Запахи и отвары. Дом на Медовой улице

Глава 1. Запах перемен

Просыпаюсь на чём-то холодном. Щека ноет от прикосновения к шершавой поверхности — то ли камень, то ли обветренный мрамор, с крупинками пыли, прилипшими к коже. Мысль вспыхивает внезапно, почти глупо: «Зачем я легла на пол?»
Медленно открываю глаза. Подо мной оказывается мраморная ступень — белая, с тонкими золотистыми прожилками и вкраплениями слюды, будто кто-то обсыпал её сахарной пудрой из бабушкиного флакона. Внизу, на границе с дикой травой, растёт тонкая полоска мха — плотного, пушистого, влажного и такой насыщенно-зелёной, что от цвета щурятся глаза.
Я сажусь и осматриваюсь. Лестница, если это действительно лестница, состоит всего из трёх ступеней и обрывается прямо в воздухе, не ведя ни вверх, ни вниз. Вокруг — лес или что-то похожее: высокие хвойные деревья, дикая трава, редкий солнечный свет в просветах между ветвями. За спиной струится синяя дымка, тонкая, почти невидимая, с лёгким озоновым запахом, колким и холодным, как приближение грозы. Воздух в ней режет ноздри — будто в помещении распылили медицинский спирт.
Где я? Это не парк, не сквер, не окраина города, не знакомый мне загородный посёлок. Я не узнаю ни одного ориентира, ни одного звука, ни одного запаха — и именно это пугает.
В памяти всплывают воспоминания, беспорядочные и обрывочные: моя мастерская на Крестовском острове, стеклянный кубок, вспыхнувшее зелёное пламя, горький запах бензоина, неестественный жар, резкий толчок в грудную клетку — такой силы, будто меня вырвали изнутри и швырнули в неведомое.
Затылок пульсирует, под пальцами горячая кожа, волосы спутаны. Я сжимаю кулаки, с трудом фокусирую взгляд и пытаюсь нащупать хоть какую-то логику. Ничего. Только ступень, мох, лес и пустота.
Я дышу. Медленно, глубоко. Потому что, кажется, это единственное, что я ещё умею.
И вот тогда я чувствую.
Запах.
Сначала — можжевельник, терпкий, как в охотничьем магазине; потом липа — густая, сладкая, щекочущая под нёбом; горный воздух с еле уловимой перчинкой и, где-то в самом конце, влажная земля с нотой грозовой глины.
Букет сложный, живой, без примесей и чужеродного синтеза. Слишком тонко, слишком натурально, слишком многослойно — ни один сон не выстраивает такие ароматические аккорды. Ни одна фантазия не держит на коже столько нюансов.
Я щёлкаю пальцами у носа. Хруст суставов, тепло под кожей, ощущение мха под ладонью. В этом теле я точно есть. Мир вокруг пахнет — с такой уверенностью и насыщенностью, которой не бывает в снах.
Если это иллюзия, то она знает обо мне всё. Даже больше, чем я хотела бы помнить.
Я остаюсь сидеть на камне, всё ещё в полураскрытом состоянии между тревогой и оцепенением, но запахи не отпускают. Они становятся якорем, единственным, за что я могу уцепиться.
Я вдыхаю глубже — не просто рефлекторно, а как привыкла: по профессиональному.
Можжевельник — терпкий, чуть шершавый на вдохе.
Липа — мягкая, сладковатая, почти солнечная.
На грани восприятия — перец, как резкий ветер из-за скал, и влажная глинистая земля, будто где-то рядом только что прошёл короткий летний дождь.
Словно кто-то собрал меня заново — не по памяти, а по ароматическим слоям.
Инстинктивно фиксирую: букет настоящий, натуральный, многослойный, без примеси синтетики. Значит, обоняние в порядке. Ни наркотическая реакция, ни бред, ни лабораторный сон. Это место существует, и оно разговаривает со мной тем единственным языком, который я понимаю без слов.
Я медленно вытягиваю ноги и пробую подняться. Камень под ладонями не холодный, а чуть тёплый, словно держит в себе остатки дневного солнца. На его поверхности замечаю тонкую бороздку, едва различимую в золотистой прожилке. Похожа на символ, на руну или на царапину от чьего-то ножа — неважно. Разум пытается рационализировать, но внутри всё ещё не утихает тревожное биение.
Я встаю. Мир слегка качается, но ноги держат. Лес вокруг кажется застылым, молчаливым — ни ветра, ни треска веток, ни птичьих голосов. Только я, мраморная лестница в никуда, и эта тягучая, насыщенная тишина.
Подбираю сумку. Ремень привычно ложится на плечо, чуть, чуть впивается, но это даже хорошо — ощущение веса возвращает чувство тела. Сумка тяжелее, чем я ожидала: внутри что-то звенит, качается, перекатывается. Я узнаю их по звуку.
…Тетрадь рецептов — плотная, с закладкой из красной ленты.
Спиртовка, футляр с маленькими весами, носовой фильтр, ампула-держатели, иглы — всё на месте. Целое. Молчащее, но готовое к работе.
Это уже почти чудо.
Или знак.
Я — парфюмер.
Не по вывеске над дверью мастерской и не по печати в дипломе, а по структуре восприятия.
Запах — моя навигация. Я думаю им, чувствую им, разбираю происходящее на ноты, как кто-то другой распознаёт мотивы в музыке.
Если я не знаю, где нахожусь, то хотя бы понимаю, чем пахнет это место — а значит, могу начать с ним разговор.
Но есть и другое.
Запахи здесь… громче.
Каждая нота будто приближена к коже, звучит полнее, отчётливее, глубже. Я чувствую, как липа во вкусе даёт медовый шлейф, как земля содержит еле заметную минералику, как в можжевельнике прячется не только терпкость, но и вяжущая прохлада.
