.

Я отвожу взгляд. Рассказываю. Вкратце, отрывисто, избегая деталей. Про адрес, про дверь, про деньги на консоли, которые я так и не взяла. Про шампанское. Про то, как я сбежала на рассвете.

Лиза слушает, задумчиво жуя печенье. Когда я заканчиваю, она тяжело вздыхает.

– Боже, Кать, ну из-за чего, собственно, такой трагизм? Ты похожа на героиню Достоевского, честное слово.

– Лиза, я… я продалась, – выдавливаю я, и от этих слов в горле встаёт ком.

– Продалась? – Лиза фыркает. – Дорогая моя, ты себя в зеркало видела? Ты – красивая, молодая девушка. Он – красивый, богатый мужик. Новый год, шампанское, химия. Ты получила море удовольствия, судя по твоим намёкам, кстати! А в придачу – такие деньжищи отхватила! Это не продажа. Это, прости за цинизм, взаимовыгодный обмен на высшем уровне. Отличное новогоднее приключение! О котором будешь в семьдесят лет внукам рассказывать.

Её логика проста, как гвоздь. И от этого мне ещё хуже. Потому что в её мире всё так и есть. В её мире нет этого внутреннего стыда, этого ощущения, что ты продала саму себя.

– У меня есть совесть, – тихо говорю я.

– А совесть свою с невинностью запихни куда подальше! – отмахивается Лиза, наливая себе остывший чай. – Серьёзно, Катя. Жизнь коротка, чертовка. Наслаждайся каждым днём. И каждым красавчиком с бархатным голосом и полным кошельком. Кстати, о голосе…

Она делает театральную паузу, её глаза хитро блестят.

– Он мне звонил. С утра. Я взяла трубку, а там… ммм. Такой голос. Низкий, с хрипотцой, бархатный прямо. «Мне нужно связаться с курьером, который был у меня сегодня ночью». Я чуть не села в лужу! Сказала, что болела, телефоном пользовалась подруга. Он настоятельно попросил твой контакт. Я, конечно, отказала. Откуда же я знала, что он не по поводу жалобы? Он что-то пробормотал не очень вежливое и бросил трубку.

Новый виток паники сжимает мне горло. Он звонил. Ему не было достаточно моего унижения, ему нужно больше. Зачем? Чтобы упрекнуть? Чтобы потребовать объяснений? Чтобы… предложить новую сделку?

– Зачем? – спрашиваю я вслух, и мой голос звучит потерянно. – Зачем ночному красавцу понадобилось меня разыскивать? Чтобы сказать «спасибо»? Не верю.

– Ну, может, ты ему так понравилась, что он хочет продолжения банкета? – предполагает Лиза, подмигивая. – Я бы на его месте тоже искала. Ты же конфетка, когда не корчишь из себя мученицу. А он… – она мечтательно закатывает глаза, – он звучал как грех на палочке. Я бы точно не отказалась от второго раунда. Особенно с таким гонораром.

– Перестань, – резко обрываю я её. Меня тошнит от её меркантильного веселья. Она не понимает. Она не может понять, что для меня эти деньги – не удача, а клеймо. Что эта ночь – не приключение, а падение. Что его голос в трубке – не комплимент, а угроза.

– Ладно, ладно, не кипятись, – вздыхает Лиза, видя мою реакцию. – Делай, как знаешь. Деньги, кстати, я тебе переведу. Они твои по праву. Ты их, считай, заработала.

– Не надо, – почти кричу я. – Оставь их себе. За молчание.

Наступает неловкая пауза. Лиза смотрит на меня с внезапной, непривычной серьёзностью.

– Кать. Ты не шлюха. Ты – девушка, которая однажды вечером пошла на поводу у желания. Со взрослым, красивым мужчиной. Без обязательств. В этом нет криминала. Прекрати себя разрушать.

Я молчу. Её слова отскакивают от меня, как горох от стенки. Она встаёт, подходит, обнимает меня за плечи.

– Всё будет хорошо. Забудь. Он – забудет. Это всего лишь одна ночь. А эти деньги я потрачу на оплату нашей с тобой квартиры. Пусть будет польза.

Но когда она уходит в свою комнату, оставив меня на кухне с холодным чаем и жутким стыдом, я понимаю, что не смогу забыть. Потому что я не знаю, кого забывать. У него нет имени. Только голос и тело. И головокружительный запах, который теперь будет преследовать мои мысли. Запах непоправимой ошибки.

Я тянусь к карману джинсов, чтобы достать свой талисман – брелок-самолётик, который младший братишка вручил мне перед поступлением на «Туризм и гостиничный сервис» со словами: «Чтобы летала высоко и только туда, куда сама захочешь». Но в кармане его нет. Внутри недобро холодеет. Бегу в прихожую, обшариваю куртку. Нет! Потеряла по дороге? Нет, из плотного кармана джинсов точно не выпадет. Выпал, когда… он раздевал меня?

Глава 4. Дамир

Девятое января. Первый рабочий день года, и он уже прогнил насквозь. Я сижу в своём кабинете на двадцать восьмом этаже башни «Меркурий Сити» и наблюдаю, как Москва внизу медленно, неохотно отползает от праздничного ступора. Идеальная метафора для моего состояния: похмелье без интоксикации, только чистая, концентрированная ярость.

Я давлю на кнопку селектора.

