Запахи снов

Раз

Он вышел из дома, чтобы купить сигарет. Середина буднего дня, город суетится, бурлит, спешит. Серое октябрьское небо, ни намека не солнце. Он не чувствовал ни пронизывающего ветра, ни мелкого дождя. В целом хороший день, можно куда-нибудь сходить, прогуляться.

Вдруг в поле зрения появилась девушка. Сначала он принял ее за парня. Она шла очень медленно, низко опустив голову, засунув руки в карманы черной куртки с капюшоном. Шла неровно, словно у нее кружилась голова, и когда девушка вдруг упала, его это не удивило. Никто не остановился, не взглянул на нее, не пожелал помочь. Город жил своей жизнью, а люди в нем - своими.

Он подошел к ней, перевернул на спину, потормошил, похлопал по щекам. Бог знает, что делать в таких случаях… ему не доводилось с этим сталкиваться. Хотелось встать и закричать на всю улицу: «ну помогите хоть кто-нибудь, неужели не видите?!» Однако он этого не сделал. Вынул из кармана мобильник, вызвал скорую. Хорошо, что неподалеку есть лавка и можно перетащить девчонку туда, а не сидеть на асфальте. Он снял с нее наушники, прислушался к лившейся оттуда музыке. Узнал ее, но забыл, что играло. В другом кармане куртки оказался мобильник – простенький, тонкий. Надо позвонить родным – мелькнула мысль. Он пролистал телефонную книжку, нашел номера мамы и папы, но почему-то не решился нажать кнопку вызова. Наверное, пока не стоит их пугать. Вот если она не оклемается после медицинской помощи, тогда он позвонит.

Интересно, как ее зовут? Он понимал, что не должен этого делать, но открыл входящие эсэмэски и стал читать. Некоторые были на английском, и некто Дой обращался к ней «Дэби». В телефонной книжке был этот Дой с явно заграничным номером. В конце каждой его смски признание в любви. Написаны они грамотно, даже со знаками препинания. Он едва слышно хмыкнул, заглянул в отправленные, в исходящие, но не нашел ее ответов. Он смотрел и в черновиках, и в «других файлах», начисто забыв, что роется в телефоне незнакомой девушки, которая лежит без сознания на лавке. Ее золотая голова у него на коленях. Странная пустота, почти прострация. Иногда он задумывался, как поведет себя, если станет свидетелем подобного случая. Считал это нервным и страшным. Но вот спокойно сидит на лавке и ждет скорой помощи, сожалея, что не успел купить сигарет.

Больше смсок не обнаружил, и неоткуда узнать ее настоящее имя. Пока не приехала скорая, он рассматривал ее руки с тонкими запястьями и довольно длинными и широкими кистями, что казалось непропорциональным. Пальцы длинные, ровные. Ногти не накрашены, колец нет.

Когда машина скорой помощи остановилась возле лавки, он, как ему казалось, незаметно, отправил девчонкин плеер и телефон в свои бездонные карманы. Помог перенести пострадавшую в машину, объясняя, что не родственник и не друг и вообще тут не при чем.

- Но вы можете поехать с нами?

А почему нет? Вот и прогулялся…

Он ведь будет волноваться, если не поедет, будет думать о ней и даже не узнает, куда позвонить, чтобы справиться о ее состоянии.

Ее быстро привели в чувство с помощью нашатыря, но продержали в больнице битый час. Она жаловалась на головокружение, учащенное сердцебиение и темноту перед глазами. Такое продолжается уже не одну неделю. Возможно, просто осень, перемена погоды и обострение хронических заболеваний. Он сразу догадался, что она нездорова. Врачи предложили сдать анализы и пройти обследование. Она не хотела обивать пороги и сидеть в очередях. Он понял только, что у нее проблемы с центральной нервной системой, а больше ничего не слышал. Врач измерил ей давление, но оно оказалось отменным.

- А что помогает?

- Кофе, шоколад, - ответила она, - но теперь этого мало. Надо что-то посерьезнее. Иногда коньяк, но трудно достать настоящий, не коньячный спирт…

- Это да. В общем, помогает то, что при низком давлении. Курите?

- Нет.

И правильно, - подумал он, - как противно зависеть от этих дурацких палочек!

- В вашем случае помогло бы – сосуды расширяет.

Ну и врач! Он бы еще кокаина прописал, от него вообще все на свете расширится!

- Правда потом резко сужает и на легкие плохо действует, - добавил он, улыбнувшись.

Она улыбнулась в ответ – немного вымученно, бескровными губами. Она все еще чрезвычайно бледна.

