Записки служанки

Часть первая. Глава 1.

Меня зовут Соланж Шуазели. я была аристократкой, а стала служанкой в замке герцога Анри де Гонди.

Да, я выливаю за ними вонючие ночные горшки, взбиваю каждое утро их пуховые подушки – белоснежные, как первый снег, по три на каждого герцогского отпрыска, в то время как сама сплю, подложив под голову потрепанный томик Библии, обернутый старой, выцветшей ночной рубахой.

Зимой, когда Орн сковывает лед, я полоскаю их белье до красных, онемевших рук, чувствуя, как кожа трескается и кровоточит.

Разве может кого-то поразить история разорившихся дворян? Нет, таких историй – пруд пруди.

Моя история интереснее, куда интереснее злоключений бедной служанки. И я вам её расскажу.

Расскажу, как полюбила чудовище. Не того чудовища, что прячется под кроватью, пугая маленьких детей, а того, что носит шелка и кружева, и чье сердце – чернее самой глубокой ночи.

Весной 176* года я переступила порог замка де Гонди, сжимая в руках поручительное письмо. Грубая, пожелтевшая бумага хранила в себе слова, начертанные дрожащей рукой:

"Соланж – усердна, трудолюбива, расторопна и честна"

Какая ирония! Даже после долгих лет служения я так и не смогла стать той, кем меня представляли.

Отец, собрав последние крохи былого влияния, вымолил эту рекомендацию. И вот, я скиталась с ней, словно потерянная, от одного поместья к другому.

Это было унизительно.

После того, как он спустил на ветер наше имение, виноградники и даже парфюмерную лавку в Париже, на улице Вожерар, от нас отвернулись все, кто когда-то с удовольствием гостил в нашем летнем доме в Артуа.

Они пили наше вино, смеялись за нашим столом, а теперь делали вид, что не знают нас.

Моя помолвка с маркизом де Муши была разорвана в тот же миг, как до него дошли слухи о нашем крахе.

Мы остались нищими: отец, я и мой брат Серж. Брат ушел в солдаты, чтобы выжить, а отец...

отец утопил свою боль в вине и умер в парижской трущобе. Но перед смертью он успел пристроить меня к старому другу – вот так я и оказалась здесь – в замке Карруж.

Замок был великолепен, словно сошедший со страниц сказки. Двухэтажное здание из красного кирпича, серого гранита и темного сланца. Окружен парком, рощей, фруктовыми садами и благоухающим розарием.

Интерьеры, правда, казались несколько старомодными: широкие деревянные перила огромной лестницы, темные коридоры и камины из толстого, грубого камня.

«Какое унижение – находиться в подчинении герцогу, когда ты сама имеешь дворянское происхождение и привыкла к роскоши и богатству,» – думала я, впервые ступая в цветущие сады Карруж.

Впрочем, я быстро и легко забыла о своем положении.

На то, чтобы предаваться печальным размышлениям о судьбе, просто не хватало времени.

Мне пришлось учиться тому, чего я никогда раньше не делала: штопать дыры на чулках, ощипывать жирных кур, отстирывать кровь с простыней миледи де Гонди, если та неаккуратно затыкала свою "мадам" – так мы, слуги, между собой называли вагину герцогини Эммы.

Жизнь закрутила меня в водовороте забот, и вот мне исполнился двадцать один год. В это лето я и встретила его. Его звали Тиль.

Только произнесите это имя вслух, и перед глазами сразу возникнет мальчик-сорванец, с грязными, пыльными руками, разбитыми коленями и очаровательной, озорной улыбкой. Именно таким я его и представила, когда услышала, что к нам едет погостить маркиз Тиль Шабо с матерью, Джорджиной.

Герцогиня часто рассказывала, как ее племянник гонял слуг, прыгал на кроватях, срывал балдахины, проливал варенье на турецкие ковры и боялся спать один, поэтому делил постель с матерью.

Я подготовила им комнату в левом крыле. Заправила свежее белье, надушенное лавандой, взбила подушки, так, чтобы они казались облаками, смахнула пыль с позолоченных рам картин и натерла окна, выходящие в розарий, до блеска.

Это была чудесная комната, светлая и просторная, лучше только та спальня, где двести лет назад останавливался король Людовик XI. Говорили, что после той ночи хозяева дома не меняли простыней в этой комнате и старались не заходить туда без особой надобности.

Но своим гостям обязательно её показывали, как драгоценную реликвию. А я каждое летнее утро обновляла в вазе цветы, чтобы все было таким, как в ту ночь, когда король спал под этими сводами.

Герцог Анри не был обеспокоен визитом, как это у него бывало, когда приезжал важный государственный деятель. И мы, слуги, не волновались. Чувствовалось, что этот приезд – скорее приятное развлечение, чем политическая необходимость.

— Соланж, подойди, — позвал меня милорд Анри, отрываясь от чтения газеты. — Будешь лично прислуживать юному маркизуу и маркизе Шабо.

Я кивнула, стараясь скрыть легкое раздражение. Личное прислуживание означало больше работы и меньше свободного времени.

— Они скоро подъедут. Иди встречай вместе с лакеем и мадам Лорен. Проводишь их до покоев, спросишь, чего они желают… Святой Франциск, чего я тебя учу? Ты сама должна все это знать! Всё, иди, не стой как истукан, будь шустрее. Ты уже давно служанка.

Я поклонилась и вышла, чувствуя, как щеки слегка покраснели.

Герцог Анри постоянно мне наедине напоминал, что я его слуга, словно без его слов я могла об этом забыть.

Он делал это не со зла, скорее по какой-то своей причине, о которой только он мог догадываться.

Супруги де Гонди были терпеливы ко мне и по возможности добры.

В отличие от других слуг, мне давали свободное личное время после обеда.

Я просила его, чтобы молиться в комнате, но сама просто отдыхала или спала, укрывшись старым одеялом. Мне кажется, что они догадывались об этом, но никогда не упрекали.