– Альберт. Ко мне.

Он появляется через минуту, безупречный, как будто и не было девяти дней всеобщего обжорства и пьянства. Мой собственный маленький робот в костюме от «Китон».

– Первый рабочий день начинается с дерьма, Альберт, – говорю я, не отрываясь от окна. – Помнишь тот новогодний заказ?

– Кофе из «Полуночного Экспресса». Помню, босс.

– Нужно найти девушку, которая его привезла. Не ту, что тряслась от страха в трубку. Её подругу.

Альберт делает едва заметную паузу, переваривая бредовость задачи.

– Частная служба доставки, Дамир Александрович. Данные курьеров конфиденциальны…

– Взломать, купить, запугать, – обрываю я его, наконец, поворачиваясь. – К их базе получил доступ посторонний человек с чужими логинами. Это кибервзлом, нарушение пользовательского соглашения и персональных данных. Скажешь, что наш юрист готовит иск на полмиллиона евро за репутационный ущерб и нарушение моей приватности. Или… предложишь директору этой конторы сумму, от которой у него закружится голова, за «содействие в расследовании инцидента». Давление и деньги. Классика. Или ты забыл, как это работает?

Лёгкая тень мелькает на его лице – не сомнение, а расчёт. Он уже просчитывает каналы, связи, уязвимости.

– Понял. Что именно нужно?

– Всё. Полное имя, подтверждённая фамилия, фото, где можно разглядеть лицо. Место учёбы, работы, адрес. Соцсети. Короче, я хочу знать о ней больше, чем её собственная мать. И я хочу этого сегодня.

Я не объясняю причин. Я плачу ему за то, чтобы причины не были нужны.

– Сделаю всё возможное, – кивает он и растворяется так же бесшумно, как и появился.

Первое в году оперативное совещание в десять утра. Зал заседаний пропах кофе, дезодорантом и едва приглушённым страхом. У всех в глазах – остатки праздника и ужас перед горой отчётов. Идеальная среда для террора.

Я не даю им опомниться. Я – холодный душ, лезвие, срезающее оправдания.

– Василий, отчёт по выручке за каникулы в «Гранд Ривьере» выглядит как попытка скрыть провал красивым графиком. Почему средний чек упал на пятнадцать процентов? Люди меньше ели? Или ваш шеф-повар решил, что гурманы в Новый год предпочитают доширак?

– Эмиль, ваш прогноз по заполняемости отеля в Сочи на февраль основан на чём? На молитвах? Пересчитать. С учётом того, что в прошлом году в это время там был ураган, а половина ваших VIP-клиентов – суеверные идиоты.

– Этот договор с поставщиком текстиля – насмешка над моим интеллектом. Цены прошлогодние, а качество, судя по жалобам, уже будущего года – отвратительное. Разорвать. Вчера. Найти нового. На двадцать процентов дешевле и с такими штрафами за просрочку, чтобы у него аж затряслось.

Мой голос – не крик. Он – ровный, холодный, как скальпель. Я вбрасываю в пространство напряжение, и оно подчиняется мне, как стадо. Я ищу в их глазах не понимание, а страх ошибиться. Это – единственный работающий мотиватор.

И пока я разношу в пух и прах чьи-то квартальные планы, часть моего сознания, словно отдельный, зависший процесс, лихорадочно ищет. Сканирует. Среди женщин в конференц-зале – ни одной светловолосой. Глупо. Она не здесь. Она где-то там, в этом сером городе, прячется. Или, что ещё смешнее, не прячется вовсе. Просто живёт своей маленькой, нищей жизнью, уже забыв.

Мысль об этом – новая порция адреналина в и без того отравленную систему. Она будет помнить.

Альберт возвращается после трёх. Информации – как скупой слезы нищего.

– Екатерина Сокольская. Студентка. Проживает предположительно в районе… – он называет спальный муравейник недалеко от той служебной квартиры. Моё лицо, должно быть, выразило всё, что я думаю об этом. – Фотографий в открытом доступе практически нет. Соцсети неактивны. Есть несколько архивных, нечётких снимков в компании других девушек. Идентификация затруднена.

Он кладёт передо мной распечатку. Размытое фото. Пляж, дешёвое коктейльное ведро, куча загорелых тел. Одна из них – светловолосая. Лицо наполовину в тени, наполовину залито вспышкой. Может быть, она. А может, любая другая.

Я отодвигаю лист, будто он испачкан.

– Это всё, на что способны твои каналы? «Предположительно». «Затруднена». «Неактивны». Альберт, я не настолько стар, чтобы довольствоваться наречиями. Мне нужны существительные. Имена. Адреса. Факты. Время истекло вчера.

Он не моргнул. Просто дал мне понять, что сообщение получено и понято на уровне ДНК.

– Давление усилено. Будет больше.

Когда он уходит, я снова смотрю на эту жалкую распечатку. Ничего. Только призрачное ощущение того запаха в ноздрях. Маракуйя. Он въелся в обивку дивана в служебной квартире. Я уже отдал приказ выбросить всю мебель и сделать химчистку всего, но запах будто прилип ко мне. Фантомная конечность, которую я не могу ампутировать.