- Все-таки надо выяснять, в чем тут дело. Я дам вам направление…

Она свернула листок и положила в карман. Не обнаружив там своих сокровищ, она испуганно посмотрела на него. Он молча кивнул, и она опять повернулась к доктору. Странно, что он вообще тут сидит… разве не должен он ждать в коридоре?

Когда ее отпустили, он вызвался проводить ее на остановку и даже доехать с ней до дома, но от последнего она отказалась. Какое-то время они шли молча. Потом она попросила свои наушники и телефон.

- Да, точно! – он рассмеялся. – Прости, я полистал телефонную книжку, хотел позвонить кому-нибудь из твоих…

- Хорошо, что не стал, - одобрила она, запихивая телефон в один карман, а плеер в другой.

Он признался, что и плеер успел поэксплуатировать, пока ждал ее. Похвалил наушники и прокомментировал услышанную музыку.

- Рада, что тебе понравилось, - улыбнулась она, - я сейчас совершенно не знаю, что слушать. Мучительно хочется новенького…

Два

- Представляешь, мои болезни мне уже сниться начали!

Арсений слушал ее, помешивая сахар в чашке чая. Они знакомы с детства, и она никогда не жаловалась, хотя проблемы со здоровьем были всегда, для него это не секрет.

- Тебе надо провериться нормально, - посоветовал он, - я стоматолог, что я могу тебе сказать? Симптомы, которые описываешь, могут характеризовать серьезные заболевания центральной нервной системы на ранней стадии. Но они могут перерасти в…

- Да знаю я, - она махнула рукой и села напротив, поставив перед собой кружку с чаем, - но я даже не представляю, куда с этим идти. К терапевту? Скажет, сдавай анализы. Томографию сразу делать, наверное, не стоит. Да и вряд ли получится.

- Скорее всего, ты придешь к тому, что останешься дома, дождешься пока все пройдет само до очередного раза и успокоишься. Как с ушами.

Она усмехнулась.

- Ну, я тогда собиралась, однако все прошло, а после драки махать кулаками вроде не за чем. Я не виновата, что у них прием только во вторник и в пятницу. В пятницу в ухо надуло, ко вторнику прошло.

Арсений что-то крякнул и отмахнулся. Какое-то время они молчали, но вскоре он вернулся к началу разговора:

- Так что тебе снилось?

- Что я прямо на улице в обморок шлепнулась. Так в последнее время голова кружится и в глазах темнеет, даже во сне не оставляет!

- И чем дело кончилось?

- А это важно? разве ты в сны веришь?

- Нет, просто интересно.

- Какой-то парень меня подобрал, скорую вызвал, те приехали, нашатырем оклемали и отпустили. А с парнем мы в кафе посидели, чая попили.

Сенька не разделял мнения о бестолковой скучности чужих снов, ему даже нравилось анализировать бред в чужом сознании. В данном случае хотелось больше деталей, но подруга никогда не отличалась многословием. Он не знал людей, способных так искусно передать суть любого дела в двух-трех предложениях.

- А что за парень?

- Незнакомый. Как выглядел толком не помню – вроде чуть выше среднего роста, волосы прямые, до плеч, а цвета не помню. Во всем черном. Лица тоже не разглядела.

- Естественно, типичный герой твоего романа! – ему ли не знать механизмы сна! Желаемое, действительное, впечатления дня и детские страхи…

- Как ни странно, нет. Во всяком случае, мне тогда так не показалось. Я забыла спросить его имя, хотя помню, мы очень долго обсуждали другие темы. Он меня тоже не спрашивал о семье и работе, о возрасте и планах. Нашлось, о чем поговорить. Хороший сон. Проснулась с некоторым сожалением.

- Может, еще увидишь, такое бывает.

- Может.

Но она сомневалась. Она редко помнила сны и была убеждена, что вовсе их не видит. Арсений как-то объяснял, что во время фазы сновидений глазное яблоко быстро движется под веками, а при нарушениях ЦНС этого может и не происходить, что, разумеется, не говорит об отсутствии сновидений. Возможно, что фаза парадоксального сна менее длительная и наступает не так часто, как у здоровых людей – через 70-100 минут. Быть может всего раз или два за ночь. Человек, разбуженный во время парадоксального сна, хорошо помнит сновидение, и у нее такое случалось. В детстве и подростковом возрасте сны ей снились так редко, что она их записывала и очень любила перечитывать записи. Не с целью толкований она вела этот странный дневник, а с целью погружения в особую атмосферу снов. Хоть этот мир не был ей родным, и она никогда не видела кошмаров или экшенов с погонями, как некоторые, вся ее жизнь зачастую напоминала сон – с головокружениями и темнотой перед глазами, все предметы и явления казались не более реальными. Только во время сна лежишь и не боишься упасть. Во сне не бывает больно, и не мучают страшные мысли. Зачастую помнишь, что проснешься, и все закончится, а уж обрадует это или огорчит, зависит только от сюжета. Теперь она не могла вспомнить, почему перестала записывать сны. То ли ей не хватало времени, и все по-настоящему важное она фиксировала в личном дневнике, то ли снов стало слишком мало. В двенадцать лет графомания не знала предела: дневник погоды географическими символами, дневник подарков, читательский… а не проще ли записать все в одну тетрадку и разбить свой день на маленькую вечность, как сказал Гёте?