Глава 2.

И вот мы втроём выстроились для встречи гостей замка Карруж. Я, лакей Жак и управляющая мадам Лорен, чье лицо всегда выражало нечто среднее между недовольством и презрением.

Солнце припекало, заставляя меня щуриться. Несколько, не больше десяти, пушистых тучек ютились в высоком и прозрачном небе, словно овечки на пастбище.

Я смотрела себе под ноги, рассуждая о том, что следовало бы протереть свои туфли, хоть от следов носки это их и не спасёт. Они были старые и потертые, как и вся моя одежда.

Наконец, кованые ворота отворились, и раздался скрип кареты, словно стон старого дерева.

Я выпрямилась, подобрала живот и подняла голову, подражая мадам Лорен, которая казалась воплощением невозмутимости.

Ветер донёс ароматы фиалок и роз из сада, на мгновение мой мир снова наполнился красотой, как и раньше, до того, как я стала служанкой.

Но вот колеса зашуршали по гравию, раздался звонкий бой копыт, вздымая дорожную пыль, а потом карета остановилась.

Лакей Жак, расплывшись в подобострастной улыбке, открыл дверцу и подал руку маркизе, но чья-то крупная ладонь отпихнула его в сторону. Из кареты вылез Тиль.

Я опишу его чуть позже, сейчас я его не увидела. Зато увидела, как Жак, ошарашенный, заглянул в карету.

— А где маркиза? — донеслось до меня его растерянное бормотание.

— Я один, без матушки.

Юный маркиз Шабо оказался вовсе не малышом-сорванцом, а взрослым мужчиной под два метра ростом.

Почему же я подумала, что нужна лишь одна постель? Что было бы, не подготовь я им комнаты?

Меня бросило в жар, а потом в холод. Я была благодарна, что его матушка отказалась от поездки, пусть даже и из-за болезни, пусть даже она померла в дороге.
И тут мсье Тиль повернулся, являя миру свою изувеченную сущность.

Если бы судить лишь по его осанке, то можно было бы сказать, что он статен. Широкие плечи, крепкие руки, свидетельствующие о былой силе. Размер ноги тоже внушал уважение.

А лицо… Лицо его было словно поле битвы, где огонь и сталь оставили свои неизгладимые следы. Разорванное и неумело сшитое обратно, словно лоскутное одеяло. Правая сторона лица была такой, что было жутко смотреть.

Длинные, спутанные волосы завершали этот трагический портрет.

Он казался чудовищем, вырвавшимся из темных глубин, а не аристократом.

Как же он диссонировал с изысканной красотой залов и лестниц замка, с его картинами и хрупкими вазами, наполненными благоухающими цветами, словно напоминая о хрупкости жизни.

— Я рада вас приветствовать, господин Тиль Шабо, замок Карруж к вашим услугам, — произнесла мадам Лорен, чья маска безупречной вежливости, казалось, треснула под тяжестью увиденного.

Она даже не дрогнула, когда Тиль, шаркающей походкой, подволакивая ногу, приблизился к нам.

— Это ваша служанка - Соланж.

Его глаза, один карий, другой серый, словно осколки разбитого зеркала, впились в меня, оценивая, взвешивая. Я почувствовала, как острые пальцы мадам Лорен впиваются в мою руку, словно клешни.

— Ай! — вырвалось у меня, прежде чем я успела сдержаться. И лишь потом я осознала свою оплошность – я не поприветствовала гостя.

Я поклонилась, стараясь скрыть дрожь, и пробормотала:

— Здравствуйте, мсье Шабо, пойдемте со мной до спальни…

Встретив испепеляющий взгляд мадам Лорен, я поспешно исправилась:

— Я провожу вас в ваши покои.

Ох, что меня ждет! Слова сорвались с языка, словно проклятие.

Лакей Жак, пряча усмешку в рукаве, казалось, предвкушал мою скорую расправу. А я знала, что сегодня лучше не попадаться на глаза управляющей.

Тиль отбрасывал такую большую тень, что она поглотила меня целиком, словно я стояла на дне заброшенного колодца, где никогда не бывает солнца.

Он снова посмотрел на меня, и его взгляд, словно прикосновение ледяного ветра, пронзил меня насквозь, оставив после себя лишь осколки страха.

— Соланж, — произнёс он, и его голос, хриплый и низкий, прозвучал как далекий раскат грома, предвещающий бурю, — Отведите меня сразу к тёте Эмме.

— Сейчас графиня обедает в розарии, — попыталась возразить мадам Лорен, но в ее голосе звучала непривычная дрожь, словно даже она не могла устоять перед этой темной силой. — Обычно она это делает в одиночестве, будет неправильно…

Тиль прервал ее, даже не удостоив взглядом, словно она была лишь призраком, не заслуживающим внимания.

Он снова обратился ко мне, и в его глазах, один карий, другой серый, я увидела отражение собственной судьбы – темной и беспросветной.

— Соланж, вы отведете?

Я кивнула, словно марионетка, дернутая за ниточки невидимым кукловодом. В тот момент я боялась его больше, чем мадам Лорен, чем саму смерть, которая, казалось, уже стояла у меня за плечом.

Мы ушли вдвоём, оставив мадам Лорен, словно окаменевшую статую, посреди двора. Я чувствовала ее взгляд, прожигающий мою спину, словно клеймо, обрекающее меня на вечное служение.

Я довела Тиля до беседки, утопленной в цветнике, где графиня уже закончила трапезу и цедила чай из тонкого фарфорового блюдца, словно пытаясь выпить остатки ускользающей молодости.

Она нахваталась этой манеры, когда гостила у подруги в Париже, а та, в свою очередь, переняла ее от какого-то путешественника, что ездил на Восток и привез оттуда не только диковинные шелка, но и отравленные мысли.