Моя квартира. Не та клетка с видом на спальные районы. Моё. Пентхаус на Тверской с панорамным остеклением от пола до потолка. Минимализм, выверенный дизайнером из Милана, холодный камень, тёплое дерево, встроенная техника, которая не издаёт звуков. Совершенство. И абсолютная, выхолощенная пустота.

Я наливаю виски, пью его стоя, глядя на реку огней внизу. Контроль должен быть тотальным. На работе – над цифрами и страхами подчинённых. Здесь – над каждой деталью пространства. А сейчас моё внимание удерживает кусок дешёвого металла.

Я достаю его из внутреннего кармана пиджака. Брелок-самолётик. Уже тёплый от тела. Я перекатываю его в пальцах, чувствуя каждую грубую грань. Вот и всё вещественное доказательство. Её паническое бегство, застывшее в форме детской безделушки.

Глава 5. Катя

Январь – это не месяц. Это испытание на прочность. Серое небо, прилипающее к стеклам как грязная вата, слякоть, разъедающая сапоги, и ледяной ветер, который пробирает до костей, сколько слоёв одежды на себя ни надень. Но я благодарна этому ветру. Он выдувает из головы дурь. В теории.

Я живу по новому, спартанскому графику. Подъём в шесть. Учёба до двух – диплом, турецкий язык, разбор кейсов по гостиничному бизнесу. С трёх до одиннадцати – смена в «Провансе». Не шикарный ресторан, а уютная, пахнущая чесночным кремом и тимьяном французская забегаловка в арке. Здесь нет бархатных штор и сомелье. Здесь есть Марина Ивановна, хозяйка с голосом разбитого сопрано, вечно недовольные скоростью кухни повара и постоянный гул голодных студентов и офисных работников. Идеально. Здесь некогда думать. Только бегать, улыбаться, считать сдачу и чувствовать, как ноют ноги. Боль в мышцах заменяет боль в душе. Усталость – лучшее снотворное.

Но бывают затишья. Стоишь у стойки, ждёшь, когда кухня выдаст три тарелки лукового супа, и вдруг… щелчок. Память, как надоедливый поп-ап, выкидывает картинку: тёмный силуэт на фоне окна, тёплые ладони на бёдрах, хриплый смех прямо в ухо. И запах. Дорогого парфюма, кожи, мужчины.

Я вздрагиваю, будто меня ошпарили. «Заказ номер сорок семь!» – кричит повар, и реальность с хлопком захлопывается. Я хватаю поднос, и бег начинается снова.

Дом – не спасение. Лиза превратила нашу скромную однушку в филиал магазина «Бестселлер». На диване горой лежат коробки, на полу – новые сапоги, на столе – хвастливо выставленная сумочка.

– Ну как? – она крутится перед зеркалом в облегающем платье цвета электрик, купленном, как я догадываюсь, на «те самые» деньги. – Год начался с шопинга, это хорошая примета! И, кстати, главный подарок – вот! – Она с торжествующим видом шлёпает передо мной квитанцию об оплате аренды. – Я внесла за нас вперёд на полгода! Теперь можно выдохнуть, Кать. Не думать о жадной старухе-хозяйке до лета!

Я смотрю на бумажку. Цифры, печать. Гарантия крыши над головой. Купленная той ночью. Меня тошнит.

– Ты не должна была, – говорю я тихо.

– Ах, вот как! – Лиза закатывает глаза. – Опять твоя гордость? Да проснись! Деньги – они же не пахнут. Ну, в смысле… – она спохватывается, но уже поздно. – Ой, да ладно! Они просто были. И мы их потратили с пользой. Ты – на свою депрессию и диплом, я – на поддержание боевого духа и стабильности жилищных условий. Всё честно.

Её логика – прямая, как линия метро. Нет чёрного и белого, есть выгода. Для неё та ночь была авантюрой, которая феерически окупилась. Для меня – дырой в самоуважении, которую теперь заливают бетоном в виде подарков. Я соучастница. Молчаливая, но согласная. Это хуже.

– Он звонил ещё? – спрашиваю я, уже ненавидя себя за этот вопрос.

– Нет, – Лиза пожимает плечами, отвлекаясь на новую помаду. – Видимо, отстал. Не нашёл и успокоился. Богатые тоже люди, у них самолюбие есть. Не будут же они бегать за каждой…

В этот момент на столе, рядом с квитанцией, вибрирует мой телефон. Личный. На экране всплывает смс от незнакомого номера. Одно слово:

«Екатерина?»

Всё внутри меня обрывается. Воздух покидает лёгкие. Сердце замирает, а потом начинает биться с такой силой, что я слышу стук в ушах.

– Что такое? – Лиза поворачивается, увидев мое лицо.

Я не могу ответить. Пальцы, холодные и непослушные, тыкают в экран. Удалить. Подтвердить удаление. Потом – меню, блокировка номера. Весь процесс занимает десять секунд. Я делаю это на автопилоте, с чёткостью робота, пока внутри – паника, дикая, первобытная.

– Катя, ты белая как стена! Кто это был?

– Не знаю, – выдыхаю я. Голос звучит чужим. – Ошибка. Спам.

Но я знаю, что это ложь. Спам не начинается с твоего имени. Спам – это «выиграли миллион» или «ваш счёт заблокирован». Это было чьё-то осторожное, пробное касание. Щупальце, просунувшееся в мою реальность.

Лиза подходит, смотрит на меня с неожиданной серьёзностью.

– Кать, это он?