Этот сон не давал ей покоя, но не из-за парня, а из-за самочувствия. Накануне она читала в интернете о болезнях центральной нервной системы и самой безобидной оказалась мигрень, которая мучила ее вторую неделю. Среди прочих значились эпилепсия, инсульт и полная атрофия зрительных, слуховых и осязательных функций. Моторных, вероятно, тоже. Делиться опасениями с врачом, пусть и стоматологом, который был еще и лучшим другом, она не хотела. Чужая боль всегда находила место в Сенькином сердце. Он рано лишился матери, и кроме отца и деда у него не осталось родственников. Мама была сиротой и выросла в детдоме. Отец так любил ее, что не допускал мысли о повторной женитьбе и всю жизнь посвятил сыну. После школы Арсений уехал учиться в тверскую медицинскую академию и приезжал только летом. Совершенно другим человеком: осунувшимся, бледным, похудевшим на семь килограмм, уставшим, угрюмым. С годами он привык к нагрузкам и ответственности врачебной практики. Многие предрекали скорый конец их дружбе потому, что Арсений сильно изменится и не найдет в этой дружбе ничего для себя интересного, а привычной радости покажется мало. Ее удивляло, что эти говоруны не учитывали возможность и ее изменений. Все меняются, особенно в переломный этап. Обучение в вузе, когда только пробуешь на вкус настоящую жизнь, смотришь на людей, осознаешь себя и свое место среди них, профессионально самоопределяешься. А ведь она изменилась еще больше, чем Арсений. Вместо стеснительной, молчаливой девушки с вихрастой челкой над очками, она превратилась в веселую, остроумную раскованную барышню. Стекла очков стали тоньше, волосы короче, челка отросла. Сенька из неугомонного егозы превратился в просто энергичного, увлеченного своим делом врача, который никогда не откажет друзьям в пломбе, и многие нагло пользовались его добротой. Ему нравилось, что с подругой можно обсуждать все, даже то, чего раньше он не решился бы высказать. Нравилось ее открытое лицо, хотя и кудрявая челка была забавной. Хорошо, что очки больше не занимают пол-лица, из-за чего оно прежде казалось невнятным. А еще она очень похудела, но это ей шло. Арсений не раз ловил себя на мысли, что любуется ею, хотя привычность к подруге не позволяла назвать ее красавицей. В ней было нечто другое. Харизма,. Что-то, обращающее на себя внимание. Что-то и заражающее.

Три

«Мысли о тебе приносят много радости, возвращают в ту прекрасную весну. И сколько бы ни припирались, сколько бы ни было у нас разногласий, вспоминаю только хорошее. Думаю, ты тоже. Недавно мне пришло в голову вот что: каково было бы вместе помолчать? Мы обменялись таким количеством слов и мыслей, причем каждое осталось в истории, а не растворилось в воздухе и не кануло в пустоту. Каждое слово жгло по сердцу. Порой мне казалось, ты лучше меня помнил, что и когда я написала. Но совместное молчание – другое дело.

Со мной немногие могут молчать. Где-то я читала, что невозможность молчать с кем-то говорит о поверхностном общении. Наверно, так и есть. Когда мы молчали с подругой детства, потому что нам не о чем стало говорить – обеим было комфортно: она читала журналы, я либо слушала музыку в наушниках, либо что-то учила. Но мы сидели в одной комнате, и нас не напрягало такое необщение, хотя и близости уже не ощущалось. Лет в пятнадцать мы поняли, что расходимся.