Рядом с ней лежал пасьянс, словно осколки разбитой судьбы, которые она тщетно пыталась собрать воедино. Графиня строго посмотрела на меня, когда я приблизилась к ней, но взгляд ее потеплел, когда она увидела племянника.

— Ооох, Тиль, как я скучала! Иди обними свою тетку! — она вскинула руками, и, Мадонна, как же это было театрально!

С каких пор она перестала молодиться и начала изображать повидавшую жизнь тетку? Неужели приезд Тиля заставил ее осознать собственную старость, или же он просто разбудил в ней давно забытые страхи?

Глава 3.

Вчерашний день я провела, словно крадущаяся кошка, избегая цепкого взгляда управляющей Лорен.

Ее надменность сочилась из каждой поры – из-под нависших ресниц, из опущенных уголков губ, складывавшихся в вечную гримасу недовольства.

И ведь не старуха вовсе, Лорен, от силы сорок, а выглядит как сама Смерть на смотринах. Шерстяные чулки, даже в летний зной, и кожа, белая, словно выскобленный пергамент, делали свое дело.

Когда она начинала свою нотацию, я ловила себя на желании ущипнуть ее за щеки, до румянца, чтобы хоть немного оживить эту восковую куклу.
Время, знаете ли, не любит ярких красок, стирает их, словно нерадивый художник.

Интересно, она всегда была такой – как перезрелая спаржа, или когда-то блистала красотой? Если второе – то это вдвойне печально.

Лучше уж никогда не знать, что такое мужское внимание, чем вкусить его и потерять, словно проигранную карту. Власть, как и красота, – товар скоропортящийся.
У меня, конечно, власти немного, но Жак уверяет, что я – самая красивая служанка в окрестностях.

А когда я подавала вино герцогу де Матье на званом ужине, он аж присвистнул: "О, какая!"

Были бы деньги – я бы затмила саму королеву, но работа, солнце и недосып крадут мое очарование по крохам, словно воры в ночи.

Боюсь, однажды я стану такой же, как Лорен – в шерстяных чулках, с кислой миной и голосом, полным презрения.

— Соланж!

Я бродила по розарию, уплетая краденое яблоко с солью – слабость, не могу удержаться. Услышав голос Лорен, я мигом засунула огрызок в карман, а недожеванный кусок выплюнула и спрятала в декольте. Авось, пригодится.

— Да, мадам? Я тут по поручению, — соврала я, стараясь изобразить невинность.

— Не ври, Соланж, я знаю, что ты меня избегаешь, — Лорен схватила меня за запястье, ее пальцы, холодные и цепкие, словно корни старого дерева, впились в мою кожу. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, бездельница!

Я закатила глаза, но посмотрела.

— Что это вчера было? Мы тут не в борделе, чтобы гостям такое говорить!

— Больше не буду, — пробурчала я, пытаясь вырвать руку.

— Конечно, не будешь. Я бы тебя давно выгнала, лодырь и дармоедка, не понимаю, что господа в тебе нашли.

Было больно, ее пальцы, жесткие и костлявые, словно сухие ветки, впились в мою кожу, оставив багровые следы.

— Иди на кухню, там не хватает помощниц, — процедила Лорен, словно выплевывая яд.

— Хорошо, мадам Лорен, только срежу цветы для комнаты маркиза Тиля Шабо. Он попросил, — соврала я, не моргнув глазом.

Услышав его имя, она отпустила мою руку и пригладила волосы на своей узкой голове, словно пытаясь укротить непокорные мысли.

— Только поживее, — бросила она через плечо.

— Хорошо, мадам Лорен, конечно, — сказала я, растирая запястье, на котором уже проступали синяки.

Наконец она ушла, оставив меня наедине со своими мыслями и зудом мести.

Я достала яблоко из кармана, надкусила его и подумала, что, пожалуй, стоит в следующий раз добавить в него мышьяк, для особо надоедливых особ.

Конечно же, я соврала насчет цветов. Я посмотрела на окно гостевой комнаты и мне показалось, что я увидела силуэт изуродованного войной Тиля. Но занавеска колыхнулась, словно от порыва ветра, и он немедленно пропал.

Должно быть, показалось. Или же он просто не хотел, чтобы я видела его, как чудовище, выглядывающее из своей башни?

Я догрызла яблоко, вместе с косточками, и принялась выбирать цветы. Просто поставлю их в вазу, словно бы он попросил, никто и не догадается, что это не так
. На кухню идти не хотелось, сейчас там должно быть жарко от печи, словно в аду.

В тени я нашла свежие бутоны розы сорта "Виши". Когда раскроются, вид у них будет как у пионов.

Из-за этой схожести с пионами графиня не жаловала их, считая выскочками, а мне они нравились своей дерзкой красотой.

Я срезала пять стеблей и не торопясь ушла ставить их в хрустальную вазу с ледяной водой, словно наполняя ее застывшими слезами.

Я немного пролила из вазы на ступени, когда поднималась в гостевое крыло, пришлось вытереть рукавом, словно стирая следы своего преступления. Сегодня меня еле хватило выслушивать ворчания управляющей, а тут еще и мокрые ступени.

Я отворила дверь и вошла и, к удивлению, застала Тиля, рассматривающего сад. Стало быть, мне не показалось, он был в окне, но для чего он скрылся, завидев меня? Неужели он стыдится своего уродства?

Он не повернулся, так и стоял у окна, скрестив руки за спиной, словно пытаясь скрыть свои шрамы.

— Доброе утро, маркиз Шабо, — сказала я, стараясь придать своему голосу непринужденность. — Я не знала, что вы здесь, иначе принесла бы цветы в другое время. Я решила, что вам понравятся розы.

— Не тратьте эту красоту на меня, — ответил он, и его голос прозвучал как эхо из темной пещеры.

Я не могла придумать, что ответить, и так и стояла с вазой, словно глупая статуя, не зная, куда себя деть.

— Мне унести? — спросила я, стараясь скрыть смущение.

