Записи Неизведанного: Детский дом Святой Бригитты

Записи Неизведанного: Детский дом Святой Бригитты

Дорога на север от Бостона в тот день была серой и вязкой, будто сама земля не желала отпускать путников. Лошади шли медленно, колёса экипажа вязли в сырой глине. Я не планировал останавливаться — мой путь лежал дальше, к побережью, — но надвигавшийся туман и резкая боль в груди заставили меня свернуть к ближайшему строению, отмеченному на карте как детский дом Святой Бригитты.

Здание стояло в стороне от дороги, утопая в низине. Кирпич потемнел от времени и сырости, окна были узкими, словно бойницы, а на крыше едва заметно покачивался ржавый колокол. Ни смеха, ни голосов — только ветер и редкий, слишком чёткий скрип где-то внутри.

Внутри всё казалось чрезмерно чистым. Полы натёрты, кровати аккуратно застелены, но ни одной игрушки, ни одной книги. Дети сидели за длинным столом и молчали. Их было немного, и все они выглядели одинаково усталыми.

Одна из воспитательниц — мисс Харпер — сказала, что в доме действуют строгие правила тишины, особенно по ночам.

— Детям снятся тяжёлые сны, — пояснила она. — Мы стараемся не тревожить их лишний раз.

Вечером, когда мне выделили маленькую комнату на втором этаже, я заметил странную деталь: в коридоре не было зеркал. Ни одного. Даже в умывальной — только пустая рама на стене.

Ночью мне приснился сон.

Я стоял в общей зале, той самой, где днём сидели дети. Они выстроились в ряд, держась за руки. Я попытался рассмотреть их лица — и понял, что лиц у них нет. Гладкая, бледная кожа, без глаз, без рта, без носа. Но при этом я знал, что они смотрят на меня.

Один из них сделал шаг вперёд и беззвучно произнёс:

— Ты забыл нас.

Я проснулся резко, с ощущением чужого присутствия в комнате.

Свеча на тумбе всё ещё горела. Дверь была закрыта. Но у стены, там, где днём стоял только стул, теперь находились силуэты. Невысокие. Несколько. Они не двигались и не приближались, словно ждали, пока я окончательно приду в себя.

Я зажмурился, уверяя себя, что это остатки сна, тени, игра света.

Когда я снова открыл глаза — в комнате никого не было.

Я проснулся рано, ещё до колокола. Некоторое время лежал неподвижно, прислушиваясь к дому. Ничего — ни шагов, ни голосов, ни даже скрипа половиц. Только ровное тиканье часов за стеной, будто ночь никогда и не прерывалась.

Комната выглядела так же, как и вечером. Стул стоял у стены, сапоги — под кроватью, свеча догорела до самого основания. Я сел и машинально провёл рукой по лицу, убеждаясь, что окончательно проснулся.

Когда я опустил ноги на пол, меня настигло странное чувство — не страх, а неловкость, будто я оказался в комнате не один и не вовремя. Пол был холодным и слегка влажным, словно его недавно вымыли. Я подумал, что ночью мог пройти дождь и сырость поднялась снизу.

Я оделся медленно, стараясь не смотреть в углы. Это было глупо, но мне казалось, что если я задержу взгляд, то увижу то, чего видеть не должен.

Уже у двери я заметил, что одеяло на соседней кровати — той, что стояла впритык к стене и считалась пустой — было смято, как после беспокойного сна. Я не помнил, чтобы там кто-то лежал.

В коридоре меня встретила обычная утренняя тишина. Дети шли к умывальной, аккуратно, по двое, не переговариваясь. Ни один из них не взглянул в мою сторону.

И только когда я наклонился, чтобы надеть сапоги, мне показалось — или, возможно, это была лишь усталость, — что на внутренней стороне двери, на уровне детского роста, остались слабые, неровные отпечатки ладоней, быстро исчезающие по мере того, как высыхало дерево.

После того как я покинул приют, дорога до Бостона казалась длиннее обычного. Город встретил меня привычным шумом, серыми улицами и запахом угля из заводских труб. Я сел в небольшую библиотеку, намереваясь найти хоть что-то о St. Brigid’s Home — адрес, упоминание в газетах, записи о детях.

Но ничего не было. Ни в городских архивах, ни в справочниках по приютам, ни в старых газетах. Ни одной строки, ни одного упоминания. Адрес, который я записал наугад с таблички, тоже не существовал. На картах — сплошные пустыри, старые дома и заросшие сады, но никакого детского дома.

Я начал задавать вопросы, осторожно, в библиотеке и на улицах. Люди смотрели на меня странно. Кто-то покачивал головой, кто-то говорил, что никогда не слышал о таком месте. Старики, которых я встречал у рынка, лишь молча качали головами, будто понимая, о чём я спрашиваю, но не желая обсуждать.

И чем дольше я пытался собрать сведения, тем сильнее росло чувство, что всё это — сон или недоразумение. Но тот сон, что приснился мне в приюте, продолжал тревожить. Я помнил лица… или, точнее, отсутствие лиц, и холод, который тянулся за мной всю ночь.

Несколько дней спустя я решил поехать на место, где когда-то стоял приют. Дорога вела через узкие грунтовки и заброшенные фермерские участки. Когда я наконец увидел участок, сердце сжалось: передо мной стояло старое, полуразрушенное здание. Крыша провалилась, окна выбиты, кирпичи местами осыпались, а заросли бурьяна почти скрывали дорогу к входу.

Я спросил у местных, кто мог бы что-то знать о доме. Один старик, чисто по привычке подхвативший козью тележку через дорогу, хмыкнул:

— Этот дом? Заброшен он уже лет сто, если не больше. Никто сюда не ходит.
— Сто лет? — переспросил я, поражённый. — А раньше там действительно был детский дом?
Он пожал плечами и махнул рукой:

— Мог быть. Но это всё давно, слишком давно. Никто не помнит толком.

Я прошёл к зданию, обошёл его вокруг. Внутри царила полная разруха: стены местами выгорели от солнца, обломки мебели валялись по полу, паутина висела как занавеси. Всё выглядело так, словно здесь никто не появлялся десятилетиями.

Я проверял все свои записи, адреса, карты — всё совпадало с тем, что я видел и помнил. Но на месте не осталось почти ничего, что могло бы подтвердить существование приюта в прошлом. И чем дольше я стоял на заросшем дворе, тем отчётливее понимал: место, которое казалось реальным, теперь существовало только в памяти — моей памяти.