Запрет на любовь

Глава первая

Такси остановилось у служебного входа, и я несколько секунд просто сидела на заднем сиденье, как дура, залипнув в мокрое стекло. За окном - октябрь, Москва, серое здание концертного зала и мелкий противный дождь, от которого хочется чаю и теплый плед. Вообще не погода для романтики. Вообще не вайб. Но я сидела и улыбалась как ненормальная - так широко, что у меня реально болели щёки. Водитель уже дважды покосился на меня в зеркало. Наверное, подумал, что я сошла с ума.

Ладно, может, и сошла. От любви. Пять лет любви к одному и тому же человеку. На тупой, всепоглощающей, иррациональной уверенности, что мы с Демидом Астаховым - это навсегда. Типа соулмейтс, две половинки, вся эта романтическая херня, в которую нормальные люди не верят после шестнадцати. А мне двадцать - и я верю. Ну, потому что ненормальная. Нормальные люди не срываются через весь город в десять вечера, в дождь, в тёмно-зелёном платье с открытыми плечами, прижимая к груди букет чёрных роз, завёрнутых в крафтовую бумагу. Нормальные люди не сдают зачёт по литературе досрочно только ради того, чтобы приехать к парню после концерта и увидеть его лицо, когда он откроет дверь гримёрки и увидит меня. Нормальные люди так не делают.
Но когда дело касалось Демида Астахова, я никогда не была нормальной

Я вылезла из такси и тут же пожалела, что не взяла зонт. Дождь мелкий, но противный - мгновенно осел на волосах, и я поняла, что полтора часа с феном и брашингом были потрачены впустую. Сейчас всё это добро начнёт виться в мои обычные кудряшки. Хотя Дёма всегда говорил, что ему нравятся мои кудри. «Ты как из фильма, - говорил, наматывая прядь на палец. - Такая... вся золотая». Он вообще нёс полный рандом, когда пытался делать комплименты, но у меня от его рандома каждый раз что-то сжималось внутри. Каждый. Чёртов. Раз.

Я прижала к себе букет чёрных роз, завёрнутых в крафт, и подошла к служебному входу. Тяжёлая металлическая дверь была приоткрыта, из-за неё тянулась полоска тёплого жёлтого света. Обычно здесь стоял Гриша - их постоянный секьюрити, здоровый мужик с руками размером с мою голову и неожиданно добрым фейсом. Гриша меня всегда пропускал без вопросов, иногда подмигивал: «Давай, Сашуль, он там уже извёлся весь».

Но сегодня вместо Гриши у двери стоял Рафаэль.

Раф. Гитарист «Осколков». Высокий, тощий, с резкими скулами и тёмными глазами, которые вечно смотрели куда-то мимо тебя, как будто он знал что-то, чего ты не знаешь, и его это дико забавляло. У Рафа была такая фишка - стоять, привалившись к стене плечом, с сигаретой в длинных пальцах, и сканировать тебя взглядом, как будто ты - экспонат в музее. Не агрессивно. Хуже. С усмешкой. Такой лёгкой, еле заметной, от которой хотелось проверить - у меня тушь не потекла? Помада на зубах? Что не так?

Он увидел меня и расплылся в улыбке. Широкой, белозубой. Эта улыбка всегда вызывала у меня странное чувство и лёгкий такой холодок по коже. Как когда заходишь в тёмную комнату и вроде знаешь, что там никого, но всё равно что-то не так. Слишком много зубов. Слишком много удовольствия в глазах.

О-о-о, - протянул он, выпуская дым в сторону. - Какие люди. Сашенька. В платье. С букетом. Убийcтвенно хороша. Он окинул меня взглядом - медленно, нагло, сверху вниз, от мокрых волос до каблуков, - и покачал головой. «Ну ты прям вау. Дёма знает, что ты едешь?»

- Нет, - ответила я, - сюрприз.

Что-то мелькнуло у него в глазах. Быстрое, тёмное - и пропало. Он затушил сигарету о стену, щелчком отправил бычок в лужу и распахнул передо мной дверь с таким жестом, будто он дворецкий в каком-то британском сериале.

- Ну, штош - протянул, - сюрприз так сюрприз. Пошли, провожу. Тут после концерта такой хаос, ещё потеряешься.

Я не хотела идти с ним. Серьёзно. Я знала дорогу до гримёрки, я ходила этим маршрутом сто раз. Но Раф уже шагал впереди, засунув руки в карманы узких чёрных джинсов, и мне тупо ничего не оставалось, кроме как топать следом. Каблуки стучали по бетонному полу, и эхо разносилось по пустому коридору. Тук. Тук. Тук.

- Крутой был концерт, - бросил Раф, не оборачиваясь. - Дёма сегодня отжёг. Голос - пушка. Девочки в зале вообще лютовали. Одна кинула лифчик на сцену, прикинь? Красный. С кружевом. Дёма потом ржал, что ему бы пригодился, только сайз маловат.

Он хохотнул. Я - нет. Я привыкла к таким историям. Это была часть его жизни. Часть того, что значило быть девушкой фронтмена самой хайповой рок-группы в стране. Фанатки, визги, чужие лифчики на сцене, тысячи дмшек от девок, которые писали ему такое, что у меня горели уши. Я научилась с этим жить. Я доверяла Дёме. Он был моим с пятнадцати лет. Пять лет. И за пять лет он ни разу - ни разу - не дал мне повода усомниться.

- Ты чё такая серьёзная? - Раф обернулся и пошёл спиной вперёд, глядя на меня с этой своей кривой ухмылкой. - Рилакс, Сашенька. Твой бойфренд тебя обожает. Это ваще все знают. Дёма и его Сашка - прям лав стори для Ютуба. Бонни и Клайд, только без стрельбы.

Он говорил это таким тоном, каким говорят комплименты, которые на самом деле не комплименты. С ноткой чего-то едкого. Едва уловимого. Как привкус лимона в воде.

Я хотела что-то ответить, но он уже остановился у знакомой двери. Гримёрка. Белая пластиковая табличка с надписью «ОСКОЛКИ», наполовину заклеенная стикерами. Раф привалился к стене рядом с дверью, скрестил руки на груди и выжидательно посмотрел на меня.

И вот тут я впервые это почувствовала. Не страх - нет. Что-то другое. Что-то в его взгляде. Он смотрел на меня так, будто ждал чего-то. Как чел, который пришёл в кино, уже прочитал спойлеры и теперь ждёт, когда главная героиня дойдёт до того самого момента.

С ожиданием.

С наслаждением.

- Ну, - сказал тихо, кивнув на дверь, - гоу.

Я должна была что-то понять. Потом, прокручивая этот момент по кругу, я буду думать: блин, я должна была что-то понять. По его глазам. По его ухмылке. По тому, как он сам привёл меня сюда, хотя я не просила. По тому, как он стоял у стены и не уходил.

Глава вторая

Сначала этот звук.
Прежде чем я увидела что-то, я услышала. Стон. Женский стон - протяжный, хриплый, низкий. Такой звук, который невозможно спутать ни с чем. Слышишь и сразу знаешь, что происходит, даже если твой мозг отчаянно пытается подсунуть другое объяснение. Может, это музыка. Может, это телевизор. Может, это что-то совершенно невинное.
Но это была не музыка.

Потом - запах. Он ударил меня как волна - тяжёлый, сладкий, удушающий. Чужие духи - приторные, с нотами ванили и чего-то ещё, чего-то дорогого и вульгарного одновременно. Смешанные с потом, алкоголем и запахом секса. Запах чужой женщины. Запах, которому не место в комнате, где должен быть только мой парень.

Ну и вишенка на торте - картинка.
Диван в гримёрке стоял напротив двери. Кожаный, чёрный, широкий. Я видела этот диван сотни раз. Сама сидела на нём, поджав ноги, и ждала Дёму после репетиций, листая телефон и попивая чай из бумажного стаканчика. Я засыпала на этом диване, накрытая его курткой, пока он возился с оборудованием. Это был наш диван. Мой и его.
Сейчас на этом диване была она.