– Неважно, – говорю я, слишком быстро.

Вечером я ложусь спать рано, под предлогом усталости. Но не сплю. Лежу и смотрю в потолок, а телефон, выключенный и завернутый в свитер, лежит на самом дне сумки, в дальнем углу шкафа. Как бомба.

Я думала, что сбежала. Думала, что оставила того человека, ту ночь и свои глупые надежды в старом году. Но он нашёл способ напомнить. Всего один знак вопроса. И этого достаточно, чтобы понять: побег не удался. Дверь, которую я захлопнула с таким треском, приоткрыта на щелочку. И оттуда тянет холодом.

Глава 6. Дамир

Отчёт Альберта лежит передо мной. Тонкая папка, а внутри – вся жизнь Екатерины Сокольской, разложенная по полочкам. Я листаю страницы, и каждая строчка вызывает во мне смесь презрения и… разочарования. Это слишком просто. Слишком предсказуемо.

Провинция. Коммерческое место в Институте туризма. Факультет «Туризм и гостиничный сервис» – какая ирония. Работает официанткой. Конечно. Куда же ещё.

Альберт стоит напротив, лицо – бесстрастная маска. Он добыл это. И теперь ждёт следующей команды.

– И где же наша золушка подаёт кофе? – спрашиваю я, и в моём голосе звучит усталая насмешка. – В какой забегаловке?

Он называет несколько названий. «Штрудель», «Прованс», «У дяди Вани», «Панино». Места, где я никогда не был и никогда не буду. Мир дешёвых обедов и липких столиков. Я уже готов махнуть рукой, отложить папку в сторону и забыть. Игрушка сломалась, не успев как следует заинтересовать.

Но потом мой взгляд цепляется за строчку, вписанную мелким шрифтом внизу списка. Как будто Альберт и сам не был уверен, стоит ли её вносить.

«Башня».

Я замираю. Не может быть. Это ошибка. Глупая опечатка.

– Что? – мой голос теряет всю напускную небрежность. Он становится резким, как лезвие. – «Башня»? Ты это серьёзно?

Альберт слегка выпрямляется.

– Неподтверждённая информация, босс. Со слов бывшего сотрудника. Говорили, что несколько дней назад взяли новенькую, под описание подходящую. Светловолосая, студентка, говорила по-английски. Но текучка там высокая, проверить сложно.

«Башня». Не просто ресторан. Это территория. Мой мир. Место, где я заключаю контракты, где меня знают в лицо, где я оставляю на чай суммы, превышающие её полугодовую оплату съемной квартиры. Идеальный английский. Да, она могла блеснуть этим на собеседовании. Амбициозная маленькая провинциалка, которая метит сразу на самый верх. Не в постель какого-то незнакомца в новогоднюю ночь – это был, получается, всего лишь эпизод. Она метит в самую сердцевину. Хочет быть среди нас. Среди меня.

Мысль обжигает. Не болью. Бешенством. Циничным, холодным восхищением. Какая наглость. Какая расчётливая, беспринципная наглость! Значит, она не испугалась. Она оценила обстановку. И решила играть по-крупному.

Во мне просыпается не просто интерес. Просыпается азарт. Острый, как голод. Охота, которую я считал почти завершённой, только что перешла на новый уровень. Добыча оказалась не испуганным кроликом, а лисицей. Хитрой, дерзкой и опасной.

Я откидываюсь в кресле, смотрю на Альберта. Его лицо ничего не выражает, но я знаю, он уже просчитывает варианты. Звонок ресторану. Давление. Увольнение.

– Ничего не делать, – говорю я тихо. – Ни звонков, ни сообщений. Никакого давления.

Он едва заметно хмурится. Это нарушает все его алгоритмы.

– Я хочу увидеть её там, – продолжаю я. Мне нравится, как звучит эта мысль вслух. – На своей территории. В своей роли. Хочу посмотреть, как она будет реагировать. Как будет стараться не смотреть в мою сторону. Или, наоборот, как будет пытаться поймать мой взгляд.

Я вызываю на экране календарь. Пятница. Через три дня.

– Забронируй мой столик в «Башне» на пятницу, в два. Обычное место. Пригласи… Купера и того нового поставщика из Штутгарта. Деловой ланч. И передай менеджеру, что мы будем обсуждать важные контракты. Мне нужен официант, который не будет путать заказы. Кто говорит на безупречном английском. Понимаешь?

Альберт понимает. Он всегда понимает. Это элегантный ход. Не я буду искать её. Я создам ситуацию, в которой её пришлют ко мне. Естественно, по делу. И тогда… тогда я увижу. Увижу её страх. Её расчёт. Её игру.

– Сделаю, – кивает он и выходит.

Я остаюсь один в тишине кабинета. Раздражение, которое клокотало во мне с утра, сменилось другим чувством. Предвкушением. Это слабость. Я знаю. Позволить какой-то девчонке занимать мои мысли – непозволительная роскошь. Но я не могу остановиться. Это уже не про ту ночь. Это про принцип. Про контроль. Она думает, что может втереться в мой мир на своих условиях? Что может использовать меня как ступеньку?

Я открываю ящик стола, где лежит, похороненный под документами, тот дурацкий брелок-самолётик. Вынимаю его. Он холодный и незначительный в моей ладони. Скоро он станет ещё более незначительным. После пятницы. Когда я всё про неё пойму. Когда сниму с неё этот налёт тайны и увижу просто амбициозную, голодную девчонку, которую можно купить или сломать одним движением брови.