Раньше я могла это уловить — но с трудом, усилием, концентрацией. Сейчас это приходит само. Без анализа.
Необычайная ясность. Обострение.
Я не просто слышу запах — я как будто стою внутри него.
Это не просто другая реальность.
Что-то здесь делает меня — собой. Только сильнее.
Пока у меня остаются нос, память и флакон с чистым эфиром — я не потеряна.
Я стою. Мох под подошвами чуть пружинит, будто проверяет, достойна ли я вступить на тропу. Мраморная ступень за спиной кажется теперь не просто камнем — скорее, порогом. Откуда и куда — не знаю. Но с каждым вдохом ощущаю, как незнакомый мир обволакивает, не навязываясь, но уверенно.
Впереди — тропинка. Не просёлок, не лесная дорога, а именно тропа: узкая, немного петляющая, с примятой травой и отпечатками недавних шагов. Значит, не заброшена. Здесь ходят. Совсем недавно.
Сумка на плече. Ремень, пропитанный эфирными маслами, отдаёт знакомым шлейфом — пачули, едва заметно, но достаточно, чтобы я на мгновение почувствовала себя дома, в своей мастерской, среди стекла и медных весов.
Я иду. Осторожно, шаг за шагом, позволяя себе вбирать окружающее всеми чувствами. Стекло в сумке перекатывается с мягким звоном — тот самый звук, который раньше раздражал заказчиков, а меня, наоборот, успокаивал: значит, всё на месте.
Запахи здесь сменяются, как аккорды в симфонии. Сначала — прелая листва, влажная, с глухим болотным тоном. Потом — дым, тонкий, неуловимый, будто кто-то далеко разводит костёр.
Где запахи — там люди.
Воздух становится суше. Где-то впереди слышится лай — звонкий, радостный, совсем не угрожающий. И почти сразу — аромат: горячий хлеб. С коркой, подрумяненной до хруста, с еле уловимой кислинкой закваски, с оттенком печного угля. Не хлебозаводской, не из пакета — деревенский, настоящий.
Желудок сжимается в неуклюжем напоминании. Я не ела со вчерашнего утра — успела только наспех укусить яблоко, собираясь в путь. В мастерской остался недопитый кофе, а на сковородке — подгоревшая лепёшка.
Сейчас это кажется другой жизнью. Или прошлой.
Сумка тяжелеет. Ноги ведут меня вперёд — уже не из страха, а из простого желания дойти туда, где пахнет теплом.
Из-за поворота, почти внезапно, выходит девушка. Я замираю, инстинктивно сжав ремень сумки. Но она не пугается — идёт спокойно, будто такая встреча здесь в порядке вещей. На плече у неё — охапка свежесобранных трав: мята, полынь, клевер, кое-что из дикорастущих — я не узнаю всё с первого взгляда. Запах доносится едва уловимо — травяной, чуть влажный, будто тёплый ветер только что прошёлся по лугу.
Она замечает меня, чуть хмурится от света, прищуривается и останавливается в двух шагах.
— Заблудилась? — спрашивает просто, не с подозрением, а с обычным деревенским вниманием к чужому лицу.
Я собираюсь с мыслями. Речь звучит странно — не как мой язык, но я понимаю. Чётко, отчётливо, как будто в голове кто-то развернул незримый словарь. И это не пугает. Просто добавляет к списку того, что я пока не в силах объяснить.
— Похоже, да, — выдыхаю я, чувствуя, как напряжение постепенно сходит с плеч.
— Ты одна? — она кивает на мою сумку. — Вид у тебя городской, но ботинки надёжные. Это хорошо. Я Бьянка. Живу и работаю в трактире — «Старуха Лаванда». Если не боишься немного потрудиться — хозяйка, скорее всего, пустит на постой.
Слово «лаванда» мягко щёлкает внутри, точно щёлкнула старая дверца в памяти. Бабушкина кухня. Связки, висящие под потолком. Медовая горечь сушёных цветов. Фарфоровый чайник и её голос — «тебе просто нужно отдохнуть».
— Спасибо. Мне… действительно нужно место, где можно перевести дух, — говорю я, и голос звучит уже увереннее.
— Пойдём. Пока день не склонился, и пока Лотта не решила, что я зря таскалась. — Она разворачивается и легко идёт вперёд, не оборачиваясь, словно уверена, что я последую за ней.
И я иду.
Потому что запахи ведут меня дальше. Потому что эта девушка с травами не задаёт лишних вопросов. И потому что, возможно, за поворотом ждёт не только крыша и хлеб, но и ответ на вопрос, который я ещё даже не сформулировала.
Трактир казался вырезанным из самой природы: деревянные стены, гладко отшлифованные временем и ветрами, крыша, обросшая мягким мхом и тёмно зелёным плющом, окна, спрятавшиеся за плотными льняными шторами, вышитыми мелкими цветами и листочками. Дверь, тяжёлая и тёплая, словно дышащая сама по себе, поддалась Бьянке с тихим, старинным скрипом.
Меня сразу же окутал аромат дома, какого давно не бывало в моей жизни: терпкий дымок из печи, щедро приправленный запахом горячего хлеба и медовой карамели от запекшегося лука. Чуть глубже тянулись тонкие, почти прозрачные ароматы сухих трав, заботливо развешанных под балками, а в самом конце, словно невзначай, мелькала нотка кислых яблок, тех, что забываются до весны в углу погреба.