На нём. Сверху. Её спина - узкая, голая, блестящая от пота. Чёрные волосы - густые, длинные - рассыпаны по плечам. Она двигалась на нём, и его руки лежали на её заднице.
Я видела его руки - эти руки, которые я знала наизусть, каждую линию, каждый шрам, каждую мозоль от струн. Его пальцы впивались в её кожу, и она стонала, запрокинув голову, и он - мой Дёма, мой Демид, мой мальчик с татуировкой «С» на запястье -застонал.

Глухо, рвано, это был звук удовольствия, который я привыкла слышать только в темноте нашей спальни, только рядом с моим ухом, только для меня.
Только для меня.

Букет выпал из моих рук. Чёрные розы рассыпались по полу, и крафтовая бумага зашуршала, и это был такой тихий звук, почти ничего, но в этой комнате, в этой тишине между её стонами и его дыханием, он прозвучал как выстрел.

Я отшатнулась назад. Один шаг. Машинально, не думая, просто тело среагировало раньше мозга - как отдёргиваешь руку от огня.
И наступила на что-то.

Под каблуком хрустнуло. Тихий, мерзкий звук. Я посмотрела вниз.
Фольга от презерватива. Серебристая, блестящая, смятая. Она лежала прямо у моей ноги, и рядом - ещё одна. И ещё. Три. Три пустых упаковки, разорванных и брошенных на пол.

Три.
Мой мозг - предательский, жестокий мозг - мгновенно сделал то, чего я не хотела. Он посчитал. Три презерватива. Три раза. Он трахал эту девку три раза. Не один - когда ещё можно было бы сказать себе, что это случайность, ошибка, минутная слабость, «ничего не значит, Шурка, клянусь, ничего не значит».

Нет. Три раза. Ему нравилось. Ему нравилось настолько, что одного раза было мало.
Эта мысль вошла в меня, как нож. Острая, раскалённая боль прямо под рёбрами, как будто кто-то реально проткнул меня насквозь. У меня перехватило дыхание. Стояла в дверях и не могла вдохнуть, как рыба, выброшенная на берег, рот открыт, а воздух не идёт.

Он открыл глаза.
Демид открыл глаза, и наши взгляды встретились, и я увидела, как в его зрачках вспыхивает узнавание, потом ужас, потом что-то ещё - что-то страшное и безумное, чему я не знаю названия.
«Сашка...»
Его голос. Его голос, от которого у меня пять лет подгибались колени. Его голос, который пел мне песни в темноте, который шептал моё имя так, будто это самое важное слово на свете.
Этот голос только что стонал от удовольствия, пока чужая девушка двигалась на нём, и теперь он произнёс моё имя - моё имя - как будто оно что-то значило.
Как будто оно ещё что-то значило.

Девушка обернулась. Она не вскочила, не закричала, не попыталась прикрыться. Она просто повернула голову и посмотрела на меня - спокойно, с лёгким любопытством, чуть приподняв идеально нарисованную бровь.
Красивая. Очень красивая - модельная красота, холодная и точная, как чертёж. Тёмные глаза, скулы, пухлые губы в размазанной красной помаде. Этой помадой был испачкан его подбородок. И его шея. И, наверное, ещё что-то, чего я не видела и не хотела видеть.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на что-то несущественное. На официантку, которая принесла не тот заказ. На случайного прохожего, который заглянул не в ту дверь. На ничто.
А потом - я клянусь, я не придумала это, хотя потом мне хотелось верить, что придумала - она улыбнулась. Едва заметно. Уголком размазанных красных губ. Как человек, который выиграл партию.

Демид скинул её. Резко, грубо - она вскрикнула, упала на бок, на диван, и он уже вскакивал, путаясь в джинсах, натягивая их одной рукой, другой тянясь ко мне.
- Саша, стой! Стой, подожди, это не - блин, это не - Саша!

Но я уже не стояла.
Я развернулась и пошла. Нет - неправильное слово. Мои ноги двигались, но я не шла. Я не принимала решения идти. Тело просто перестало стоять в этом дверном проёме, в этом запахе, в этом ужасе и потащило меня прочь - по коридору, мимо стен, мимо афиш, мимо всего.
Я не бежала. Я не плакала. Я не чувствовала ничего.

Визуализация

Пора познакомиться с нашими героями


Саша или Александра Соболева - студентка, красавица.








Демид Астахов - мажор, красавец, солист рок-группы «Осколки», от которого сходят с ума поклонницы.

Глава третья

Я не бежала. Не плакала. Не чувствовала ничего.

И вот это - самое страшное. Все думают, что в такой момент тебя накрывает боль. Дикая, невыносимая. Но у меня было ничего. Абсолютный ноль. Как будто кто-то нажал выключатель внутри меня - щёлк - и всё погасло. Боль, злость, любовь, обида - всё. Темнота. Пустота. Я шла по коридору как пустая оболочка, внутри которой нет ничего живого.

Я прошла мимо Рафа. Он всё ещё стоял у стены. Не ушёл. Ждал. Конечно, ждал. Он знал. Он знал, что там, за дверью, и привёл меня сюда специально. Чтобы я увидела.

Я не посмотрела на него. Но краем глаза поймала выражение его лица - и оно не было злорадным. Нет. Оно было голодным. Как у человека, который долго ждал своей очереди и понял, что она наконец пришла.

Я шла к выходу.

Каблуки по бетону. Тук. Тук. Тук. Ровно, мерно, как пульс, который ещё стучит по инерции, хотя внутри уже всё мертво.

За спиной - его голос.

- Саша! Саша, остановись! Пожалуйста!

Я не остановилась.

Вышла на улицу. Дождь. Холодный, мелкий, мерзкий. Мгновенно облепил лицо, руки, платье. Тёмно-зелёное платье, которое я надела для него. Его любимое. «В нём у тебя глаза как лес после дождя», - сказал он когда-то. Красивые слова от красивого вруна.

Я шла по тротуару, и дождь мешался со слезами, которые всё-таки прорвались. Не рыдания - просто вода из глаз, как будто что-то переполнилось и полилось через край. Я шла и не видела ничего - мокрый асфальт и размытые пятна фонарей.

Тротуар кончился, и я шагнула на дорогу. Просто так, без мысли, потому что мне нужно было идти, идти, идти - подальше от того дивана, от тех звуков, от тех трёх серебристых обёрток на полу.

Рывок.

Меня дёрнули назад так, что из лёгких вышибло воздух. Спиной впечаталась в чью-то грудь - горячую, твёрдую, тяжело дышащую. Автобус пролетел так близко, что ветер от него поднял мне волосы. Полсекунды. Полсекунды - и меня бы не стало.

Его руки. Обхватили поперёк живота и держали. Крепко, до боли. Я чувствовала каждый его палец, чувствовала, как бешено колотится его сердце мне в спину, чувствовала, как он дрожит - весь, целиком. Демид Астахов, Дёма, Демон - рок-звезда, от которого визжат стадионы - дрожал как ребёнок. И его дыхание в моих волосах было рваным, горячим, безумным.

- Сашка. Сашка, ты что. Ты что, блин. Сашка.

Он бормотал моё имя, уткнувшись в мои мокрые волосы, и его голос ломался на каждом слоге, и он прижимал меня к себе так, будто если разожмёт руки - я исчезну. Растаю. Стеку с дождём по асфальту.

И на одну секунду - одну жалкую, предательскую секунду - я позволила себе. Закрыла глаза. Его тепло. Его руки. Его запах - настоящий, его: кожа, дождь, тот дорогой одеколон с древесными нотами, который я сама подарила ему на двадцатилетие. Одна секунда. Я была снова его Сашкой. Его девочкой.

А потом я почувствовала другое.

Духи.

Не его одеколон. Не дождь. Духи. Сладкие, ванильные, тяжёлые, чужие, отвратительные - запах той девушки. На его футболке. На его руках. В его волосах. Он обнимал меня теми же руками, которые десять минут назад лежали на её заднице. И её запах переползал на мою кожу, впитывался в моё платье, в мои волосы, как яд.