Я кладу брелок на стол. Пусть лежит на виду. Напоминание. О том, что я близок к цели. Что я вот-вот верну себе контроль над этой абсурдной ситуацией.

Но где-то в глубине, под слоем цинизма и холодного расчёта, шевелится чёрвячок сомнения. А что, если я ошибаюсь? Что если она не играет? Что если её страх в ту ночь был настоящим, а работа в «Башне» – просто удачей для хорошей студентки с английским?

Нет. Не верю. Слишком много совпадений. Слишком красиво складывается.

Пятница. Всего три дня. Я приду, сяду за свой столик, буду обсуждать миллионные контракты. И, возможно, она подойдёт, чтобы принять заказ. И наши взгляды встретятся.

Моё сердце делает один странный, тяжёлый удар. Предвкушение. Глупое, недостойное, непреодолимое.

Это всего лишь официантка. Всего лишь одна ночь.

Но почему-то кажется, что эта пятница решит гораздо больше, чем любой контракт. Она расставит всё по местам. Или окончательно собьёт все мои внутренние настройки.

Глава 7. Катя

Моя новая униформа – это доспехи. Идеально отглаженная белая блуза, чёрная юбка-карандаш до колена, туфли на таком каблуке, что ходить на них – уже подвиг. Волосы убраны в тугой, без единой выбившейся прядки, пучок. Макияж – только тон, тушь и прозрачный блеск. Я отражаюсь в зеркале служебной раздевалки «Башни» и вижу не Катю, а эталонный манекен для демонстрации понятий «безупречность» и «неприступность». Идеально. Чем меньше во мне личности, тем проще.

«Башня» – не ресторан. Это театр. С декорациями из дорогого дерева и кожи, со светом, который льётся мягко и пристрастно, выгодно подсвечивая одних гостей и пряча других. Здесь пахнет деньгами. Не наличными, пахнущими пальцами кассира. А чем-то стерильным, цифровым – ароматом фондовых рынков, безупречного кредитного рейтинга и сделок, о которых не кричат.

Моя мотивация проста, как три копейки: безумные чаевые, которые Лиза тут же конфискует «в общаг на аренду», практика английского с носителями (сегодня я услышала идеальный оксфордский акцент и тут же – чистейший протяжный техасский) и изучение того, как обслуживают людей, для которых слово «проблема» означает падение индекса Доу-Купера, а не проколотую шину на «Ладе».

Первые дни – это ад. Не ад унижений, а ад концентрации. Нужно запомнить: бордоское подают при 18 градусах, бургундское – при 16, бокал для пино-нуара берут за ножку, а для шампанского – за донышко. Нужно выучить меню наизусть, включая историю происхождения каждого сыра и имя бабушки шеф-повара, которая якобы придумала рецепт соуса. Нужно улыбаться, но не навязчиво. Предлагать, но не давить. Чувствовать грань между «внимательный» и «назойливый» так тонко, будто идешь по канату.

И я схожу с ума от восторга. Потому что пока мой мозг загружен до предела этими правилами, ему некогда возвращаться туда, в ту квартиру. Некогда прокручивать на повторе его лицо, его руки, тот стыд, который подкатывает к горлу, если дать себе слабину. Здесь и сейчас у меня есть только стол №7, которому нужно принести минеральную воду без газа, но со льдом и лаймом, и стол №12, где дама в бриллиантах размером с грецкий орех не может решить между трюфельным ризотто и стейком из мраморной говядины. Это моя реальность. Она сложна, конкретна и не оставляет места для призраков.

Меня замечает управляющий, Антон Сергеевич. Сухопарый мужчина с глазами, как у ястреба, который видит каждую упавшую крошку за тридцать метров.

– Сокольская, – останавливает он меня сегодня утром, когда я разношу предзаказы на завтрак. – Вы справляетесь. Не ожидал от новенькой. Не тупите, не теряйтесь. Главное – не высовываться. Наши гости не любят, когда их отвлекают от мыслей о собственном величии.

Это высшая похвала. «Не тупите». Я почти благодарна ему.

Вечером мы с Лизой валяемся на диване, смотрим её бесконечный сериал про врачей, которые слишком красивы для своей работы и постоянно целуются в подсобках. Я смотрю на экран, а сама вижу другое. Не его. Я вижу, как правильно сложить салфетку «лебедь» для банкета. Воспроизвожу в голове диалог с капризной дамой, которая требовала «тот самый соус, как в Риме в 95-м», а я, не моргнув глазом, посоветовала ей соус «Аматричана», потому что шеф именно его сегодня хвалил. Я отрезана от мира не болью, а гигантским, всепоглощающим учебником по VIP-сервису. Мой внутренний надлом постепенно замазывается шпаклёвкой из новых навыков, уставших ног и приятной тяжести в кармане от конвертика с чаевыми.

Иногда, правда, прорывается. Например, когда я разношу вино и вижу мужчину за столиком у окна. У него такая же линия плеч. Или когда кто-то заказывает арманьяк, и в носу всплывает память о том, как пахли его губы. Но это всего лишь секундные замыкания. Я мысленно щёлкаю себя по лбу, и картинка сбрасывается. Передо мной снова клиент, который платит за то, чтобы его бокал никогда не пустовал.