Внутри было прохладно, но не студёно — такая уютная свежесть, когда после жары приходишь в тень и чувствуешь, как успокаивается дыхание. Пол под ногами, натёртый до блеска поколениями ног, чуть поскрипывал, словно подмигивая пришедшим гостям. Три массивных стола занимали большую часть зала, добротные и надёжные, с лавками, на которых годы отполировали гладкие следы. Полки вдоль стен были уставлены глиняной посудой, яркими горшками и пузатыми кувшинами, а на крючках покачивались медные ковши и ложки, будто ожидая своего часа.
Женщина сидит в дальнем конце зала за широким столом, на котором аккуратными стопками разложены чистые скатерти и деревянные дощечки. Перед ней — кружка, из которой поднимается пар. Она отрывает взгляд от стола, когда Бьянка её окликает:
— Лотта, это София, — говорит она, ставя охапку трав на соседний стол. — Нашла на тропе. Говорит, ночлег нужен.
Хозяйка оглядывает меня с головы до ног, не спеша, как человек, привыкший видеть разное. Взгляд внимательный, но без колючести.
— Я так понимаю, монет нет?
— Нет, — признаю я.
Она слегка кивает, будто это ожидала.
— Что умеешь?
— Работаю с ароматами, знаю травы, готовлю отвары и настойки, могу помогать по кухне.
Лотта чуть откидывается на спинку лавки, оценивая сказанное.
— Это хорошо, — наконец произносит она. — Лекаря у нас на месте редко застанешь — то роды, то горячка, то его куда-то везут. А знающий человек всегда пригодится.
Она поднимается, двигается без спешки, но так, что понимаешь — времени зря она не тратит.
— Бьянка, покорми её и покажи, где у нас что. А там посмотрим, чего она стоит.
С этими словами Лотта забирает стопку скатертей и уходит к стойке, а мы с Бьянкой направляемся в сторону кухни, где тепло от печи уже манит запахами.
Уборка не была тяжёлой, но усталость всё равно ощущалась в руках и спине. Я тихо передвигалась по залу, монотонно собирая крошки и вытирая липкие пятна с деревянных столов. Бьянка, проходя мимо, молча сунула мне в руки ведро с тёплой водой, добавила щепотку сушёного шалфея и одобрительно улыбнулась:
— Ты молодец, София.
Поздним вечером меня проводили наверх, по узкой скрипучей лестнице, словно ведущей в тайник под крышей. Комната оказалась крошечной, с низким покатым потолком и единственным окошком, за которым виднелось бархатное небо, густо усыпанное звёздами. В углу стояла скромная кровать, покрытая чистым, хотя и выцветшим покрывалом. Возле окна — старенький стол, рядом с ним — табурет и небольшой крючок, на котором сушились пучки трав.
Комната пахла яблоками, давно высушенными и забытыми, старой древесиной и чем-то едва уловимым, но таким знакомым. Я потянулась к сумке, чтобы разобрать вещи, и поняла, что один из флаконов разбился. Густое масло нероли просочилось сквозь ткань и окутало меня знакомым ароматом. Я поспешно достала кусочек льняной ткани, который всегда держала при себе, и промокнула пятно. Аромат усилился, словно ожил и расправил плечи.
Я осторожно разложила пропитанную ткань на столе. В лунном свете аромат казался живым, дышащим и чем-то странно новым. Я наклонилась ближе, вдохнула глубоко и вдруг ощутила странное покалывание в кончиках пальцев. Запах нероли, всегда такой знакомый и понятный, теперь казался необычным, будто шептал что-то своё, личное и неразгаданное.
Снизу донёсся звук упавшего кувшина, потом приглушённый смех и обрывки разговора, прорвавшиеся сквозь доски:
— Говорю же, у герцога с Песчаных Угий зелье три года держалось!
— Угий? Их же зачистили ещё при Синь соли! Это когда четвёртая корона была!
Я замерла, прислушиваясь. Угии, Синь соль, короны... слова совершенно чужие, непонятные, но каким-то образом ясно укладывающиеся в голове, словно я всегда их знала. Странно и удивительно, но страха не было. Было только любопытство и тихое удивление.
Я снова коснулась ткани, ощутив под пальцами тепло, словно исходящее изнутри. Может, это последствия долгого путешествия, усталости или слишком бурных эмоций дня. Может, это всё вообще сон или галлюцинация. Но если так — сон слишком яркий, слишком настоящий.
Я отошла к окну, посмотрела на усыпанные звёздами небеса. Они казались такими близкими, почти осязаемыми. Ветерок тихо шелестел листьями за окном, и я ощутила, как прохладный ночной воздух касается моей кожи, мягко обнимая и успокаивая мысли.
Рядом с окном стояла свеча, почти догоревшая. Я осторожно зажгла её и села на табурет, глядя, как тёплый свет танцует на стенах, создавая причудливые узоры. Мне стало спокойно. Я задумалась о том, сколько подобных вечеров прошло в моей жизни, когда я была далеко отсюда, среди привычного и знакомого. И как сейчас всё это казалось далёким и почти чужим.
Я вновь взяла ткань с ароматом нероли и осторожно поднесла к лицу. Запах окутал меня, нежно и уверенно, словно говоря: «Не бойся, я рядом». Сердце забилось чуть быстрее, но уже не от страха, а от предвкушения. Я знала, что это только начало пути, полного удивительных открытий и загадок.
И почему бы тогда не принять его таким, какой он есть?
Я глубоко вдохнула ночной воздух, пропитанный новым и удивительным миром. И — как после долгой дороги — почувствовала себя на своём месте. Что бы ни было впереди, шаг за шагом, запах за запахом — я разберусь. Ведь я уже здесь. А значит, впереди ждёт нечто удивительное.