— Вам они нравятся? — спросил он, не поворачиваясь ко мне, словно испытывая мое терпение.

— Да, — ответила я, невольно любуясь нежными бутонами.

— Поставьте их у себя, — бросил он, словно одолжение делал.

— О, мадам управляющая меня убьёт за такое, — усмехнулась я, стараясь разрядить обстановку.

Он хмыкнул, словно мои слова показались ему забавными.

— Ну ладно, раз вы уже срезали их. Оставьте, — махнул он рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

Я подошла к буфету и поставила вазу, заприметив, что на нем лежит книга. Замешкалась, но в итоге сунула свой любопытный нос не в свои дела, чтобы взглянуть на нее.
Это была "Юлия, или Новая Элоиза" – роман Руссо о запретной любви между учителем и его воспитанницей. Его низкое происхождение не позволило им жениться, и Юлия вышла замуж за другого, но до конца дней любила лишь одного – своего учителя Сен-Прё.

Глава 4.

После обеда я, по обыкновению, улизнула в свою тесную каморку. Без окна, с плесенью, расползающейся под кроватью, словно ядовитый плющ, но, по крайней мере, я не делила комнату с мадам Лорен, в отличие от безымянной новенькой. И откуда она только взялась?

Раньше кухонных работников всегда хватало, а теперь, видать, экономят на нас, как на дровах. Я прилегла на жесткий матрас, набитый соломой, и задремала.
Вставали слуги рано, с восходом солнца, словно проклятые, и принимались готовиться к завтраку.

Мои господа любили, чтобы стол ломился от блюд – творог со сливками и клубникой, лепешки с мёдом, шампиньоны с козьим сыром, булочки, яйцо по-английски, копчёный окорок, сыр нескольких видов, парижские корзиночки с кремом – и прочее, прочее...

Я готовила напитки – вино, шампанское, восточные чай и кофе, словно алхимик, смешивающий яды.

Они никогда это не съедали, оставляя большую часть нетронутой, и мы, жадные, как псы, доедали за хозяевами, словно подбирая объедки с барского стола.
А вот обед нам готовили и подавали отдельно – обычно это была чечевичная похлебка без мяса и лепешка с луком, словно подачка нищим.
Ужин так вообще состоял из куска черствого хлеба и разбавленного водой молока, словно наказание за грехи.

В общем, нормально ели мы только утром, а потому ранний подъем не воспринимался трагедией, скорее, как возможность набить брюхо перед долгой голодовкой.
Но поспать после обеда меня клонило все равно, словно к земле тянула невидимая сила. Я спала чутко, словно дикий зверь, прислушивающийся к каждому шороху.
Как только услышала, что часы в кабинете Анри де Гонди били четыре, я встала, словно по команде, и отправилась набирать ванну для мсье Шабо. Я пошла в прачечную, взяла две деревянные кадки, пропахшие щелоком и потом, и стала носить горячую воду в ванную комнату, словно Сизиф, обреченный вечно таскать камень в гору.

Да, водопровода у нас не было, в отличие от крупных городов вроде Парижа, был лишь водосток, что смывал и уносил всю грязь в реку, словно избавляя замок от грехов.

А горячей воды было много, Жанин готовила каждый день, словно проклиная свою судьбу, потому бак, приделанный к печи, был всегда готов. Вода была горячей, словно кипяток, и пару раз я обжигала ноги, когда она переливалась через край, словно кровь, пролитая на землю.

Когда я закончила с приготовлением, ужин уже завершился, и я отправилась на его поиски, словно охотник, выслеживающий дичь. Прошла до библиотеки, заглянула в кабинет, взглянула на сад, но обнаружила его на летней веранде, ведущего оживленную беседу с герцогом.

— Ваша ванна готова, мсье Шабо, — сказала я, стараясь не привлекать к себе внимания, и готова была откланяться, развернуться и уйти, но он произнес, словно отдавая приказ:

— Ты мне нужна, не уходи. Поможешь мне помыть голову.

Я так и опешила, словно меня окатили ледяной водой, и посмотрела на герцога де Гонди, ища поддержки, но он даже не взглянул на меня, словно я была невидимой. Словно это в порядке вещей, чтобы служанки намывали господ, может, и мадам Лорен что-нибудь трет графине Эмме, кто знает, какие тайны скрываются за этими стенами.

Я замялась, словно пытаясь найти оправдание, но затем осторожно ответила:
— Хорошо.

Мы дошли до ванной на втором этаже, она располагалась в правом крыле, всегда многолюдном, словно муравейник.
Заперев за нами дверь, я отвернулась, давая господину Шабо возможность обнажиться и погрузить свое изувеченное тело в ванну. Я услышала, как вода выливается из ванной, словно вздох облегчения, он сел в теплую воду и сразу крикнул, словно ребенок, требующий внимания:

— Подойди.

Я подошла ближе, словно идя на казнь.

— Не бойтесь, леди, я вас не трону, — произнес он с усмешкой.

— Я не леди, господин, — ответила я, стараясь сохранить достоинство.

— Вы меня обманываете, я справился о вас, — возразил он, словно уличая меня в преступлении. — Вы дочь известного покойного барона Шуазели, проигравшего все, после того как его покинула жена. Я был в Провансе, у вас чудесные земли.

"Были", — про себя отметила я и поняла, что больше не так смущаюсь того, что он знает о моем происхождении, не так, как в гостевой спальне. Но полностью чувство стыда меня не оставило, словно я была падшим ангелом, изгнанным из рая. Я не хотела его слушать, не хотела, чтобы он ворошил прошлое.

— Какой помощи вы ждёте? — спросила я, стараясь сменить тему.

— Мои волосы, помогите их помыть, — ответил он, словно это было само собой разумеющимся.

— От чего же вы их сами не помоете, господин? — спросила я с вызовом.

— Я хочу, чтобы это сделали вы, — сказал он, и я услышала капризные нотки в его голосе, словно он был избалованным ребенком, привыкшим получать все, что захочет.