Лиза, конечно, не оставляет попыток вернуть меня «в строй нормальных девчонок».

– Кать, ну что ты как монашка-терминатор? Улыбнись! Парень на ресепшн вон пялится, как удав на кролика. Ты же в шикарном месте работаешь! Лови момент! Роскошные романы начинаются именно так!

Я смотрю на неё и беру с подноса её же заказ – кусочек лимонного тарта.

– Лиза, дорогая. В «шикарном месте» романы начинаются с проверки кредитной истории и подписания NDA. А я пока учусь правильно произносить «foie gras», чтобы не звучать как деревенская дура. Кроликов лови сама.

Она смеётся, а я откусываю тарт. Он безумно вкусный. И безумно дорогой. Я оплачиваю его со своей скидкой сотрудника, и это кажется мне маленькой, но важной победой. Я могу себе это позволить. Только благодаря себе. Своим мозгам, своему английскому, своей способности не уронить поднос с пятью тарелками супа-пюре.

Стыд никуда не делся. Он притаился где-то глубоко внутри, холодный и тяжёлый камень. О той ночи я стараюсь не вспоминать. Это был сбой в программе. Глюк. Дорогостоящий, унизительный и… да, черт побери, физически незабываемый глюк. Но глюк.

А жизнь – это вот это. Смена в шесть часов, натёртые ноги, десятки лиц, сотни заказов, жёсткий, но справедливый Антон Сергеевич, безумные чаевые от русского олигарха, который оставил пять тысяч просто за то, что я вовремя принесла ему пепельницу. Это мой новый ритм. Мой щит.

И пока я несу этот щит, призрак новогоднего принца потихоньку тускнеет. Рассыпается, как пыль на этих идеально отполированных столиках из красного дерева. Он был миражом. А «Башня» – жестокая, требовательная, роскошная реальность. И я, Екатерина Сокольская, всё-таки умудрилась в неё встроиться.

Пока что – только официанткой. Но это только начало. Главное – не высовываться. И продолжать не тупить. А всё остальное… как-нибудь переживётся. Возможно, с ещё одним кусочком лимонного тарта.

Глава 8. Дамир

Пятница. Два часа дня. Моя Ауди бесшумно подкатывает к чёрному лаковому фасаду «Башни». Швейцар, с лицом, высеченным из гранита, уже тянется к ручке. Я киваю ему, привычным жестом сбрасывая на его протянутую руку пальто. Сегодня я здесь не для удовольствия. Сегодня – работа. Контроль. И… небольшой, личный эксперимент.

Зал встречает меня знакомым полумраком, сгущающимся к потолку, и пятнами тёплого света над каждым столиком. Воздух густой от запахов: выдержанное мясо, трюфели, дорогая кожа кресел и лёгкий, едва уловимый аромат чьей-то уверенности в себе. Мой стол у окна уже ждёт. Купер и Брандт ещё не подошли. Идеально. У меня есть минуты, чтобы осмотреться.

Я откидываюсь на спинку стула, даю сомелье знак, что вино выберу позже, и провожу взглядом по залу. Деловая лента новостей в лицах. Вот банкиры, вот наследник сталелитейной империи с любовницей, вот пара иностранных инвесторов, изучающих меню с видом первооткрывателей. И повсюду, как бесшумные тени, движутся официанты. В их белых блузах и чёрных юбках-брюках нет ни намёка на индивидуальность. Они – часть интерьера. Функция.

Мой взгляд машинально выхватывает светлые волосы, убранные в тугой пучок, у одной официантки. Спина, поворот головы… что-то ёкает в памяти. Смутно. Но нет. Та была… живее. Мягче. Здесь же – просто идеально отлаженный механизм. Позвоночник, кажется, собран из стальных прутьев. Слишком строго. Слишком безлико. Разочарование, кислое и нелепое, подкатывает к горлу. Я почти злюсь на себя. На что я надеялся?

Подходят Купер и Брандт. Начинается ритуал: рукопожатия, улыбки, которые никого ни к чему не обязывают, первые фразы о перелёте и погоде. Я включаюсь в режим. Говорю нужные слова, киваю в нужных местах, но часть внимания всё ещё болтается где-то в зале, бесцельно блуждая за той самой светловолосой спиной. Глупость.

Официант подходит, чтобы принять заказ на напитки. Не она. Какой-то юноша с безупречно пустым взглядом. Мы заказываем. Брандт начинает раскладывать бумаги, Купер что-то увлечённо рассказывает о новых турецких курортах. Я делаю вид, что слушаю, но мысленно уже ставлю на этой затее крест. Игра не стоит свеч. Сегодня вечером я выброшу этот дурацкий брелок и закажу в квартиру новую мебель. Надо двигаться дальше.

И вот, когда вино уже должно быть подано, я замечаю лёгкое движение у нашего стола. Подходит девушка. С бутылкой в руках. Моё сердце по привычке делает один тяжёлый, глухой удар, но мозг тут же гасит эту вспышку: не она. Просто ещё одна безликая. Она сосредоточена на бутылке, на бокалах. Её пальцы – длинные, уверенные – обхватывают горлышко. Профессионально. Без дрожи. Она наклоняется ко мне, чтобы налить сначала в мой бокал. Всё её существо сконцентрировано на этом действии. Она даже не смотрит на моё лицо.