Глава 2. Как слышать травы.

Глава 2

Я проснулась от мягкого шелеста, тихого и уютного, словно кто-то осторожно переворачивал страницы старой книги. Но это был не дождь, и не ветер. Прислушавшись, я поняла: это звук лопаты, которая скользит по раскалённому камню в печи, вынимая свежий хлеб.

Аромат ворвался в комнату нежной волной, и я тут же ощутила себя маленькой девочкой, снова стоящей на кухне бабушки, в старом доме, окружённом цветущими яблонями. Сначала потянуло тёплым молоком и дрожжами, затем добавилась мягкая нота поджаренной муки и едва уловимая карамель. Запах окутал меня, ласково, уверенно, словно старая, добрая подруга.

Я улыбнулась, протирая глаза, и спустила ноги с кровати. Канаты под матрасом тихо скрипнули, будто недовольно вздохнув: «Ещё рано!» Доски пола были приятно прохладными, а в узком окошке уже розовело утреннее небо, тонкое и прозрачное, как нежный шёлк.

Я осторожно спустилась вниз по лестнице, ощущая босыми ногами тепло и шероховатость дерева, кое-где скрипящего сонными голосами. В кухне клубился густой, почти осязаемый пар, пахнущий свежим хлебом и сладковатым яблочным дымом. Пар лениво плавал под потолком, заполняя собой каждую щель и трещинку.

У печи стояла Бьянка, засучив рукава до локтей, щёки у неё горели румянцем, а на виске прилипла полоска муки. Глаза искрились от улыбки, и она выглядела так, будто встала раньше солнца специально, чтобы приготовить этот волшебный хлеб.
— Доброе утро, София! – радостно приветствовала меня Бьянка. — Ты как раз вовремя.

Из печи появилась огромная буханка — круглая, с хрустящей золотистой корочкой, покрытой сеточкой мелких трещинок. Она потрескивала и тихо шипела, словно шептала какое-то своё утреннее приветствие.
— Попробуешь? – спросила Бьянка и, не дожидаясь ответа, ловко отломила край хлеба, ещё горячий, пахнущий домом и тёплым тестом.

Я взяла кусочек и замерла: аромат свежей корки вплёлся в мягкий, сладковатый запах мякиша. И вдруг вспомнилось детство — как бабушка по утрам вынимала из печи хлеб, и весь дом наполнялся этим запахом. Я всегда ждала, когда она отрежет для меня тёплую корочку, намажет её маслом и присыплет крупной солью. Это было счастье, простое и безусловное.

Я осторожно откусила. Хлеб оказался мягким и горячим, словно держал в себе само утро. Вкус согревал изнутри, как старое, надёжное одеяло, под которым всегда спокойно и безопасно.
— Просто невероятно вкусно, – прошептала я с восхищением.

Бьянка засмеялась, с довольным видом вытирая руки о полотенце:
— Рада, что тебе понравилось. Иди садись за стол, сейчас чай заварю, будет полный комплект счастья.

Я улыбнулась в ответ, устроившись на скамье у окна. За стеклом, словно специально, лёгкий утренний ветерок играл в ветвях яблонь, а небо окрашивалось в нежно розовые оттенки рассвета. Утро было по настоящему добрым, тёплым и светлым.

Пока печь ещё дышала остаточным жаром утренних буханок, пол глухо бухнул — Лотта сдвинула на середину кухни тяжёлый холщовый мешок, шуршащий, как натёртый воском парус.
— Ты говорила, что в травах разбираешься? — слегка прищурилась она, отпуская мешок на пол. — Посмотрим, на что ты годишься. Только, надеюсь, не как коза, которой что зелёное, то и вкусное. Бьянка тихо рассмеялась и помогла мне расстелить большое белое полотно на полу. Оно напоминало чистый лист бумаги, ожидающий, когда на нём появится что-то важное. Я села рядом, осторожно развязала мешок, и сразу почувствовала, как воздух наполнился сложными ароматами — густыми, горьковатыми, сладкими и острыми одновременно.

Я глубоко вдохнула, пытаясь различить в общей массе знакомые ноты.

Первой оказалась лаванда. Её аромат был тёплым и успокаивающим, и тут же вспыхнула догадка: если добавить немного ромашки и мяты, то сон Лотты станет более глубоким и спокойным. Странное ощущение, но почему-то уверенное. В своей мастерской я бы думала, какой аромат подойдёт для духов, а здесь — я думала, как помочь хозяйке.

Следующим был шалфей — сухие, ломкие листья без ярко выраженного аромата.
— Для пола пойдёт, — сказала я вслух, откладывая траву в сторону.

Я ощутила на себе заинтересованный взгляд Бьянки и улыбнулась, чувствуя себя немного неуверенно. Удивительно, как здесь мои привычные знания приобретали совершенно новую форму.

Полынь была совсем иной — горькая, с неожиданным лаймовым оттенком. «Полынь и лайм? Дома я бы использовала это для чего-то бодрящего, но здесь…» — подумала я. В голове снова мелькнула мысль о том, что это могло бы прекрасно стабилизировать сердечный ритм, но почему я вдруг об этом подумала?
— Полынь очень необычная, — произнесла я задумчиво. — Здесь какой-то другой воздух, и травы звучат иначе.
Бьянка кивнула:
— Её собирают высоко в горах. Никогда не замечала в ней лайма.

Странная мята, фиолетово-синяя, с сизым налётом, принесла настоящий шок. Её запах был холодным, ледяным, мгновенно проникающим в лёгкие.
— Вот это мята, — выдохнула я, ощущая, как холодный аромат оседает где-то глубоко внутри. — Если не заливать кипятком, а использовать спирт, она сможет сохранить эту свежесть. Пожалуй, подойдёт для укрепляющих настоек.
Бьянка с интересом посмотрела на меня:
— У нас такой подход не использовали. Надо попробовать.

Я задумалась, перебирая травы дальше. Удивительно, что теперь я смотрела на травы не с точки зрения их аромата для духов, а как на средства помощи людям. Я могла сделать настойку от кашля или боли в животе, но чтобы определить по запаху, что именно человеку нужно... Это было что-то совершенно новое. Дома такие навыки стоили бы огромных денег, и люди бы ко мне ходили толпами. А здесь? Здесь я ещё ничего не знала наверняка. Пока это были лишь догадки, но они звучали слишком отчётливо, чтобы быть просто фантазиями.