Меня затошнило.

По-настоящему. Желудок скрутило, к горлу подкатил ком, и я оттолкнула его - со всей силы, обеими руками, в грудь. Он отшатнулся. Руки повисли в воздухе. Потому что я никогда- за пять лет - его не отталкивала.

- Не трогай меня.

Мой голос. Я не узнала свой голос. Ровный. Тихий. Мёртвый. И это спокойствие было страшнее любого крика. Потому что кричать было нечем - внутри уже не осталось ничего живого.

- От тебя ей воняет.

Его лицо. Я буду помнить его лицо до конца жизни. Белое. Мокрое. Губы приоткрыты. Глаза - огромные, тёмные, больные - смотрели на меня так, будто это я только что его сбила, а не автобус чуть не сбил меня.

- Саша...

- Нет.

Я подняла руку. Стоп. Хватит.

- Не говори мне, что это ничего не значит. Не говори, что это первый раз. Не надо про «я был пьяный», «она сама», «оно как-то случилось». Я видела три использованных презерватива на полу, Демид. Три. Значит, тебе так понравилось, что одного раза было мало. Так что не стой передо мной с этим лицом и не говори мне, что это ничего не значит.

Он молчал.

Впервые в жизни Демид Астахов - тот самый Демид, у которого на всё был ответ, шутка, дерзкая реплика - молчал. Стоял на мокром тротуаре в чёрной футболке, облепившей тело, с красной помадой на шее, и молчал. Потому что сказать было нечего. Потому что я была права. И он это знал.

Я развернулась и пошла.

Глава четвертая

Он шёл за мной.

Я слышала его шаги - тяжёлые, ровные, как метроном. Три шага позади. Не ближе и не дальше. Как будто он отмерил эту дистанцию и решил, что она правильная. Что ближе нельзя - я оттолкну. Дальше - потеряет. И вот он шёл, в трёх шагах от меня, по мокрому асфальту, и звук его подошв смешивался с моими каблуками и с шумом дождя, который из мелкого и противного превратился в настоящий ливень.

Меня трясло. Не от холода - хотя было холодно, господи, как было холодно, тёмно-зелёное платье промокло насквозь и прилипло к телу, и ветер забирался под ткань, как чужие руки. Меня трясло от другого. Изнутри. Как будто кто-то взял всё, что я чувствовала - любовь, обиду, злость, боль, отвращение, тоску - запихнул в блендер и нажал кнопку, и теперь всё это месиво крутилось внутри меня, не находя выхода. Слёз не было. Слёзы кончились ещё на полпути, и теперь в глазах было сухо и горячо, как будто кто-то насыпал туда песка. В груди - пепел. Не боль, нет. Боль - это когда ещё что-то живое. А у меня внутри было как после пожара: обгоревшие стены, чёрные балки, и тишина. Такая тишина, от которой хочется выть.

Горло саднило. Как будто я проглотила что-то острое - осколки, стекло, не знаю. Как будто те розовые очки, в которых я смотрела на Демида Астахова последние пять лет, разбились и застряли у меня в горле. Каждый вдох - колол. Каждый выдох - резал. И я шла, и глотала эти осколки, и молчала.

Его шаги за спиной. Тук. Тук. Тук.

Мне хотелось обернуться. Боже, как мне хотелось обернуться. Для того, чтобы увидеть, что ему больно. Мне нужно было это - как кислород, как доказательство того, что я для него что-то значила. Что он сейчас идёт за мной не потому, что ему стыдно, а потому что ему больно. Мне хотелось увидеть его лицо - мокрое, страдающее, несчастное - и почувствовать хоть какое-то облегчение. Хоть каплю. Хоть что-нибудь, кроме этого пепла.

А может, мне стоило обернуться по другой причине. Может, мне стоило подойти к нему и расцарапать ему лицо. Провести ногтями по этим скулам, которые сводили с ума миллионы, по этим губам, которые целовали чужую девушку, - и разодрать все в кровь.Может мне тогда станет легче.

Но я не обернулась.

Потому что я себя знала. Я знала, что если обернусь - увижу его лицо. А если увижу его лицо - сломаюсь. Я не такая сильная, как мне хотелось бы думать. Я вообще не сильная. Я - девчонка, которая пять лет засыпала, слушая его голос в телефоне, и просыпалась с его именем на губах. Я - та, которая верила каждому его слову, каждому «люблю», каждому «ты моя навсегда». Если я увижу его лицо - я захочу простить. Потому что он же идёт за мной. Значит, ещё не всё потеряно. Значит, я ещё для него важна. Значит, может быть...

Нет.

В этот момент мне захотелось дать себе пощёчину. Реально, физически, со всей силы - по своему собственному мокрому лицу. За глупость. За слабость. За эту тупую, наивную надежду, которая вспыхивала в груди каждый раз, когда я слышала его шаги за спиной. Он идёт за мной - значит, любит. Он идёт за мной - значит, жалеет обо всем. Он идёт за мной - значит, всё можно починить.

Нельзя.

Три презерватива на полу. Три раза. Его руки на её заднице. Вот что нельзя починить. Вот что нельзя развидеть. Вот что теперь будет стоять между нами всегда - даже если я прощу, даже если мы попробуем, даже если он будет клясться на коленях каждый день до конца жизни. Я буду видеть эту картинку каждый раз, когда он ко мне прикоснётся. Каждый раз, когда поцелует. Каждый раз, когда скажет «люблю».

Он предатель. И никогда - никогда больше - я не буду с ним.

Никогда.

Показался наш дом. Наша улица - тихая, утопающая в деревьях, с двух- и трёхэтажными особняками за коваными заборами. Красивая улица. Приличная. Из тех, где живут люди, у которых всё хорошо. Банкиры, бизнесмены, адвокаты. И их обслуга.

Мы - обслуга. Ну, не совсем. Папа - управляющий делами Аркадия Павловича Берга, владельца банка, который занимает главный особняк на этой улице. Трёхэтажный, с колоннами, с садом, с фонтаном, который зимой накрывают чехлом. Папа ведёт его дела, его расписание, его жизнь - и в благодарность Берг выделил нам флигель на территории усадьбы. Небольшой двухэтажный домик в глубине сада - с крошечной кухней, тремя спальнями и верандой, увитой плющом. Там живём мы: я, мама, папа и бабушка Зина - папина мама, которая в свои шестьдесят восемь встает в пять утра, печет блины и считает, что все проблемы в жизни решаются борщом.

Особняк Астаховых стоял через три дома от нас. Совсем другая история. Если дом Берга был большой, то дом Астаховых - это была отдельная вселенная. Кованые ворота с вензелями, подъездная дорожка, выложенная камнем, три этажа стекла и бетона, гараж на шесть машин. Деньги, которые Берг зарабатывал, Астаховы, казалось, печатали сами. Отец Демида - Игорь Астахов - владел чем-то в сфере недвижимости и строительства, мать - бывшая модель, ныне светская львица, которая появлялась дома примерно так же часто, как комета Галлея.

Дёма вырос в этом особняке. А я - во флигеле через три дома. И расстояние между нами всегда было ровно семь минут пешком. Я знала это точно, потому что когда нам было по семь лет и он прибегал ко мне каждое утро, я засекала время. Семь минут. Он пробегал их за четыре.

Я подошла к калитке. Кованая, зелёная, с облупившейся краской - папа обещал перекрасить ещё летом, но руки не дошли. Я достала ключи из сумочки и попыталась попасть в замок.

Не получилось.

Руки, которые весь этот путь были спокойными, - предали меня. Именно сейчас, именно здесь, в шаге от дома, от безопасности, от возможности закрыть за собой дверь и наконец развалиться на части. Руки тряслись. Ключ прыгал по замочной скважине, звякал о металл, и я никак не могла попасть - раз, два, три, четыре попытки, и каждая мимо, и каждый звяк отдавался у меня в голове, как пощёчина.

И тут на мою руку легла его рука.

Глава пятая

На мою руку легла его рука.