Что же, я взяла мыло для волос, взяла кувшин и подошла ближе, словно идя на верную смерть.

Тело его было в шрамах, словно он был каштаном, в чей ствол мальчишки тренировались метать ножи, такие же острые, как их скулы.
Он вызывал не жалость, не отвращение, он пугал, словно он был чудовищем.

Пожалуй, единственное, что в нем было красивым, – это его глаза, два разных мира, заключенные в одном лице. Один – серый, словно осколок стекла, мерцающий в полумраке, словно надежда в кромешной тьме, другой – карий, словно опаленный солнцем камень, хранящий в себе тайны древних цивилизаций.

У Тиля был мягкий взгляд, смягчавший его увечия, словно тонкая шелковая ткань, прикрывающая рану, и серые крылья ресниц, обрамлявшие белки глаз, чистые, как первый снег, выпавший на землю, обагренную кровью.

Что сказал бы доктор Фрахт, посмотрев в эти глаза? Думаю, он сказал бы, что человек здоров, как карпатский медведь, несмотря на все свои раны, словно зверь, выживший после долгой и жестокой зимы, но в его душе поселилась тьма, которую не излечить.

Зачерпнув кувшином воду из ванны, я стала поливать голову мсье Шабо, ощущая запах мыла, смешанный с запахом пота и крови, словно запах войны, преследующий его повсюду, и слыша его тяжелое дыхание, словно он задыхается.

Глава 5

Все знали: пятничные посиделки у семейства Лавайе заканчивались предсказуемо – герцогиня и герцог, изрядно захмелев от домашнего яичного ликера, возвращались к полуночи и предавались сну до субботнего обеда. Но по традиции это именовалось невинным "чаем у соседей".

Тиль, как назло, сослался на несварение желудка и остался в замке. Но даже он не мог помешать моей встрече с Кристианом.

Я редко требовалась Тилю после ужина – разве что однажды он позвал меня вычистить кружевные манжеты его сюртука. Поэтому, едва он уселся в трапезной, я, как тень, скользнула через черный ход. Делала я это десятки раз с тех пор, как без памяти влюбилась в псаря.

Казалось, в Кристиана были влюблены все, даже сама герцогиня. Прежде равнодушная к охоте, она вдруг стала наведываться в псарню, расспрашивая о гончих с напускным интересом. До этого подобного за ней не водилось.

Кристиан был воплощением чувственной красоты: глубокие серые глаза, холодные, как февральский лед на реке; гладкости его кожи могли позавидовать французские кокетки; губы – полные, чуть надменные – шептали самые милые и грязные прозвища. А волосы – черные, лоснящиеся, как грива породистого жеребца. Не зря его так и прозвали. Но на этом жеребце могла скакать лишь я.

Я бежала через черный ход и розарий, ветер гнал меня в спину, теплый и порывистый. В воздухе пахло грозой, свежей травой и дурманящими розами. Я бежала, потому что внутри меня что-то клокотало, заставляя мчаться без оглядки.

Я убегала от крошечной, затхлой комнаты, от отвратительного Тиля, которому я вынуждена была намывать голову и менять вечно измятые, пропитанные потом простыни. Бежала от сварливой стареющей герцогини и сальных взглядов лакея Жака.

Я была такой счастливой, счастливее даже, чем от жарких, исступленных поцелуев Кристиана.
Этот маленький путь был моей свободой.

Не мозолистые, крепкие руки моего возлюбленного, не его пульсирующий член и не упругие толчки его тела, не его слова: "Моя дорогая, хочу тебя всю", — нет, не это делало меня свободной.

Мой бег по темной лестнице черного хода, розарий, поле и псарня — вот как я ощущала себя живой.

— Я тебя ждал, моя дорогая, — сказал Кристиан, как только я появилась.

Он был невероятно красив в сумерках, глаза его блестели, и от него пахло волками. На самом деле — мокрой псиной, но мне было приятнее думать, что волками. Он засучил рукава своей холщовой рубахи, и я увидела реки вен, что шли от запястья и поднимались выше, держа дорогу к сердцу, а может, к члену — какое это имеет значение, когда это все сегодня принадлежит мне.

— Давай быстрее, мсье Шабо остался в замке, — я прикоснулась к его ключицам, выглядывающим из выреза рубахи.

— Быстрее? Ты прибегаешь, чтобы пользоваться мной? — Он посмотрел на меня разочарованно, в его прекрасных глазах мелькнула обида.
— Другие были бы только рады этому, — сказала я и скользнула рукой к его брюкам.

— Я не другие, Соланж, — он отстранил мою руку. — Я думал, между нами чувства.

Я отчаянно прильнула к нему, шепча: "Так и есть, Кристиан. Я люблю тебя, люблю до дрожи в коленях, до потери рассудка. Я люблю чувствовать тебя внутри себя, ощущать, как ты заполняешь меня всего". Мои пальцы, нетерпеливые и влажные, вновь потянулись к его ширинке, но он, словно очнувшись, перехватил мою руку. Его хватка была крепкой, но не грубой.

— Соланж, я серьезно, — произнес он, и в его голосе прозвучала укоризна. — Это больше, чем просто похоть, разве нет?

— Кристиан, я доказываю каждую пятницу, как сильно ты мне нужен, как ты дорог. О мой любимый, рисковала бы я так, ставя на кон свою репутацию, свою жизнь, если бы ты был для меня просто… развлечением?

Я видела, как лед в его серых глазах начал таять, уступая место теплу. Он любил эту игру, эту страсть, этот огонь, который вспыхивал между нами.
Ему не хотелось просто грубо трахаться на крыше псарни с горничной, он жаждал чего-то большего — признания, восхищения, любви.

Когда я впервые увидела Кристиана, я подумала, что он — дикий зверь, готовый оросить своим семенем каждую юбку на левом берегу. Но я ошиблась. Он действительно был жеребец, но только дикий, необъезженный, жаждущий не просто плотских утех, а признания своей силы и красоты.