Когда я взяла зверобой, перед глазами неожиданно возник образ Бьянки. Я почувствовала, что именно эта трава в сочетании с лёгкой примесью чабреца могла бы помочь ей улучшить женское здоровье. Я осторожно отложила зверобой в отдельную кучку, чтобы не забыть проверить эту догадку.

Глава 3. Приглашение баронессы

Я как раз сделала шаг к двери — на плече привычно тянул ремешок сумки, в голове складывалась короткая речь для старосты: «Буду работать честно, налоги вовремя, никому не мешать…» Всё было готово для нового дня, и в трактире стояла та самая утренняя тишина, когда слышно, как трескается корка хлеба.

В этот момент дверь распахнулась навстречу мне, будто не хотела отпускать, — в зал вошли двое. Один — сухой, с цепким взглядом, городская выправка; другой — высокий, плечистый, с серебряным соколом на вороте. Их появление сразу сделало воздух чуть плотнее.

Я невольно задержалась у порога, уступая им дорогу. В это мгновение Лотта, не оборачиваясь , сказала:

— София, передавай привет Мальгрет ! И пусть к чаю заходит, когда сможет, у меня для неё особая малина.

Я кивнула — и уже собиралась выйти, когда старший из мужчин спросил:

— Извините, вы не травница София?

Я повернулась:

— Да, это я.

Второй шагнул ближе, взгляд — прямой, голос низкий:

— Северин Реминг.

— Ян, — коротко кивнул первый, всё ещё сдержанно, но теперь уже чуть мягче.

— Если найдётся минута, — сказал Северин, — нам нужен ваш совет. Дом Реминг обращается за помощью для баронессы.

Я взглянула на Лотту — она едва заметно кивнула в сторону дальнего стола под балкой, где было тише всего. Я пошла туда, мужчины за мной, и только теперь позволила себе по-настоящему всмотреться:

их внешний вид, сдержанные жесты, то, как Северин снял перчатки прежде чем присесть, — всё выдавало в них людей, для которых порядок и слово — больше, чем случайность.

Я присела напротив. Вся привычная жизнь будто осталась на другом берегу света, падавшего сквозь занавеску.

— У баронессы проблемы с ногой, — первым заговорил Ян. — Лекари были, да толку мало. После мазей только хуже стало. Ночью боль не даёт ей покоя. Мы пришли к вам — не за обещаниями, а за советом и делом.

— Я не даю чудес, — мягко сказала я. — Только работа. Травы, опыт, терпение. Иногда — немного удачи.

В памяти всплыла толстая книга Лотты, местная энциклопедия, которую я читала по вечерам, заучивая названия не хуже, чем в детстве учили стихи: морозец-трава — не морозник, каменник — вовсе не чабрец. Многие растения похожи, но называются иначе, и не зря я повторяла их наизусть.

— Что потребуется? — спросил Северин, пристально и открыто.

Я чуть улыбнулась — не для них, а для себя, чтобы сбить остатки тревоги:

— Белёный лён, чистая вода. Для компрессов — серая глина из Торфяной балки, у вас её зовут «пекуша». На жар — медянка и кора ивы. Если найдётся морозецтрава, обязательно попрошу — она снимает воспаление лучше, чем каменник. Для глубокой боли — настой звездчатого корня, немного корня лисьей лапки. На ночь — пустырник сердечный, чуть мяты длиннолистной, чтобы сон был мягче. Иногда — настойка девичьей синеголовки. Масло солнечной травы — только тёплое.

Ян кивнул, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение:

— Морозецтрава… Старые травницы ею пользуютя.

Северин не улыбнулся, но его лицо стало мягче:

— Всё, что нужно, найдём. Я отвечаю за порядок и тишину. Если что-то будет не по-вашему — скажите сразу.

— Мне будет проще, если со мной поедет моя помощница, — добавила я. — Мия. Она быстро учится, понимает, когда молчать и когда подать руку.

— Пусть едет, — подтвердил Ян.

Повисла короткая тишина, и тогда Северин произнёс, глядя прямо, просто и ясно:

— Чуда не жду. Но если вы сможете хоть немного облегчить боль бабушке — этого будет достаточно.

Я улыбнулась чуть светлее, почувствовав, как тревога уступает место собранности, будто после дождя воздух в зале стал чище. Теперь всё было на своих местах: слова, границы, люди. Я знала: сегодня всё начнётся по-настоящему.

В трактире по-прежнему пахло хлебом, дорогой и чем-то новым — тонкой остротой судьбы, которую не спутаешь ни с чем. Я шагнула навстречу переменам не с тревогой, а с уверенным чувством: теперь начинается настоящая работа.

Дорога к дому баронессы казалась особой: ни одной лишней колеи, старые тополя вдоль канавы тянулись стройно, как шеренга; клёны отбрасывали резкую тень на траву, где-то пахло печёной глиной и ещё не остывшими углями после ночной выпечки.

Повозка шла мягко, не тряся даже на неровных досках мостков. Я ловила ароматы свежей листвы, чуть влажной пыли, травы под копытами, и в этих запахах было больше родного, чем в любом городе. Иногда встречались поля, засеянные клевером, и воздух там был гуще и слаще. С левой стороны за огородами мелькала мельница с белёными крыльями — к её подножью сгонялись вороны, и ветер приносил еле слышный запах жжёного хлеба и молодого лука.

Баронство Реминг тянулось полосой ухоженных дворов, где даже хозяйская изгородь сплетена не как попало, а в один ряд, и каждая калитка открывалась наружу — “чтобы гость не стучал, а сразу заходил”.

Когда повозка свернула на главную аллею, сложилось впечатление что её охраняют две каменные тумбы с вырезанным на них соколом: не парадно, а будто всерьёз. Дальше открывался вид на дом — не замок, но крепкое, широкое здание в два этажа, с чёрной черепицей, круглыми окнами и покатой крышей, где осенью сушили травы. У стены цвели золотистые купальницы, а у крыльца кто-то только что посыпал гравий — по нему было бы приятно ступать босиком.