Горячая. Его рука была горячей - несмотря на дождь, на холод, на промокшую насквозь футболку. Он всегда был горячим, как печка, - я раньше смеялась над этим, зимой прижималась к нему и говорила «Дёмочка, ты моя грелка», а он закатывал глаза и говорил «Сашка, я рок-звезда, а не грелка, имей уважение».

Он накрыл мою руку своей - осторожно, нежно, почти невесомо - и забрал ключ. Его пальцы коснулись моих, и по моему телу прошла волна тепла, от которой захотелось закричать. Oт того, как привычно, как правильно ощущалось его прикосновение. Все эти годы его рука в моей руке, его пальцы на моих пальцах. Тело помнило. Тело хотело. Тело - предатель, как и он.

Он вставил ключ в замок и повернул. Калитка открылась. Тихо, без скрипа.

Я отшатнулась от него. Отдёрнула руку, как от огня. Сделала шаг в сторону - и ещё один, и ещё - чтобы между нами было расстояние. Чтобы его тепло не доставало до меня.

В этот момент на крыльце флигеля зажёгся свет, и дверь распахнулась.

- Ребятки! Вы что под дождём гуляете? Господи, да вы же вымокли оба! Саша! Дёма! А ну бегом в дом!

Мама. Маленькая, светловолосая, в домашнем велюровом костюме и тапочках на босу ногу. Мама, которая обожала Дёму, которая кормила его борщом и пирогами и называла «зятёк», хотя мы ещё не были женаты и вряд ли когда-нибудь... Нет. Не думать об этом. Не сейчас.

Дёма замер. Стоял у открытой калитки, мокрый, в чёрной футболке, облепившей тело, и не двигался. Он понимал - если войдёт, ему придётся играть роль. Делать вид, что всё нормально. Что мы - это мы. Что ничего не случилось. И он не мог. Я видела по его лицу - не мог.

Но мама уже сбежала с крыльца. В тапочках, по мокрой дорожке, под дождём. Подлетела к Дёме, схватила его за руку и потащила к дому.

- Дёмочка, ты что стоишь столбом? Простудишься же! Марш в дом, оба! Быстро!

Она затолкала его в прихожую - буквально, руками, упираясь ему в спину. Дёма был на голову выше и в два раза больше, но против моей мамы он никогда не мог устоять. Никто не мог. Мама была стихийное бедствие в домашних тапочках.

Я вошла следом. Сняла туфли. Мокрые ноги на холодном полу. Мне хотелось одного - подняться к себе в комнату, закрыть дверь, лечь и не шевелиться. Может быть, умереть немножко. Совсем чуть-чуть.

Но мама уже развила деятельность.

- Дёма, в ванную, живо! Саша, принеси полотенце из шкафа! Да что ж вы как мокрые котята, господи...

Она затолкала Дёму в ванную на первом этаже, сунула ему чистое полотенце, потом метнулась наверх и принесла папину футболку - серую, хлопковую, на три размера больше, чем нужно.

- Вот, переоденься, а то в этой мокрой тряпке воспаление лёгких схватишь. Саша, а ты чего стоишь? Иди переоденься тоже!

Я стояла в коридоре, обхватив себя руками, и смотрела, как мама суетится. Как она достаёт чашки, ставит чайник, бормочет что-то про простуду и горячий чай с лимоном. Она не видела. Не замечала. Не понимала, что мир рухнул, - потому что мир рухнул тихо, без грохота, без спецэффектов. Просто я стояла в коридоре собственного дома и чувствовала себя куклой.

Дёма вышел из ванной. В папиной футболке - серой, мешковатой. С мокрыми волосами. С глазами, которые смотрели на меня через коридор так, как смотрят люди, которые знают, что теряют что-то навсегда, и не могут ничего с этим сделать.

- Так, ребятки, давайте чай? Я только что чайник поставила, у меня ещё пирог остался...

- Нет, мам, - сказала я. Голос ровный. Спокойный. Я удивилась самой себе. - Ему пора. Его ждут.

Мама посмотрела на меня. Потом на Дёму. Потом снова на меня. Её лицо - открытое, доброе, нежное - медленно изменилось. Она что-то почувствовала. Мамы всегда что-то чувствуют.

- Да вы поссорились, что ли, котятки? - спросила она осторожно.

- Нет, мам. Что ты. Всё хорошо.

Слова шли из меня, как из автомата. Нужные слова. Правильные слова. Слова, которые ничего не значат.

Мама смотрела на меня ещё пару секунд - внимательно, с тем выражением, которое означало «я тебе не верю, но сейчас не буду давить». Потом кивнула.

- Ну ладно. Проводи тогда Дёму и иди скорее в горячий душ. А то заболеешь, и что я тогда буду делать.

Я на деревянных ногах пошла за Дёмой к входной двери. Он шёл впереди - медленно, будто нарочно тянул время. Как будто каждый шаг к двери был шагом к чему-то окончательному. Мама осталась на кухне, и я слышала, как она гремит чайником - привычный, домашний звук, который сейчас звучал как издевательство.

Дёма остановился у двери. Повернулся ко мне. И обнял.

Неожиданно. Без предупреждения. Его руки - тёплые, сильные, знакомые до последнего миллиметра - обхватили меня и прижали к его груди. Я уткнулась лицом в серую футболку - чистую, пахнущую порошком, без единого следа тех чужих духов - и на одну секунду, на одну проклятую секунду, мне стало так хорошо, что захотелось заплакать.

Но я оттолкнула его.

Выставила руки между нами - маленький барьер из ладоней и пальцев. Он отступил. Его руки снова повисли вдоль тела. И он посмотрел на меня - сверху вниз, потому что он был на голову выше, - и в его глазах я увидела вопрос, который он уже знал ответ, но всё равно задал.

- Не простишь?

Я подняла на него глаза. Мои зелёные против его тёмных. И сказала:

- Нет. Не прощу.

Он сглотнул. Кадык дёрнулся.

- Не потому что не люблю, - продолжила я, и мой голос не дрогнул, хотя внутри всё рвалось на части. - А потому что ты предал меня. Тебе не нужна оказалась моя любовь.

- Сашка, мне нужна, - он шагнул ко мне, и его голос сломался посередине фразы, - мне нужна, я...

- Уходи, - сказала я.

- Саш...

- Ты моя, Саша. Была моей и будешь.

- Я была твоей. А потом ты засунул язык в чужую девку. Так что нет, Демочка. Больше не твоя.

- Уходи. Я не прощу.

Он стоял и смотрел на меня. Секунду. Две. Три. Целую вечность. Потом его челюсть сжалась, и он кивнул. Коротко. Резко. Как будто этим кивком отрезал что-то от себя.

Глава шестая

Я проскользнула наверх, стараясь не скрипеть ступеньками. Мама гремела посудой на кухне, и я молилась только об одном - чтобы она не вышла в коридор. Чтобы не увидела моё лицо. Потому что лицо у меня было такое, с каким не объяснишь «всё хорошо, мам». С таким лицом вызывают скорую.

Я закрылась в ванной. Включила воду. Горячую, почти кипяток - так, чтобы пар заполнил всё пространство, чтобы зеркало запотело, чтобы я не видела своё отражение. Я не хотела видеть себя. Не хотела видеть эту девушку - с припухшими глазами, с мокрыми волосами, с чужим запахом, который, казалось, въелся в кожу и не отмывается.

Я встала под душ и стояла. Просто стояла. Горячая вода лилась по плечам, по спине, по лицу, и слёзы текли вместе с ней, и я не могла понять, где заканчивается вода и начинаются слёзы. Они лились и лились, как будто внутри меня прорвало какую-то плотину, и я не могла её заделать, не могла остановить, не могла ничего.

Как теперь жить?

Вот это крутилось в голове по кругу, как заевшая пластинка. Как теперь жить. Как ходить по тем же улицам. Как дышать тем же воздухом. Как просыпаться утром и знать, что его особняк - через три дома. Что он там. Что он живой, красивый, существует - а мы больше не мы.