И в этот момент, когда расстояние между нами сокращается до полуметра, он настигает меня.

Запах.

Слабый. Едва уловимый. Задушенный запахом моющего средства для стекла, дезодорантом для униформы и общим стрессом. Но он есть. Он пробивается сквозь всё это, как первая зелёная травинка сквозь асфальт. Дикий, сладкий, непокорный запах маракуйи.

Вспышка.

Она бьёт не в глаза, не в память. Она бьёт куда-то глубже. Прямо в подкорку. Это инстинктивное, животное узнавание. Это как услышать в симфоническом оркестре один-единственный, знакомый до боли звук своей собственной, забытой мелодии.

Всё внутри меня обрывается. Звуки зала глохнут. Видение сужается до её руки, держащей бутылку, до тонкой полоски кожи на запястье, где бьётся пульс. Контроль, та самая железная оболочка, в которой я существую, даёт сбой. Словно короткое замыкание.

Моя рука взлетает сама по себе. Рефлекторно. Неумолимо. Пальцы смыкаются вокруг её запястья. Хватка твёрдая, почти грубая. Я чувствую под своими пальцами её тонкие кости, тёплую кожу. И этот запах становится вдруг острее, невыносимее.

Бокал, который она держала в другой руке, звенит, ударяясь о край моего. Небольшая капля тёмно-рубинового вина падает на белую скатерть, расплываясь позорным пятном.

Я поднимаю взгляд и встречаю её глаза. В них нет ни страха, ни узнавания. Только шок, переходящий в ледяное, профессиональное непонимание. Она замирает, как дикий зверёк, почуявший капкан. И это, наконец, даёт мне её лицо. Да, это ОНО. Те самые черты, но преображённые собранностью, напряжением, макияжем, который делает её старше и строже. Тот же разрез глаз. Тот же пухлый, сейчас плотно сжатый рот.

– Мы знакомы? – срывается у меня. Голос звучит хрипло, глубже, чем я планировал. В нём нет деловой нейтральности. В нём – грубое, неотфильтрованное обвинение.

Она резко дёргает рукой, но я не отпускаю. Не сразу. Наша маленькая схватка длится всего две секунды, но в них – вся наша прошлая ночь и весь этот месяц безумной охоты. Наконец я разжимаю пальцы. Она отстраняется, как от огня, её лицо белеет под слоем тонального крема. В её глазах мелькает что-то похожее на панику, но она тут же гасит его, натягивая маску безупречного служащего.

– Извините, вы ошибаетесь, – говорит она. Голос ровный, но в нём слышится лёгкая дрожь, которую не может скрыть даже идеальная выучка. – Ваше вино.

Она больше не смотрит на меня. Быстрыми, точными движениями доливает вино в бокал, ставит бутылку на столик, кивает мне и моим ошарашенным партнёрам и отступает. Её спина снова идеально пряма, походка бесшумна. Но я вижу, как напряжены её плечи.

Купер и Брандт переглядываются. За столом повисла неловкая пауза, которую я должен заполнить.

– Простите, джентльмены, – говорю я, делая глоток вина. Вкус не чувствую. – Показалось. Удивительно похожая… знакомая.

Мы возвращаемся к разговору, но я уже не здесь. Всё моё внимание приковано к залу. Я вижу, как она исчезает в служебной двери. Вижу, как через пять минут её сменяет тот самый юноша-официант. Она не вернётся к нашему столику. Это ясно.

Ирония ситуации бьёт меня, как пощёчина. Я нашёл её. Всё так, как задумал. Она здесь. Но сценарий пошёл наперекосяк с первой же реплики. Она не испугалась и не заиграла. Она отвергла. Публично. И этот её холодный, профессиональный отпор, этот взгляд, полный не узнавания, а отторжения… это не вписывается в мою картину мира. Это снова выбивает почву из-под ног.

Глава 9. Катя

Всё было идеально. До самой последней миллисекунды.

Утро прошло как по маслу. Я запомнила новый десерт – павлову с маракуйей (ирония, блин!), не перепутала заказы, получила комплимент от Антона Сергеевича за то, что успокоила истеричку, требовавшую «тот самый соус, который был в Милане». Я даже почти перестала вздрагивать, когда за спиной раздавался низкий мужской голос.

И вот, мой столик. Номер три. VIP-ложа у окна. Три деловых типа в идеальных костюмах. Я смотрю на бутылку «Шато Марго», проверяю температуру, протираю салфеткой. Мозг работает как компьютер: сначала мужчине слева – он хозяин, судя по позе, потом его гостям. Никаких эмоций. Только безупречный сервис.

Подхожу. Наклоняюсь. Концентрация – на горлышке бутылки и крае хрустального бокала. Никаких взглядов на лица. Это правило номер один. Рука уверенно держит бутылку. Ещё секунда…

И вдруг – словно удар током. Не на коже. Изнутри. Чужой запах. Нет, не чужой. Тот самый. Запах, который теперь живёт в моих кошмарах – дорогой парфюм, кожа, власть. Он пробивается сквозь аромат вина и хорошей кожи кресел, и мой желудок делает сальто.

Я автоматически поднимаю взгляд – и мир рушится.