Мия с интересом вытягивала шею, стараясь рассмотреть внутренний двор.

— Здесь даже вода пахнет иначе, — прошептала она.

Я отметила для себя: у входа в дом не было лишних украшений, только старая скамья, на которой лежали подстриженные ветви можжевельника.

Внутри баронский дом встречал не роскошью, а уютом. Широкий коридор, где стены чуть тронуты сединой извести, пахло древесиной, сухими яблоками и старым воском. Воздух был плотный, не душный — как в библиотеке, где книги живут дольше людей. Где-то глубоко в доме глухо отзывалась печка, в кухне, как я уловила, только что вынули хлеб из формы.

...

Компресс мы положили сразу — через тонкий лён, прохладную пекушу подмешала к настою на глаз, до консистенции густого сметанного облака. Кожа баронессы вздохнула — я почувствовала это пальцами: жар отступил на пол-тона. Она не сказала «спасибо» — только закрыла глаза и расслабила губы, будто забыла, как это делается.

— До вечера боль вернётся, — честно сказала я. — Но вернётся мягче. Ночью мы дадим сердце пустырника и длиннолистную мяту, сон станет ровнее. Завтра — смотрим по отёку.

— Удивлять не взялись, — тихо произнёс Северин, — зато говорите так, будто вам верят ещё до доказательства.

— Доверяют не словам, — ответила я. — Процедуре.

Он кивнул, но взгляд остался жёстким:

— Я поставлю Яна у двери кухни. Не как надсмотрщика — как свидетеля. Моя бабушка не игрушка для экспериментов.

— Хорошо, — сказала я. — Свидетелей люблю. Они видят мелочи.

К вечеру отёк ушёл в сторону, оставив кожу менее плотной, как тесто, которое перестало рваться под пальцами. Баронесса уснула на боку. Я отметила в тетради: «Ива 2, медянка 1, остудить в тени; пекуша — до шёлка. Сон — 3 часа ровно».

— Совпадение, — сказал Северин у двери.

— Мне нравится, когда совпадения повторяются, — улыбнулась я и прикрыла занавеску, чтобы не тянуло.

На третий день дом пах иначе — тише. В кухне меня встретили два одинаковых горшка с серым порошком — Марта, заботливая, переставила всё «как удобнее».

— Марта, это оба — пекуша? — спросила я.

— А какие ж ещё? — удивилась она. — Я из кладовки принесла. Один — свежий, другой — со двора.

Я коснулась кончиком пальца, вдохнула. Первый — влажный, холодит и чуть пахнет речным илом. Второй — суше, с едва уловимой щёлочной нотой, как зольная вода у прачек.

— Этот — пекуша, — показала я на первый. — А второй — печной мел, его добавляют в тесто, когда мука капризная. Если положить его на сустав — будет раздражение и пустая работа.

— Вот же... — Марта вспыхнула, сложив ладони лодочкой. — Я сейчас… Перепутала, прости!

— Не беда. Хорошо, что нос у нас раньше рук работает, — сказала я, легко, чтобы стыд не встал колом в горле.

— Уверены? — Северин возник так же бесшумно, как вчера. — Сегодня вы угадаете носом, завтра простудитесь и не угадаете. Надёжность — в повторяемости, не в чуде.

— Повторяемость — в правилах, — ответила я и показала на полку. — Глину держать в тени, на одном месте. Кувшины — прогревать. Воду — не доводить до бегства. Если завтра я простужусь — я сама не возьмусь. Правило.

Он посмотрел прямо, без привычной колкости:

— Это ответ, с которым можно спорить по-деловому.

Мы работали быстрее: днём новый настой — добавила щепоть морозец-травы, когда запах медянки перестал «звенеть» и стал округлым. Сняла на первой ноте лёгкой горечи — дальше пойдут лишние дубильные, сустава это обидит. Компресс лежал плотно, как ладонь, которая знает, где держать, чтобы не больно.

К вечеру баронесса поднялась со стула в гостиной, опираясь на трость, и сделала три осторожных шага без привычного задержанного вдоха между вторым и третьим. Я слышала, как в груди Северина зацепился воздух — как у человека, который не хочет радоваться раньше времени и всё равно радуется.

— Ночью? — спросил он ровно.

— Пять часов — ответила я. — Потом проснулась — не от боли, от воды.

— Секундомером стояли? — попытался уколоть он.

— У меня свой секундомер, — я улыбнулась и постучала ногтем по стеклу — звук был сухой, уверенный. — Вкус дыхания утром другой. Сон «сладит» слюну — если он глубокий. Сегодня — сладил. Завтра проверим ещё.

Он промолчал. Ян, всё это время молчаливый, сказал коротко:

— На лестнице баронесса не ругалась. Обычно ругается.

Мы оба рассмеялись — коротко, но без желчи. Смех пах хлебной коркой.

Неделя в баронском доме измеряется не часами, а запахами. В понедельник — яблочным дымком из сушильни, в среду — влажной остывающей черепицей после дождя, в пятницу — свежей травой с аллеи. На седьмой день утро было чистым, как кружка после кипятка.

— Сегодня — проверка без компресса до полудня, — предупредила я. — Только настой внутрь: ивы - чуточку, морозец — на кончике ножа, пустырник — каплями. Если справимся — к вечеру выйдем к липовой аллее.

— Вы любите ставить себе горки, — отозвался Северин.

— Горки маленькие. Их удобно брать по одной, — сказала я.

Баронесса сидела у окна — свет падал на её плечи, делая кожу тоньше и моложе. Морщинка между бровей почти исчезла.

— Идём? — спросила я.

— Идём, — сказала она, не показывая, как ей непросто встать.

Мы шли медленно, как учат заново — не ноги, внимание. Ступенька у порога, мелкая галька под крыльцом, ровный настил у аллеи. Воздух пах липой и пчёлами — густо, как мёд на тёплом ножe. Я держала под локоть, но не тянула.