Может, я сплю. Эта мысль вспыхнула отчаянно, как спичка на ветру. Может, это просто кошмар. Такой реалистичный, жуткий, с деталями - но сон. Я сейчас проснусь, и будет утро, и телефон зазвонит, и на экране будет «Дёмочка», и он скажет своим хриплым сонным голосом «Сашка, я соскучился, приезжай после пар», и я поеду, и всё будет прекрасно. Как вчера. Как всегда.

Я даже зажмурилась. Крепко, до цветных пятен перед глазами. Открою глаза - и окажусь в своей кровати, и всё это мне приснилось.

Открыла.

Ванная. Пар. Вода. Мокрая плитка под ногами.

Не сон.

И тут же накатило - волной, обвалом. Картинка, от которой не спрятаться. Она на нём. Сверху. Голая. Его руки на ней. Его стон. И он - голый, мой, не мой уже, чужой - под чужой девушкой, на нашем диване, и ему хорошо, ему так хорошо без меня. Эта сцена стояла перед глазами, как вытатуированная на внутренней стороне век. Не развидеть. Не забыть. Не стереть. Никогда.

Я выключила воду. Вытерлась. Натянула пушистый худи - мягкий, огромный, в котором я тонула, - и домашние брючки. Волосы замотала в полотенце. Всё это я делала на автомате, как робот, выполняющий программу. Шаг один: вытереться. Шаг два: одеться. Шаг три: дойти до комнаты. Шаг четыре: не умереть.

Я зашла к себе и упала на кровать. Лицом вниз, в подушку, которая пахла моим шампунем и чуть-чуть - его одеколоном, потому что он спал на этой подушке в прошлые выходные, когда оставался у нас на ночь. Я перевернула подушку другой стороной.

Никогда. Никогда больше мы с Демидом не будем вместе. Всё. Точка. Конец истории. Пять лет - в мусорку. Первый поцелуй, первый раз, первое «люблю», все эти ночные разговоры до рассвета, все планы, все мечты - всё в мусорку, рядом с тремя серебристыми обёртками на полу его гримёрки.

Я пыталась перестать накручивать себя. Пыталась думать о чём-то другом - о зачёте, о завтрашних парах, о чём угодно. Но мысли лезли и лезли, как тараканы из щелей, и каждая была хуже предыдущей. А если это не первый раз? А если были другие? А если все знали, кроме меня? А если Раф потому и улыбался - потому что они все знали? И все смеялись над тупой Сашкой, которая таскается за своим рок-звёздным бойфрендом с букетами и верит в вечную любовь?

В этот момент на кровать запрыгнуло что-то тёплое и тяжёлое. Крис. Мой невский маскарадный котище - огромный, пушистый, с голубыми глазами и характером императора. Он приземлился рядом с моей головой, ткнулся мокрым носом мне в щёку и заурчал. Громко, басовито, как маленький моторчик. Потом начал тереться мордой о моё лицо - настойчиво, упорно, как будто хотел стереть с него всё плохое.

Я запустила пальцы в его густую шерсть и стала гладить. Крис заурчал ещё сильнее, подставляя то один бок, то другой, и его тёплое тяжёлое тело рядом с моим было единственным, что сейчас не причиняло боли.

А ведь это Дёма мне его подарил.

Мысль пришла непрошеная, как все мысли в эту ночь. Крис был подарком на моё восемнадцатилетие. Дёма принёс его в коробке с бантом - крошечного, ушастого, с безумными голубыми глазами - и сказал: «Это чтобы тебе было кого обнимать, когда меня нет рядом. Только не люби его больше, чем меня, ладно?» И я смеялась, и Крис пищал в коробке, и Дёма целовал меня, и мир был идеальным.

Наверное, надо вернуть ему все подарки. Все до единого. Серёжки, что он подарил на год отношений. Браслет с первого совместного Нового года. Плейлист, который он собрал для меня и записал на новенький айпод, потому что «Сашка, digital - это не романтично, а вот айпод - это вещь». Вернуть всё. Чтобы ничего от него не осталось. Ни одной зацепки, ни одного напоминания.

Я посмотрела на Криса. Он лежал рядом и месил лапами одеяло, и его голубые глаза смотрели на меня с абсолютным спокойствием существа, которое понятия не имеет, что у хозяйки рухнул мир.

- Тебя не отдам, - сказала я вслух. - Ты член семьи.

Крис моргнул. Видимо, был согласен.

В дверь тихонько поскреблись. Я подняла голову.

Глава седьмая

В дверь тихонько поскреблись. Я подняла голову.

В проёме стояла мама. Лицо встревоженное - она так выглядела, когда чувствовала неладное. А мама всегда чувствовала неладное. У неё на это был какой-то встроенный радар.

- Саш, - сказала она тихо. - Что случилось? Вы поссорились?

Она вошла, села на край кровати. Её рука привычно легла мне на спину - тёплая, мягкая. Мамина рука.

- Ну ничего, помиритесь, - сказала она. - У вас бывало. Помнишь, когда он забыл про годовщину? Ты тогда тоже не разговаривала с ним три дня, а потом...

- Нет, мам.

Она замолчала. Посмотрела на меня.

- Не помиримся. Он изменил мне.

Я сказала это так просто, так буднично, как будто сообщила, что на улице дождь. Но мама - мама ахнула. Её рука на моей спине замерла. Я услышала, как она втянула воздух - резко, коротко.

- Что? - прошептала она. - Дёма?

- Дёма.

Мама молчала несколько секунд. Потом её рука снова задвигалась - медленно, по кругу, как когда я была маленькая и не могла заснуть. Она обняла меня. Крепко, обеими руками, прижала к себе, и я уткнулась лицом ей в плечо, ее велюровый худи пах стиральным порошком и домом, и я подумала: вот здесь безопасно. Вот здесь никто не предаст.

- Ты уверена? - спросила мама тихо. - Может, это недоразумение какое-то...

- Я видела, мам. Своими глазами. Я приехала к нему после концерта, хотела сюрприз сделать. А там... - Голос не дрогнул. Я не позволила. - Там была другая. На нём. В гримёрке.

Мама молчала. Гладила меня по волосам. Я чувствовала, как она дышит - медленно, ровно, сдерживая себя. Мама никогда не была из тех, кто кричит и бьёт посуду. Она была из тех, кто молчит и думает. А потом говорит что-то, от чего становится чуть-чуть легче. Самую малость.

- Сашенька, - сказала она.- Послушай меня. Сейчас тебе кажется, что мир рухнул. И он рухнул - я не буду делать вид, что это ерунда. Это не ерунда. Это больно, и ты имеешь право на эту боль.

Она чуть отстранилась и посмотрела мне в глаза. Серьёзно, без жалости - с чем-то другим. С уважением, что ли.

- Но ты - сильная. Ты моя дочь, а значит, сильная, даже если сейчас так не кажется. Ты не развалишься из-за мальчишки, даже если этот мальчишка - Демид Астахов. Ясно?

Я кивнула. Не потому что верила. Потому что маме нужно было увидеть, что я киваю.

- И ещё, - мама убрала мокрую прядь с моего лица. - Что бы ты ни решила - простить или не простить - это будет твоё решение. И я буду рядом. Хоть так, хоть так.

- Я не прощу, - сказала я. - Мам, я не прощу его.

Она кивнула. Поцеловала меня в лоб.

- Ложись спать, доченька. Утром всё будет казаться не так плохо.

Она вышла, тихо прикрыв дверь. Я легла, натянув одеяло до подбородка. Крис немедленно занял своё место - рядом, под боком, тяжёлый и тёплый. Его урчание заполнило тишину комнаты - ровное, басовитое, - и от этого звука мне стало чуть легче. Совсем чуть-чуть. Как будто кто-то приложил холодное к ожогу - не вылечил, но притупил.

Я закрыла глаза.

Перед глазами - он. Его лицо. Мокрое, бледное, с красной помадой на шее. «Не простишь?» И мой ответ: «Нет».