Мы больше не смотрим вместе фильмы, не читаем друг другу стихи или рассказы, не слушаем музыку - она играет фоном, пока мы болтаем и пьем чай. Так молчать можно было только с Танькой. Помню один скучный ноябрьский вечер, когда мне не очень хотелось общаться, а она пришла. Разговора хватило на пять минут, а потом мы лежали на полу, слушая «Металлику», и было здорово. Я знала, что ее это не напрягает – никто ведь не держит, можно встать и уйти. Вероятно, дома у нее нет возможности полежать и послушать музыку. Потом она взяла со столика книгу французских поэтов-декадентов и стала читать стихи. Она хорошо читает, мне всегда нравилось слушать ее. Даже в тот вечер, не обременяя чтение выразительностью, она впечатала Артюра Рембо в мою память навеки. Я потом находила это стихотворение о спящем солдате и ловила себя на мысли, что прочти я его сама, оно не впечатлило бы меня так сильно. Зрительно это просто буквы, просто строчки. И так всегда: находилось что-то, восстанавливающее наш эмоциональный контакт, казавшийся навеки потерянным. Когда она говорила, что ей понравилась какая-то песня из недавно мной подкинутых, но исполнителя не помнит, я прекрасно понимала, о какой мелодии идет речь. С Танькой возможно было многое, что теперь навсегда ушло из моей жизни, и никому не под силу вернуть.

Вот меня и заинтересовало, как было бы с тобой. Могли бы мы просто слушать музыку вместе, даже не глядя друг на друга? Или слушать дождь и ветер? Или смотреть вместе кино? Не узнаешь теперь… да и раньше вряд ли возможно…»

В дверь позвонили. Очень вовремя, потому что больше и сказать нечего. Это письмо она печатала исключительно для себя, на русском, зная, что никогда не переведет и не отправит. Захотелось разгрузить голову и сердце.

Сеня. Как обычно с пирожными, вредными для зубов, по его же мнению. Но он все время покупал что-то к чаю и всегда разное.

- Только не заваривай с мятой, у тебя к ней какая-то нездоровая привязанность, - попросил он, располагаясь за кухонным столом.

Чай она заварила еще до его приезда – с мятой и шиповником.

- У тебя мята во всех грехах виновата, - пропела она, разливая еще горячую благоухающую заварку по чашкам, - в прошлый раз ты чуть не заснул за рулем, хотя я продолжаю настаивать, что причиной тому переутомление. Что на этот раз?

- Слышала, она вредна для потенции?

- Нет. А тебе сегодня надо?

- Ну… не знаю, на всякий случай всегда надо. Пусть будет.

- Если надо – будет.

Он упрекнул ее в фатализме и припомнил рекламу в сети. Вывеска на магазине: у нас есть все, что вам нужно, а если у нас чего-то нет – значит, оно вам не нужно!

- Ты еще не в том возрасте, чтоб на это жаловаться, не так ли? Не волнуйся, там настолько мало мяты, что и не почувствуешь.

Он глянул в окно и в этот момент увидел, как в воздухе порхает золотой лист. Середина нудного серого дня. На вечер еще несколько пациентов, потом – ночное дежурство.

- Ну как, снился тебе этот хрен еще?

- Когда же ты научишься говорить интеллигентно? – вздохнула она. – Снился. Несколько дней назад. Теперь я знаю его имя. Забавная штука – сон во сне. Или сон о сне. Как бесконечное отражение зеркал друг в друге.

- Это, конечно, невозможно, но звучит занятно. Знаешь, что японцы изобрели машину снов?

- Давно еще. Интересно, если бы я заказала себе сон с ним – спрограммировали бы? Удалось бы? – она рассмеялась. – Мне это представляется еще более невероятным, чем возможность смотреть один и тот же сон разным людям. И встречаться только так.

Друг заметил, что для этого нужен четкий визуальный ряд, звукоряд и запах. Все моделируется, подбирается… чего только не выдумают эти японцы! Любопытно, пользуется ли спросом эта машина или просто музейный экспонат?

- Небось, жутко дорогая. Как думаешь, он существует?

- Этот парень? А почему нет? Возможно, ты его не выдумала, он где-то есть. Может не в этом городе и даже не в нашей стране. Необязательно любит «Флойда» и что-то там еще. Одна моя знакомая художница рассказывала: нарисовала мужика – просто как в голову взбрело, но естественно, лицо прописала детально, им по долгу службы приходится… а на следующий день столкнулась с ним около магазина. Точно такой же мужик. Раньше она его не видела и настаивает на том, что сама его выдумала. А он взял да материализовался. Если верить тому, что каждая наша мысль, образ, творение и прочие креативы уже присутствуют в безграничной вселенной, но за сотни световых лет от нас и возможно в других измерениях, в другом времени, то все более чем вероятно. Ничего принципиально нового мы создать не можем.