— Стой, — сказала баронесса у скамьи. — Дай-ка.

Она опустилась, не глядя на нас, и — спокойно, без гримасы — завязала платок на голени, подтянула чулок. Движение, которое неделю назад было бы пыткой, сейчас оказалось просто движением.

— Довольно, — сказала она и села. Глаза — светлее. Лицо — такое же упрямое, но расслабленнее. — Этого достаточно, чтобы признать: вы сделали, как обещали. Не чудо — работу.

Северин стоял напротив — ровный, как осиновый кол.

— Работает, — произнёс он наконец, будто признание щёлкнуло ключом в замке. — Я снимаю свои сомнения. Не все — я человек осторожный — но те, что мешали, — снимаю.

— Хорошо, — ответила я. — Осторожность — полезная трава. Её кладут в отвар, чтобы не переборщить сладкого.

— Тогда добавлю щепоть сладкого, — впервые улыбнулся он по-настоящему. — Бабушка…

Баронесса кивнула Марте — та исчезла в доме и вернулась с Мальгрет, старостой, и плотной свёрнутой грамотой на толстой бумаге. Воск на печати пах чистым мёдом и чуть — ладаном.

— Дом на Мёдовой улице, — сказала баронесса, будто сообщает простую хозяйскую новость. — Небольшой, каменный, с верхними комнатами и крошечным двориком. Раньше там жила вдова пчельника. С весны пустует. Право проживания — за тобой, София. Без оброка. На тебя же запишем и ключ. Мальгрет?