Крис заурчал громче, ткнулся лбом мне в подбородок. Как будто говорил: я здесь. Я никуда не денусь. Я не предам.

Спасибо, Крис.

Я уснула. Не знаю когда - просто в какой-то момент урчание и слёзы и темнота слились в одно, и я провалилась.

Утро.

Я лежала несколько минут, глядя в потолок, и пыталась поймать тот момент, когда ещё не вспомнила. Есть такое - просыпаешься, и первые секунды ты просто человек, который проснулся. Без контекста. Без вчера. А потом память возвращается - и бьёт наотмашь.

Вот она вернулась.

Я сжала зубы. Встала. Умылась. Посмотрела на себя в зеркало - припухшие глаза, бледное лицо, тёмные круги. Выглядела так, будто меня переехал грузовик. Впрочем, примерно это и произошло.

Натянула джинсы и свитер. Спустилась вниз.

На кухне уже сидела вся семья. Папа - в рабочей рубашке, с кружкой кофе. Мама - напротив, с таким лицом, которое означало, что она всё ему рассказала. Бабушка Зина - у плиты, в фартуке, с лопаткой в руке. На столе - стопка блинчиков, масло, сметана, варенье. Бабушкины блинчики - тонкие, кружевные, золотистые. Она их пекла каждое утро с тех пор, как я себя помню. Для бабушки Зины блинчики были ответом на всё: двойка в школе - блинчики. Простуда - блинчики. Конец света - блинчики со сметаной.

Все посмотрели на меня. Одновременно. Три пары глаз - тревожных, осторожных, любящих. Папины - с еле сдерживаемой злостью. Мамины - с беспокойством. Бабушкины - с тем выражением, которое у неё появлялось, когда она хотела кого-нибудь накормить до беспамятства.

- Всё нормально, - сказала я. - Я в порядке.

До порядка там было примерно как до Луны пешком. Но я натянула на лицо что-то, отдалённо напоминающее спокойствие, и села за стол. Не хочу их расстраивать. Они и так переживают - я видела по лицам. Папа, который никогда не лез в мои дела, сидел с напряженной челюстью и сжатыми кулаками. Мама нервно мешала чай, хотя сахар уже давно растворился. Бабушка молча положила мне на тарелку три блинчика, хотя я не просила.

И тут я увидела цветы.

На столе, в большой стеклянной вазе, стоял огромный букет розовых пионовидных роз. Пышные, нежные, полураскрывшиеся - они источали тонкий сладкий аромат, который заполнял всю кухню. Мои любимые.

- Откуда цветы? - спросила я, и мой голос прозвучал так спокойно, что я сама удивилась.

Бабушка Зина обернулась от плиты.

- Дёма притащил с раннего утра. Думал, его никто не увидит, но я-то рано встала. Видела его - стоял у калитки в шесть утра, с этим букетищем. Замёрзший весь. Поставил и ушёл.

Шесть утра. Он пришёл в шесть утра. С моими любимыми цветами. Стоял у калитки на холоде и ждал - чего? Что я выйду? Что увижу? Что растаю от пионовидных роз, как таяла раньше?

Что-то поднялось у меня внутри. Злость. Горячая, тёмная, заполняющая грудь, как кипяток.

Глава восьмая

Прошла неделя.

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Я считала - не специально, просто мозг сам вёл обратный отсчёт, как бомба, которая не знает, когда взорвётся, но точно знает, что тикает.

За эту неделю я научилась нескольким вещам. Первое: можно спать по четыре часа в сутки и при этом выглядеть более-менее живой, если правильно использовать консилер. Второе: можно есть бабушкины блинчики, не чувствуя вкуса, и улыбаться, и говорить «вкусно, бабуль», и никто не заметит, что внутри тебя - выжженная земля. Третье: можно ходить в универ, сидеть на лекциях, записывать конспекты и даже отвечать на вопросы преподавателей - и всё это время быть мёртвой.

Я училась на журфаке МГУ. Третий курс. Когда-то мне казалось, что это - моё призвание: писать тексты, которые будут что-то менять. Расследовательская журналистика, репортажи. Я хотела работать в больших изданиях, ездить по миру, рассказывать истории, которые важны. Дёма смеялся: «Сашка, ты будешь самой красивой журналисткой в стране, и никто не будет слушать, что ты говоришь, потому что все будут просто пялиться на тебя». Я тогда кинула в него подушкой.

Сейчас мне было плевать на журналистику. На репортажи. На призвание. На всё. Я приходила на пары и сидела, и смотрела на доску, и записывала что-то, и всё это было как за стеклом - как будто я наблюдаю за чужой жизнью из аквариума.

Октябрьское утро, вторник. Я сидела в коридоре журфака на подоконнике, прижимая к себе стаканчик с кофе, который уже остыл. За окном - серое небо, мокрые деревья, студенты, перебегающие от корпуса к корпусу. Нормальный день. Обычный. Такой, в котором ничего не должно случиться.

- Сашка!

Марина. Моя подруга. Ну, как подруга - мы дружили с первого курса, сидели рядом на лекциях, ходили вместе на обед, иногда зависали по выходным. Маринка была из тех людей, которые не умеют молчать. Физически. Она говорила всегда, обо всём, без пауз и без фильтра. Маленькая, черноволосая, с огромными карими глазами и ртом, который не закрывался никогда.

Она плюхнулась рядом на подоконник и тут же впилась в меня взглядом.

- Ну что? Как концерт? Ты успела? Рассказывай, я умираю!

Маринка обожала «Осколки». Ну, то есть - она обожала Дёму. Все это знали, включая меня. Она подписана на все его соцсети, знала наизусть каждый трек, собирала его фотки, как другие собирают марки. Она никогда не переходила границу - не флиртовала с ним, не писала ему в директ, не делала ничего такого. Просто тихо обожала издалека. Я не ревновала. Раньше - не ревновала. Раньше мне даже было смешно, и мы с Дёмой иногда шутили об этом: «Сашка, твоя Маринка опять лайкнула мою фотку за три секунды после публикации, у неё что, уведомления настроены?»

- Да, успела, - сказала я. И сделала глоток холодного кофе. - Всё нормально.

- Нормально? - Маринка округлила глаза. - Это был концерт «Осколков», а не поход в „Пятёрочку"! Как Демон отыграл? Что пели на бис? Сколько народу было? Он новую песню спел, ту, которую тизерил в сторис?

- Маринк, - я посмотрела на неё, и что-то в моём взгляде, видимо, заставило её притормозить. - Я не запомнила сетлист. Давай лучше про практику поговорим. У нас же дедлайн в пятницу по материалам, ты своё интервью дописала?

Маринка моргнула. Посмотрела на меня внимательнее. Открыла рот - наверняка чтобы задать ещё двадцать вопросов - но потом закрыла. Редкий для неё случай. Может, почувствовала что-то. Может, увидела тёмные круги под консилером. Может, просто решила вернуться к теме позже.

- Дописала, - сказала она. - Ну, почти. Там этот мужик из министерства такой зануда, три часа говорил и ничего не сказал, я не знаю, как из этого слепить...

Она затараторила про практику, и я кивала, и вставляла «угу» в нужных местах, и почти выдохнула. Почти подумала, что этот день будет нормальным. Что я продержусь.

А потом к нам подошли.

Три девушки. Катя Соловьёва, Настя Дроздова и Лиза - эту я знала только по имени, она была с четвёртого курса. Катя - высокая блондинка с идеальным мейком, из тех, кто всегда в курсе всего и всегда первая рассказывает новости. Из тех, кто полгода назад набивался ко мне в лучшие подруги, потому что «Сашка, ну ты же можешь нас на афтепати провести, ну пожааалуйста, мы тихонечко постоим в углу».

Катя остановилась передо мной. Лицо - участливое. Слишком участливое. Такое участливое лицо люди делают, когда собираются сказать гадость.

- Саш, - сказала она, и её голос был мягкий, как вата. - Слушай, я не хочу лезть не в своё дело, но... Вы что с Демидом расстались?