Он не хотел водить к себе деревенских девчонок, довольствуясь краткими утехами. Он мечтал о леди, о той, кто оценит его по достоинству, увидит в нем не только грубую силу, но и благородство души.

А я когда-то была леди. Это прошлое, словно тень, маячило между нами, одновременно притягивая и отталкивая. Именно это его и заинтересовало – осколок былой роскоши, заточенный в теле служанки.

Он часто говорил мне, глядя в глаза с какой-то детской наивностью:
— Когда-нибудь ты вернешь свое имя и богатство, я знаю. И тогда мы будем вместе, навсегда. Я сделаю тебя счастливой, Соланж.

Он удивлялся, что я не пытаюсь соблазнить графа или кого-то из его свиты, чтобы стать содержанкой, переехать в Париж, утонуть в шелках и драгоценностях.
— Ты бы перевезла меня в Париж? Как маленькую ручную собачку, которую выгуливают на поводке? Моя леди, — усмехался он в ответ, но в его голосе звучала нежность.

Я лишь смеялась, отмахиваясь от его наивных мечтаний. Жизнь научила меня не верить в сказки.

Когда он, наконец, лег на меня, прижимая к грубой крыше псарни, и задрал юбку, обнажая мои бедра под порывами ветра, по крыше затарабанил дождь. Сначала робко, словно не решаясь, а потом все сильнее и сильнее. Тучу прорвало, и она выспалась вся на замок, на поместье Карруж, на нас, словно смывая грехи.

Глава 6.

Я возвращалась от Кристиана под ливнем, таким сильным, что казалось, сами небеса разверзлись, обрушивая на меня свой гнев. Каждая капля, словно плеть, хлестала по лицу, по плечам, по спине.

Дошла до черного хода, мокрая до нитки, дрожащая от холода и возбуждения. Дернула ручку, но она была заперта. Чертов Жак! Наверняка нарочно запер дверь, чтобы позлорадствовать над моим положением.

Дождь хлестал по щекам, тяжелое мокрое платье липло к ногам, сковывая движения. По шее и спине текли холодные струи, пробирая до костей. Я замерзла до озноба, но страх быть обнаруженной пересиливал холод. Что делать?

Я пошла к кухне и через темное стекло, в свете одинокой свечи, увидела, как Жанин достает с верхней полки коробку с печеньем, открывает её и, оглядываясь, начинает жадно засовывать в рот. Вот же воровка! подумала я и постучала по стеклу. Жанин, как ужаленная, схватилась за сердце.

— Открой черный ход, Жанин! — кричала я, силясь перекричать грозу и ветер.

Она грязно выругалась и пригрозила мне кулаком.

— Прошу, Жанин!

Она исчезла в глубине кухни, а я, продрогшая до костей, побрела обратно к черному ходу.

Дверь щелкнула и отворилась, и в темноте я увидела бледное, искаженное злобой лицо мадам Лоран. Она смотрела на меня так, словно хочет потянуться к моей шее и начать душить.

— Мадам Лоран, доброго вечера, — пролепетала я, пытаясь сохранить самообладание. — А вы не принесли мне полотенце?

Не стоило мне этого говорить. Мадам Лоран вышла из дверей и залепила мне такую затрещину, что в шее что-то хрустнуло. Боль пронзила голову, и в глазах потемнело.

— Я не потерплю такой наглости в своем доме! — прошипела она, сжимая зубы. — Завтра же я все расскажу… нет, сегодня! Тебя выставят за дверь, мерзавка!
Она схватила меня за руку и поволокла по лестнице черного хода.

— Куда вы меня ведете? — я испугалась, испугалась, что она меня убьет или скинет с лестницы.

— В чулан, мерзавка! Иди сама… Не поднимай шум!

— Прошу вас, мадам Лоран, я вам все объясню! Я выходила по поручению и немного задержалась из-за дождя. Это недоразумение!

Её руки сжались крепче, губы превратились в тонкую, злобную линию. Она посмотрела на меня с такой ненавистью, что я поняла: в этот раз мне не выкрутиться.
— Мадам Лоран, что происходит? — Словно гром прокатился по замку голос мсье Шабо.

Мы подняли головы. На лестнице стоял Тиль в ночном халате, в руках у него была свеча, свет которой отбрасывал на его лицо жуткие тени. Он выглядел болезненным и зловещим.

— Простите, месье Шабо, это не ваше дело, а дело гер…

— Соланж, вы передали мое поручение на псарню? — перебил ее Тиль, не обращая на домоправительницу никакого внимания.

— Да… — пролепетала я, ощущая, как рука мадам Лоран ослабила хватку.

— Хорошо. Закончите свои бабские разборки и прошу вас зайти ко мне, нужно написать пару писем, — сказал он, словно мы были обычными слугами, а не преступницей и ее палачом.

Рука Лоран безвольно опустилась. Я поклонилась и сказала:

— Мы уже закончили, да, мадам?

Ошарашенная мадам кивнула и так и осталась стоять, как громом пораженная. Я сняла грязные ботинки, взяла их в руки и пошла на второй этаж к Тилю.

С платья капало, а промокшие насквозь чулки оставляли мокрые следы на каменном полу.

— Вы хотите, чтобы она погибла от лихорадки, мадам? Принесите же для Соланж полотенце и горячий чай, — обратился Тиль к остолбеневшей домоправительнице.

Глава 7.

Я зашла в комнату Тиля. Снаружи бушевала стихия: дождь с остервенением барабанил по стеклам, ветер выл, как раненый зверь, и деревья, казалось, вот-вот сломаются под его натиском.

А здесь, в комнате, царил полумрак и умиротворение. Свечи на столе отбрасывали длинные, танцующие тени, превращая нас с Тилем в призрачные силуэты. В воздухе витал терпкий запах воска и старых книг.