Лицо. То самое. Но оно было другим – сонным, расслабленным, с тенью улыбки в полумраке. Сейчас оно – словно вырезано из гранита. Жёсткое. Неумолимое. И глаза… Боже, эти глаза смотрят на меня не с воспоминанием, а с каким-то хищным узнаванием.

Всё внутри меня обрывается. Воздух перестаёт поступать в лёгкие. И прежде чем я успеваю хоть что-то сообразить, его рука, быстрая и точная, как удар змеи, хватает меня за запястье.

Хватка стальная, горячая. Она не причиняет боли, но парализует. Я чувствую каждый его палец. Чувствую, как под ними бешено колотится мой пульс, выдавая животный ужас. Бокал в моей другой руке звенит, позорно ударяясь о его бокал. Капля вина, как капля крови, падает на белоснежную скатерть.

«Мы знакомы?»

Его голос. Низкий, с той самой хрипотцой, которая тогда звучала как обещание, а сейчас звучит как обвинение. Как приговор.

Холодная волна паники поднимается от пяток к макушке. Но где-то из самых глубин, из-под тонной стыда и страха, пробивается инстинкт выживания. Дерзость. Злость. Как он смеет? Здесь? Сейчас? Когда у меня всё, наконец, начало получаться!

Я резко дёргаю рукой. Он не отпускает. Наши взгляды сцеплены в смертельной схватке. На секунду я вижу в его глазах не просто узнавание, а… азарт? Удовольствие от того, что поймал?

Это и есть тот самый щелчок, который включает во мне режим «лёд». Всё личное проваливается в чёрную дыру. Остаётся только функция. Официантка. С безупречными манерами.

– Извините, вы ошибаетесь, – говорю я. Мой голос. Чужой. Ровный, почти механический. Только я сама слышу в нём микроскопическую дрожь. – Ваше вино.

Я вырываю запястье. На этот раз он отпускает. Я больше не смотрю на него. Мои пальцы, к счастью, ещё слушаются. Я доливаю вино в его бокал, ставлю бутылку, делаю едва заметный кивок всем троим и разворачиваюсь. Каждый шаг от стола – подвиг. Я чувствую его взгляд у себя между лопаток. Жгучий. Прицельный.

За дверью служебной зоны меня начинает трясти. Так трясти, что я прислоняюсь к холодной кафельной стене, чтобы не рухнуть. Колени подкашиваются. Дыхание срывается. Со мной такого никогда не было. Даже тогда, утром первого января.

– Катя, ты в порядке? Ты белая как смерть. – Ко мне подбегает Даша, официантка со смены.

– Всё… всё нормально, – я сглатываю ком в горле. – Гость… неадекватный немного. Схватил за руку.

Даша сочувственно хмыкает. «Богатые тоже чудаки». Она ведёт меня на кухню, суёт в руки стакан воды. Я пью, и руки трясутся так, что вода расплёскивается. Шеф-повар бросает на меня неодобрительный взгляд – слёзы и истерики на его кухне не терпят.

Через пятнадцать минут меня вызывает Антон Сергеевич. Его кабинет пахнет кожей и строгостью. Он не предлагает сесть.

– Сокольская. Объясните, что произошло у столика господина Рудина.

Я пытаюсь повторить ту же версию – неадекватный гость, хватался. Антон Сергеевич смотрит на меня так, будто видит насквозь.

– Господин Рудин – не «неадекватный гость». Он – один из столпов нашего заведения. Его компания арендует у нас банкетный зал раз в месяц. Его счёт за год мог бы оплатить твою учёбу десять раз. – Он делает паузу, давая цифрам врезаться мне в сознание. – Если между вами есть личные недопонимания, решайте их где угодно, но не здесь. Никаких сцен. Никаких отказов обслуживать его столик. Ты обслуживаешь его, как самого дорогого и желанного гостя, даже если тебя от него тошнит. Поняла? Иначе я вынужден буду с тобой расстаться. Нам не нужны проблемы с такими клиентами.

Угроза висит в воздухе, тяжёлая и реальная. Потерять это место сейчас… это не просто потеря работы. Это поражение. Это признание, что он меня выбил из колеи. И ещё – это крах всех моих планов, моей копеечной финансовой стабильности.

– Поняла, – выдавливаю я. – Извините. Больше не повторится.

– Надеюсь, – коротко кивает он. – Возвращайся в зал. И возьми себя в руки.

Весь остаток смены я работаю как зомби. Улыбаюсь, разношу заказы, но внутри – пустота и звон. Он нашёл меня. Он не просто нашёл – он пришёл, чтобы показать, что может. Что я не спряталась. Что я по-прежнему в зоне досягаемости.

Дом. Лиза встречает меня на пороге с пиццей и новым сериалом.

– Ну что, как день в замке у короля? – щебечет она.

Я не могу больше. Стена, которую я весь день выстраивала, даёт трещину, а потом рушится полностью. Я падаю на диван, зарываюсь лицом в подушку, и меня начинает трясти уже не от страха, а от бессильной, бешеной ярости, смешанной с ужасом. Я не плачу. Я задыхаюсь между приступами какой-то истерики, которая не находит выхода в слезах.

– Кать! Катя, что с тобой?! – Лиза в панике садится рядом, пытается обнять.

– Он… пришёл, – хриплю я в подушку. – В ресторан. Узнал. Схватил меня. Прямо при всех.