Мир замер. На одну секунду всё вокруг остановилось - шум коридора, голоса, шаги. Я сидела на подоконнике с остывшим кофе в руках и смотрела на Катю Соловьёву, и внутри меня что-то тихо треснуло. Еле слышно. Как трескается лёд на луже, когда на него наступают.

- С чего ты взяла? - сказала я. Голос ровный. Спокойный. Покер-фейс. Пять лет рядом с рок-звездой - этому учишься быстро. - И к чему эти вопросы? Заняться больше нечем?

Маринка рядом со мной напряглась. Я почувствовала, как она дёрнулась - и в следующую секунду она уже соскочила с подоконника и подлетела к Кате.

- Откуда ты такое взяла?

Катя пожала плечом. Беспечно. Как человек, который бросает гранату и делает вид, что это конфета.

- Да моя сестра дружит с Алиной. Ну, с Алиной Князевой. Она теперь типа новая девушка Демида. Она уже и фотки свои с ним выставила в соцсетях. Там, после концерта, в гримёрке...

В гримёрке.

В нашей гримёрке. На нашем диване.

Я держала лицо. Я держала лицо так, как будто от этого зависела моя жизнь. Потому что она зависела.

- Она конечно красотка, - продолжала Катя, и её голос стал чуть слаще, чуть ядовитее, - без обид, Саш, но тебе до неё далеко. Она реально модельной внешности. Ну такая, знаешь... уровень. Другой уровень.

Настя рядом хихикнула. Тихо, в ладошку. Лиза с четвёртого курса смотрела на меня с плохо скрываемым любопытством - как энтомолог на бабочку, которую сейчас будут накалывать на булавку.

Глава девятая

Я ввалилась домой около четырёх. Скинула кроссовки, бросила рюкзак у двери и выдохнула. Наконец-то. Дом. Безопасность. Место, где не нужно держать лицо.

- Привет, бабуль.

Бабушка Зина вышла из кухни - в фартуке, с айпадом в руке, как обычно. Наверное, снимала очередное видео для своего блога. У бабушки был кулинарный канал на Ютубе - «Зинаида готовит» - на который было подписано двенадцать тысяч человек, и это число росло каждый месяц. Бабушка этим безумно гордилась. Она снимала рецепты в нашей крошечной кухне, монтировала сама - я научила её пользоваться приложением - и каждое видео заканчивала фразой: «Кушайте на здоровье, мои хорошие». В комментариях её обожали. Писали «Зинаида Павловна, вы лучше любого шеф-повара» и «бабушка, усыновите меня пожалуйста».

Бабушке шестьдесят лет, и она выглядела потрясающе для своего возраста. Высокая, стройная, с короткой стрижкой, которую подкрашивала в пепельный блонд, с живыми серыми глазами. Она носила джинсы, кроссовки и яркие свитера, смотрела корейские дорамы по вечерам и плакала над ними, хотя утверждала, что «просто аллергия на осень». Бабушка Зина была из тех женщин, которые в шестьдесят выглядят на пятьдесят и живут так, будто им тридцать.

- О, Сашенька, ты вернулась! - Она чмокнула меня в макушку. - Как универ?

- Нормально, - соврала я. Привычно. Профессионально. За эту неделю я научилась врать так убедительно, что иногда почти верила себе.

Я прошла на кухню, и мой взгляд сразу упал на стол. Там стоял очередной букет. Огромный, нежный, роскошный - розовые пионовидные розы в стеклянной вазе. Они благоухали на всю кухню - тонкий сладкий аромат, от которого раньше у меня замирало сердце. Раньше. В прошлой жизни.

Каждый день. Он присылал их каждый день. Иногда с запиской, иногда без. Я ни одной записки не прочитала - бросала не разворачивая. Цветы выбрасывала. Каждый день. Это превратилось в ритуал: прийти домой, увидеть букет, схватить, вынести, выбросить. Бабушка первые два дня охала и пыталась меня остановить - «Сашенька, это же красота какая, ну хотя бы в вазу поставь» - потом перестала. Просто молча смотрела, как я тащу очередные десять тысяч рублей в мусорный бак.

Я схватила букет. Не дала себе ни секунды - ни вдохнуть аромат, ни потрогать нежные лепестки, ни вспомнить, как он когда-то сказал «они пахнут как всё хорошее сразу». Схватила и пошла. Через кухню, через заднюю дверь, на бэкъярд - небольшой дворик за флигелем, где стоял мусорный бак, и бабушкины грядки с зеленью, и старые качели, на которых мы с Дёмой целовались в пятнадцать лет. Я открыла бак и бросила розы туда. К очисткам. К пакетам. К вчерашним розам, которые уже подвяли и потемнели на дне.

Захлопнула крышку. Вытерла руки о джинсы. Вдохнула.

Нормально. Я нормально.

Вернулась в кухню - и замерла в дверях.

За столом сидела не только бабушка Зина. Рядом с ней, с чашкой чая и куском чего-то бело-розового на тарелке, сидела Станислава Александровна Астахова. Бабушка Демида.

Стася. Так её называла моя бабушка. Они дружили - давно, лет двадцать, с тех пор, как Астаховы купили особняк на нашей улице. Две абсолютно разные женщины - моя бабушка, которая выросла в коммуналке в Марьиной Роще, и Станислава Александровна, урождённая Оболенская, дочь профессора МГУ, жена академика, мать олигарха. Но они сошлись - на кухне, за чаем, и с тех пор были неразлучны. Вместе смотрели дорамы, вместе обсуждали рецепты, вместе записывали иногда видео для бабушкиного блога - «сегодня у нас в гостях Стася, и мы будем готовить её фирменный наполеон».

Станислава Александровна. Шестьдесят три года. Элегантная, с серебристым каре, с прямой спиной и взглядом, от которого хотелось сесть ровнее. Она была из тех женщин, которые в любом возрасте выглядят так, будто сейчас войдут в зал и все замолчат. Даже сейчас - в кашемировом свитере и с чашкой чая в руках - она выглядела как кадр из европейского кино.

Она посмотрела на меня. Моя бабушка тоже посмотрела - с огромной нежностью и жалостью, от которой мне захотелось провалиться сквозь пол. Она знала. Конечно, знала. Они обе знали. Весь этот район, наверное, знал - Дёма таскает букеты к нашей калитке в шесть утра, а я выбрасываю их в мусор.

- Сашенька, - сказала бабушка Зина, и её голос был таким мягким, таким осторожным, что я поняла: они это спланировали. - Давай чай с нами пить. Стася принесла чудный меренговый рулет. Мы с ней потом свой делать будем, для блога, но пока попробуем этот.

Я стояла в дверях и смотрела на бабушку Демида. На женщину, которая качала меня на коленях, когда мне было пять. Которая учила меня играть в шахматы, когда мне было десять. Которая обняла меня и сказала «добро пожаловать в семью, Сашенька», когда мы с Дёмой в шестнадцать лет пришли к ней и сказали, что мы вместе.

Станислава Александровна встала. Подошла ко мне. Она была выше меня на полголовы - даже без каблуков. Её духи пахли чем-то лёгким, цветочным, дорогим. Не ванилью. Никогда - ванилью.

- Сашенька, - сказала она. И её голос - обычно ровный, спокойный, «профессорский», как шутила моя бабушка - дрогнул. - Прости его, дурака. Он на стены лезет от отчаяния.

Я молчала. Смотрела на неё и молчала, потому что если бы я открыла рот - оттуда вырвалось бы что-то, что нельзя говорить шестидесятитрёхлетней женщине, которая ни в чём не виновата. Что-то вроде: «А вы знаете, что ваш внук трахал другую на диване в гримёрке, и его новая подружка уже выкладывает их совместные фотки?»

Станислава Александровна посмотрела на моё лицо. На моё помертвевшее, каменное, замороженное лицо. Вздохнула. Тяжело, глубоко - так вздыхают люди, которые всё поняли, но не могут изменить.

- Не обижайся на меня, - сказала она тихо. - Ты мне тоже родная. За тебя сердце болит. Пообещай хотя бы подумать.