На стенах висели гобелены с изображением сцен охоты, выцветшие от времени, но все еще хранящие отголоски былой роскоши. Тяжелые портьеры из бархата цвета бордо плотно закрывали окна, заглушая шум дождя и ветра.

На столе, покрытом зеленым сукном, беспорядочно лежали бумаги, перья и чернильницы. В углу стоял высокий секретер из красного дерева, украшенный инкрустацией из слоновой кости.

Вскоре в дверь тихонько постучали. Мадам Лорен, с виноватым видом, внесла полотенце и дымящийся чайник. Поставила все на стол, избегая смотреть мне в глаза. Я поспешно вытерла волосы и шею, но платье все еще сочилось водой. С трудом подавив дрожь, я села за стол, взяла перо и приготовилась писать.
— Благодарю, мадам, — сказал Тиль, не поднимая глаз от бумаг.

— Соланж, сегодня будет много писем. Как вы себя чувствуете? — спросил он, обращаясь ко мне, но словно не замечая присутствия домоправительницы.

— Я больше не нужна, мсье Шабо? — робко спросила мадам Лорен, присмиревшая и испуганная. Боялась, что Тиль наябедничает герцогу?

— Нет, уходите, — отрезал он, даже не взглянув на нее. — Соланж, пишите: "Доброго времени суток, многоуважаемый мой друг Ганс…"
Мадам Лорен, словно тень, бесшумно вышла из комнаты, оставив нас наедине.

Я, в свете свечей, шмыгая носом, выводила "Доброго времени…". Пальцы от влаги распухли и плохо слушались, перо то и дело соскальзывало, оставляя кляксы на бумаге.

Я мёрзла в мокром платье, но старалась не показывать виду. Нужно было сосредоточиться на письме, забыть о Кристиане, о мадам Лорен, о бушующей за окном стихии. Нужно было просто писать.

— "Многоуважаемый"? — переспросила я, с сомнением глядя на Тиля.

— Именно так, Соланж. "Многоуважаемый", — подтвердил он, и от его взгляда мне стало немного неловко. — Вам нужно снять платье, вы заболеете.

— У меня нет запасного, господин Шабо, — пробормотала я, чувствуя, как щеки заливает краска. — Что писать дальше?

Тиль подошел к камину и принялся растапливать дрова. Через несколько минут поленья зашипели, и комната наполнилась мягким, желтым светом.
— Снимайте платье. Я дам вам свою ночную рубаху, она вам до колен будет.

Я замялась, не зная, что ответить. Вдруг за это меня отругают хозяева? Вдруг Тиль…

— Соланж, я отвернусь, — произнес он, словно прочитав мои мысли. — Не думали же вы, что я грязное животное?

— Нет, господин Шабо, — прошептала я, чувствуя облегчение.

Он протянул мне белую, пахнущую мылом рубаху и отошел к окну, устремив взгляд в бушующую ночь.

Я, смущаясь, сняла липкое, мокрое платье и чулки. От долгого соприкосновения с влагой кожа на ногах распухла и стала холодной, как у мертвой рыбы.

Наконец, я натянула фланелевую рубаху. Тело все еще била дрожь, но стало немного теплее.

— Я все, господин, — сказала я, стараясь не смотреть на Тиля.

— Передайте мне ваши мокрые вещи, — произнес он, не оборачиваясь.

Я подошла и протянула ему мокрый комок ткани. Тиль взял одежду и, отжав ее у огня, подтащил к камину два стула с резными спинками и обивкой из шелка. Аккуратно развесил платье и чулки на спинках, рискуя испортить дорогую обивку.

— Зачем вы спасли меня, господин? — спросила я, не выдержав напряжения.

— Я тоже был молод, миледи Соланж, — тихо произнес Тиль, глядя на огонь. — Я не мог не заметить, что Кристиан Аршамбо очень красивый мужчина. Как и вы.

— Я тоже красивый мужчина, мсье Шабо? — с вызовом спросила я, стараясь скрыть смущение.

Он усмехнулся.

— Нет, миледи Соланж. Вы тоже не могли не заметить красоту Кристиана. И вы красивая женщина, несомненно.

— Но от моей красоты нет толку, — с горечью произнесла я, глядя на свои распухшие от воды пальцы. — Мне жаль, что мою красоту поглотит работа и время, мне жаль, что я расцвела и угасну понапрасну. Я родилась, чтобы украшать залы… и… но я прозябаю в заплесневелой комнате.

— Жизнь несправедлива, — вздохнул Тиль, и в его голосе прозвучала неприкрытая печаль. — Не стойте голыми ногами на полу, присаживайтесь в кресло.

Шабо принес мне кружку горячего чая. Я забралась с ногами в кресло, шмыгая носом, выпила весь чай и согрела о кружку озябшие руки. Мне ужасно захотелось уснуть, прямо здесь, в мягком кресле, которое казалось верхом роскоши по сравнению с моей жесткой кроватью.
— Миледи Соланж, вам пора, — внезапно произнес Тиль, вырывая меня из грез. — Скоро рассвет. Вам лучше уйти в свою комнату. Отнесите завтра мою рубаху в прачечную, а я утром передам ваше платье с Жаком.
— А как же письма? — растерянно спросила я.
— В следующий раз, леди, — уклончиво ответил Тиль, отводя взгляд.
Я поняла. Никаких писем и не было в помине. Это был лишь предлог, чтобы вытащить меня из-под удара мадам Лорен.
Я прокралась в свою спальню и уснула.

Часть 2. Глава 8.

Все началось с мадам Мишель, жены кюрэ Фуко.

Именно она, словно змея-искусительница, подтолкнула герцогиню Эмму к посещению псарни. И, конечно же, не из любви к четвероногим друзьям.

Надеюсь, она исповедуется своему супругу, потому что в мыслях своих, уверена, она уже давно пала. Иначе, с чего бы ей, каждый раз наведываясь в замок, так рьяно стремиться к Кристиану?