Глава 4. Медовая улица

Медовая улица пахла воском и выпечкой. Поливальщики уже прошли — доски у лавок блестели чистой водой; у пряничницы тянуло корицей, у свечника — плотным прополисом. Шум — низкий, домашний.
Наш дом стоял чуть в глубине: светлый камень, честный двускат, кованые петли. Рамы старые, но целые. Ключ провернулся мягко, будто замок смазали воском из ближайшей свечной. Я толкнула дверь и остановилась на пороге: внутри пахло чистым деревом, мылом и лёгкой медовой нотой — не ярко, а как след после тёплых рук.
Свет из двух окон ложился широкими полосами. Пол подметён, пыль выбита не «для вида», а по-настоящему: ни крошки в углу, ни паутинки на балках. На стене у входа — небольшое зеркало в простой рамке и пустая грифельная табличка с привязанным кусочком мела. Рядом — аккуратно сколоченная бирка с просверленным ухом для гвоздя: «Открыто — пока кипит чайник». Шрифт ровный, мужской, уверенный.
Вдоль длинной стены — две крепкие лавки и стол на козлах, обтянутый свежим льном. На столе — кувшин с водой, четыре одинаковые глиняные кружки и закрытая деревянная коробка. Я сняла крышку: внутри короткими стопочками лежали чистые этикетки из плотной бумаги, моток шпагата, грифель, нож для бумаги, маленькая бутылочка с чернилами и перо. Сверху — сложенная записка: «За то, что бабушка спала спокойно. Если что не так — поправьте на свой вкус. — С.»
С. — этого достаточно, чтобы понять, кто старался.
Справа — мойка. Каменная чаша вымыта до светлых жил, над ней — полочка с щёткой и сложенным полотенцем. Стоят два ведра: в одном — чистая вода, во втором — щепа и трут. Рядом — новый, ни разу не кипевший чугунный чайник и крошечная жестяная баночка с углём для растопки. Печь протоплена и… готова: в топке — уложенные «колодцем» тонкие полешки, под ними — сухие лучины. Достаточно зажечь — и дом заговорит своим первым паром.
Слева — бывшая сушка. Вытяжка открывается и закрывается без скрипа, на балках уже забиты крючки через ладонь, а под потолком натянуты две чистые верёвки для подвесов. За перегородкой — кладовая: вдоль трёх стен — новые полки, отполированные воском. На верхней — ряд пустых стеклянных банок с крышками, упакованных в бумагу; ниже — три мешочка льна, перевязанные шнуром, и аккуратно уложенная ступка с пестиком. На двери изнутри — лист с заголовком «Запасы (начало)» и три строки: «мёд », «воск », «поленья — в сарае, сложены». Ровный, тот же «мужской» почерк.
Я постучала пальцами по подоконнику — чисто. Солнечная пыль не взлетела, и из двора, как в подтверждение, тихо залетел один-единственный лепесток яблони и лёг у старого гвоздика в раме. Странно, как такие мелочи умеют успокаивать: дом не «с нуля», дом — «с форы».
Лестница наверх не визжала — только равномерно отвечала шагу. В большой угловой комнате — простая, но новая кровать с набитым свежей соломой тюфяком, на котором лежат две наволочки и сложенный на четверо тонкий плед. У окна — стол и два стула; на столе — глиняная миска, кувшин, связка свечей, огниво, маленькая бутыль лампадного масла и толстая тетрадь с пустыми страницами. Ни лишнего, ни бедности — готовность работать. На стене — ряд деревянных крючков, на одном уже висит новый фартук без украшений, «унисекс», с широкой завязкой.
Меньшая комната под скатом — тише и теплее. На окне — светлые занавески из небелёного полотна, пришитые крупным стежком; подоконник широкий, Герде будет где устроиться. Кровать добротная, низкий сундук у печного щита, на гвозде — холщовая сумка с базовым «набором выживальщика»: нитки, иголки, напёрсток, лента-сантиметр, мел. На табурете — складной поднос, чтобы не бегать вниз с чашками. На полке — маленький глиняный горшок с сушёной лавандой. Мелкая деталь, а воздух от этого держится в нужной ноте.
Вернулась вниз, перекатила взгляд по залу. Пространство «дышит» правильно: стол — к свету, лавки — ближе к стене, проход — свободный. От входа до печи нет ни одного «спотыкателя». На гвозде у дверцы висит ещё одна табличка — чистая, без текста; к ней привязана короткая верёвка, чтобы не стукалась о дерево. Рядом — зеркало. Человек заходит, видит сначала себя, потом нас. Так и надо.
— Нравится, — сказала Мия негромко. Она уже примеряла взглядом места под крючки и полки, хотя крючков тут и так с запасом. — Я вешаю расписание работы.
— И да, отдельно напишем: «Я не лекарь. Чай и советы».
Мия кивнула. Я подняла записку со стола ещё раз. Бумага плотная, недешёвая. Почерк ровный — тот же, что на «Запасах». Внук баронессы не стал расписывать благодарности — и правильно. «Спасибо, что бабушка спала спокойно» — этого достаточно, чтобы понимать мотивацию человека, который заставил дом быть готовым.
Я отложила записку к тетради , провела ладонью по свежей скатерти и мысленно составила короткий чек-лист на сегодня: вскипятить первый чайник, развесить правила, вынести на улицу бирку «Открыто — пока кипит чайник», поставить цветы — хоть полевые, хоть ветку яблони. Эстетика — это не лишнее. Это то, с чего у людей начинается разговор.
Мы с Мией переглянулись.
— Я сбегаю за нашими, — сказала она и уже на пороге добавила: — Минут десять.
Вернулась Мия гурьбой: Лотта — с корзиной и свёртком под мышкой, Бьянка — с охапкой чистых полотенец и мотком верёвки, Олина — с ящиком посуды, который звенел на каждом шаге. Герда, понятно, проскользнула первой и заняла широкий подоконник.
— Ну! — Лотта улыбнулась, огляделась быстро и тепло. — Дом как надо. Видно, держали «под людей».
— Ты же не местная, Софья, и за душой у тебя пока ничего нет, — без обиняков сказала Олина, ставя ящик на лавку. — Мы тут с девчонками поскребли и наскребли понемногу. В хозяйстве пригодится. Не спорь — бери.
— И на радость, — добавила Бьянка мягче. — Полотенца, верёвки, пара скатертей и чуть-чуть ниток. А ещё вот — букетик на стол.
Я рассмеялась и кивнула, разом чувствуя, как дом становится ближе:
— Спасибо. Приму всё. Это — наш дом, но без вас он бы молчал намного дольше.
— Ваш, — подчеркнула Лотта. — Мы только в помощь. Куда ставим? Командуйте вы.
Мы разложили добычу по местам. Олина выгрузила непарные, но целые кружки и две глубокие миски, откуда-то извлекла нож получше и половник с чуть гнутой ручкой:
— Мелочь, а удобно. На первое хватит.
Бьянка развесила полотенца у мойки, протянула над сушкой две ровные линии под подвесы и украдкой положила на стол крошечный носовой флакон с лавандой:
— Чтобы не пусто пахло, пока вы свои травы не развесили.
— А это — на память и на будущее, — сказала я, пододвигая узкую планку к верхнему ярусу полок. На неё встали мои флаконы: бергамот, нероли, ветивер, ложечка ладанника и пустой роллер «тёплая кожа с мёдом». Я мелом подписала: «Запахи из дома. Не пить».
— Пусть стоят, — кивнула Лотта. — Когда придёт время — соберёшь духи этого места. А пока — чай.
Мы поставили чайник. Лотта молча уложила лучины «колодцем», Мия принесла воду, я подбросила щепу. Печь ответила ровным жаром, и через минуту дом зашумел знакомым: «скоро». На стол легла белая скатерть; Бьянка высыпала на тарелку пряники, Олина достала кусок хлеба и маленькую плошку мёда — «чтобы название улицы не обижать».
— За баронессу, — первой подняла кружку Бьянка. — Что держала дом и не отдала под шум.
— И за барона, — добавила Олина. — Что не пожалел на нормальные полки и крючки.
— И за тех, кто всё это держал в порядке, — сказала я, вспоминая записку с буквой «С». — Позже скажем им лично. Сегодня — мысленно.
Мы пили и говорили уже по-домашнему. Про то, как повесим у двери короткие правила — просто: «кто пришёл — того и слушаем», «я не лекарь: чай и советы». Про занавески — светлые, простые, которые не спорят с солнцем. Про «стенгазеты»: «Как мыть руки», «Как заварить без горечи» — аккуратно, с рамочкой, понятным шрифтом.
— Я нарисую, — пообещала Мия. — И шторку у лестницы прикину. Не прятаться — приглушать свет.
— А я — бирку на дверь, — отозвалась Лотта. — «Открыто — пока кипит чайник». Крупно, чтобы издалека читалось.
— И табличка про Герду, — не удержалась Бьянка. — «Кошка — сотрудник. Не кормить с рук».
Мы немного помолчали — просто слушали, как дом дышит: печь потрескивает, в окне гудит лёгкий сквозняк, Герда урчит своим «всё правильно». Я открыла тетрадь, вывела: «Медовая. Дом принят. Открылись. Свидетели: Л., Б., О., М., Г. (кошка)» — и вдруг стало спокойно так, будто я включила свет.
— Ну что, хозяюшки, — Лотта поднялась и ладонью пригладила скатерть. — Вердикт один: хорошо. И по-доброму.
— И наш, — сказала Мия. — Уже точно наш.
— Тогда мы пойдем — подмигнула Олина. — Пусть дом запомнит вас, а не нас. Если чего не хватает — шепните. Мы ещё наскребём.
— Наскребём, — улыбнулась Бьянка.
Мы проводили их до порога. На гвоздик встала маленькая деревянная бирка: «Открыто — пока кипит чайник». Я легко распахнула дверь — и улица ответила воском, тёплым хлебом, чем-то пряным. Герда даже не повернула головы: кошки знают, когда дом готов.
— Работаем, — сказала Мия.
— И живём, — ответила я. — В таком порядке.