Мишель Фуко, молодая жена молодого кюрэ, была бледной, словно пыль, осевшая на дальней люстре, с желтоватыми зубами и изрытым оспой лицом.
Приход кюрэ Франсуа располагался неподалеку, и госпожа Эмма, движимая, скорее, чувством долга, чем искренней симпатией, еженедельно принимала супругов в замке на чай с лимонным пирогом.

Сегодня, помимо мадам Мишель, в гостях была мадам Ноэла — пожилая испанка, чье лицо, словно пергамент, испещряли морщины. Она с самого начала жаловалась на мигрень и всячески противилась визиту в псарню, но мадам Мишель, словно одержимая, настояла на своем.

И вот к чему это привело.

— Милочка, подай мне шаль, — попросила меня госпожа Ноэла, в очередной раз забыв мое имя.

Она бывала у нас довольно часто, но запомнить имя простой служанки, видимо, не считала нужным. И все же, несмотря на это, она мне нравилась. В ней было что-то приятное, успокаивающее. И пахло от нее вкусно — сахаром и свежей выпечкой.

Я подала ей шаль, и герцогиня, кивнув в знак благодарности, отпустила меня. Я поспешила на кухню, чтобы помочь кухарке.

После той злополучной дождливой пятницы мы с мадам Лоран не обмолвились ни словом. Я же, назло ей, вела себя безупречно: работала не покладая рук, не отлынивала от поручений. Пусть домоправительница помучается от угрызений совести за то, что посмела поднять на меня руку.

Я, согнувшись в три погибели, сидела на перевернутом ведре для золы и уныло скоблила морковь, когда на кухню, словно вихрь, ворвалась госпожа Лоран. Лицо ее было искажено ужасом, руки судорожно сжимали грудь.

— Соланж! Соланж, беги за лекарем! Живо! Пусть немедленно отправляется в замок! Карету уже послали!

— Почему я? — огрызнулась я, не отрываясь от своей унылой работы.

— Графиня Эмма… она умирает! — прошептала мадам Лоран, оседая на ближайший стул. Ее лицо, и без того бледное, как неотбеленное полотно, стало совсем бескровным. Из глаз брызнули слезы, оставляя темные дорожки на напудренном лице.

Я, не раздумывая, швырнула недочищенную морковь в ведро и, даже не вытерев руки, бросилась бежать в деревню к лекарю, напрямик через поле.

У дома месье Германа Фрахта уже стояла наша карета, запряженная парой холеных гнедых. Сам лекарь, облаченный в свой неизменный сюртук из тонкой шерсти и тщательно напудренный парик, пригласил меня составить ему компанию. Я, конечно же, не отказалась.

После бешеной пробежки я задыхалась, как бездомный пес, умирающий в канаве.

Интересно, предложил бы он место в карете Жанин, если бы она прибежала за ним? Вряд ли. Жанин, пышная, как сбежавшее из кастрюли тесто, вряд ли смогла бы так быстро бежать.
Молодость даже задыхается красиво. Я машинально положила руку на грудь, чувствуя, как она тяжело вздымается под тонким полотном платья.

Господин Герман, уверена, не упустил бы возможности полюбоваться на это зрелище. А на Жанин он бы и не взглянул. Наверняка от бега под ее необъятной грудью на платье расползлись бы мокрые пятна.

Если вам кажется, что я злорадствую, то вы ошибаетесь. Я лишь констатирую факт. Ведь я и сама иду ее дорогой.
Чтобы оставаться красивой, нужно быть богатой.

Я же бедна, и единственное, что отличает меня от Жанин, — это то, что я еще не успела подурнеть. А родиться позже — это, увы, не заслуга.

Дорога вилась вдоль реки Орн, мимо старинного каменного моста, величественного и невозмутимого.

Погода была чудесная: солнце ласково грело лицо, в воздухе витал аромат свежескошенной травы.

На мгновение я забылась и подумала о том, как же все-таки прекрасен замок Карруж, как приятно ехать в мягкой карете, обитой бархатом, вдыхая аромат дорогих духов и свежего сена.

Но потом я вспомнила о том, что госпожа Эмма умирает, и поспешно стерла улыбку с лица, стараясь придать ему скорбное выражение.

— Так вам не сказали, что приключилось с герцогиней? — внезапно нарушил молчание господин Герман.

— Нет, господин, — я покачала головой и украдкой взглянула на свои грязные, испачканные землей ногти.

— Как рука у Жанин?

— Вам лучше это у нее спросить, я не осведомлена, — уклончиво ответила я.

Он задумчиво закивал и всю дорогу молчал, погруженный в свои мысли. Лишь когда мы въехали на территорию замка, он внезапно спросил:

— А правда, что племянник мадам Эммы так уродлив, как о нем говорят?

— Чистейшая правда, господин, — с готовностью подтвердила я, предвкушая возможность посплетничать.

Карета остановилась у парадного входа. Господин Герман, ловко ухватив свой кожаный чемодан с инструментами, поспешил к герцогине, а я, вздохнув, направилась обратно на кухню.

— Мадам Лоран у госпожи, — сообщила мне новенькая кухонная работница, когда я спросила, где найти управляющую.

— А что случилось? — поинтересовалась я.

Она лишь пожала плечами, выражая неведение.

— Жанин сказала, чтобы ты дочистила морковь, — сказала я, сполоснула руки в тазу и пошла узнавать, от чего же все-таки умирает герцогиня.

В зале я застала лишь мадам Ноэлу. Она сидела на тахте, положив свои смуглые руки на округлые колени, и нервно перебирала пальцами по ткани платья, отчего на нем образовались некрасивые заломы. Я учтиво поинтересовалась, нужно ли ей что-нибудь.

— Нет, милочка, спасибо, — ответила она, с грустью глядя в окно. — Я просто жду, когда лекарь разрешит навестить герцогиню.