Я кивнула. Это было единственное, на что я сейчас была способна - кивнуть. Не потому что обещала думать. А потому что Станислава Александровна стояла передо мной с глазами, полными боли, и она была не виновата, что её внук - предатель.

Глава десятая

Второй рукой Демид подхватил меня под бёдра и приподнял. Легко, как пушинку - я весила пятьдесят килограммов, а он таскал по жизни гораздо более тяжёлые вещи.

Я ахнула. Машинально вцепилась свободной рукой в его плечо - рефлекс, тело не спросило разрешения. А потом до меня дошло, что я вишу на человеке, которого ненавижу, прижатая к его груди, и его руки - те самые руки - держат меня, и я чувствую его тепло через тонкую ткань футболки, и внутри всё одновременно горит и рвётся на части.

Я стала вырываться. Упёрлась ладонью ему в грудь, дёрнулась - раз, другой. Бесполезно. Дёма был сильнее меня раз в пять, и это не преувеличение. Он с детства играл в теннис - отец отдал его в секцию в семь лет, и Дёма играл до сих пор, три раза в неделю, даже когда группа была на гастролях. Теннис плюс сцена плюс генетика - в итоге под этими чёрными футболками скрывалось тело, от которого фанатки теряли голову, а я сейчас теряла возможность вырваться.

- Ты же застудишься, - сказал он тихо. Нежно. Так нежно, что у меня перехватило дыхание. - Босиком. Раздетая. Октябрь, Сашка.

Его голос. Этот голос. Мягкий, хриплый, обволакивающий. Голос, которым он пел стадионам. Голос, которым шептал мне в темноте. Голос, от которого я забывала, как дышать.

Я отвела руку с полотенцем от его лица. Назло. Пусть истечёт кровью прямо тут, на дорожке, у моей калитки. Заслужил.

Кровь тут же хлынула сильнее - из разбитого носа, из разорванной губы. Тёмная, густая, она стекала по подбородку, капала на его футболку, на мою руку, на всё.

- Господи, - вырвалось у меня.

Я прижала полотенце обратно. Потому что я не могла. Я ненавидела его - но не могла смотреть, как он истекает кровью. Это было сильнее меня. Сильнее злости, сильнее обиды, сильнее всего.

Демид прижал меня к себе одной рукой - крепко, надёжно, - а второй стянул с себя куртку. Чёрная, кожаная, тёплая от его тела - та самая, которую я подарила ему на девятнадцать лет. Он накинул её мне на плечи, и меня обдало его теплом и его запахом - кожа, одеколон, что-то древесное, что-то его. Тот запах, в котором я засыпала. Тот, от которого мне хотелось зажмуриться и перестать существовать.

Я повела плечами. Дёрнулась, пытаясь сбросить куртку. Мне не нужна его забота. Не нужно его тепло. Ничего от него не нужно. Я задыхалась от его близости - реально, физически задыхалась. Его запах забирался в лёгкие, в кровь, в каждую клетку, и моё тело - тупое, предательское тело - помнило этот запах как дом. Как безопасность. Как счастье.

Но Дёма не дал мне сбросить куртку. Придержал за плечи, мягко и крепко.

- Подожди. Не вырывайся.

- Отпусти меня, - прошипела я. Старалась говорить тихо, чтобы не орать на всю улицу. Соседи и так, наверное, уже подглядывают из окон. - Мне противно твоё присутствие.

Боль. Она мелькнула в его глазах - быстрая, тёмная, настоящая. Он не спрятал её. Не отвёл взгляд. Просто принял - как принял удары моего отца. Молча.

Но не отпустил.

Вместо этого он поставил меня так, чтобы мои босые ступни оказались на его кедах. На его ногах. Чтобы мои голые пальцы не касались холодного мокрого камня. Такая тупая, ненужная, невыносимая забота - от человека, который неделю назад растоптал всё, что у нас было.

- Держи полотенце, - я сунула ему мокрую ткань в руку. - И отпусти меня. Дальше сам.

- Не отпущу, - сказал он. - Пока не скажу...

- Мне не нужны твои объяснения, - перебила я. Голос звенел от ярости, и я едва удерживала его на шёпоте. - Не нужны извинения. Ничего от тебя не нужно. Только подожди минуту - я принесу кое-что.

- Что? - спросил он тихо.

- Все твои подарки. Мне они не нужны. Я их уже собрала. Передаришь своей новой девушке.

Он моргнул. Его руки на моих плечах чуть ослабли.

- Какой девушке?

- Тебе лучше знать, - я посмотрела ему прямо в глаза. - Алине.

Его лицо - разбитое, распухшее, в крови - стало растерянным. По-настоящему. Он смотрел на меня так, будто я говорила на языке, которого он не знал.

- Какой ещё Алине?

- Девка, с которой ты трахался, - выплюнула я.

- Саш... - Он начал. Замолчал. Его челюсть сжалась, и я видела, как ходят желваки под кожей. - Я... Я не помню её имени.

Тишина.

Не помнит. Он не помнит имени девушки, с которой спал. Которая сидела на нём голая. Которая стонала, пока я стояла в дверях с букетом чёрных роз. Он даже не удосужился спросить, как её зовут.

- О, - сказала я. И в моём голосе было столько яда, что можно было травить крыс. - Как много это о тебе говорит. Трахаешь девицу, она уже объявляет себя твоей новой девушкой, постит ваши совместные фотки в соцсетях, а ты даже имени её не помнишь.

- Какие фотки? - Он выглядел так, будто я ударила его больнее, чем папа. - Саш, какие фотки? Я ничего...

- Саша, - перебил он сам себя. Его голос сломался. - Прости. Прости меня. Она вообще ничего для меня не значит. Какая на хрен девушка? Я о ней забыл через минуту. Через секунду. Она - никто. Ты - всё. Ты понимаешь? Ты - всё.

Я бросила полотенце. Оно упало на дорожку - мокрое, розовое от крови - и шлёпнулось в лужу. Я закрыла лицо руками и застонала. Не от боли - от отчаяния. От того, что он стоял передо мной с разбитым лицом и говорил «ты - всё», и часть меня хотела ему поверить, а другая часть видела три обёртки на полу, и эти две части рвали меня на куски, и я не знала, которая победит.

- Саш, - начал он.

- Замолчи. Я не могу больше этого слушать.

Он замолчал. Неожиданно. Просто - замолчал. Стоял, и молчал, и смотрел на меня, и кровь медленно подсыхала у него на подбородке.

- Хорошо, - сказал он наконец. Тихо. - Хорошо, я замолчу. Но одну вещь скажу. Завтра последняя сцена съёмки клипа. Саш, пожалуйста. Приди на съёмку.

Клип. Точно. Клип.

Universal Spark Records - один из крупнейших лейблов в стране - подписал «Осколки» в прошлом году. Это был огромный контракт, из тех, которые меняют всё. Частью контракта был клип - дорогой, масштабный, с профессиональной съёмочной группой, с режиссёром, который снимал рекламу для мировых брендов. Бюджет - несколько миллионов. Съёмки шли две недели, на разных локациях по всей Москве.

Глава одиннадцатая

Всё утро меня колотило.

Я проснулась в шесть, хотя будильник стоял на восемь, и два часа лежала, глядя в потолок, и прокручивала в голове варианты. Как карточную колоду - тасовала и тасовала, и ни одна карта не выпадала козырной.

Вариант первый: не пойду. Пусть сам платит неустойку. Или зовёт свою наглую девку - Алину Князеву, которая уже выложила их совместные фотки, которая уже объявила себя его новой девушкой, которая, наверное, с удовольствием поцелует его перед камерой. Пусть. Мне плевать.

Только неустойка. Контракт с Universal Spark Records - это не бумажка из кружка самодеятельности. Это юристы, штрафные санкции и суммы, от которых у моей семьи не останется ничего, включая флигель.

Вариант второй: пойду, но потребую, чтобы снимали нас отдельно. Потом смонтируют - делают же так в кино, я где-то читала. Актёры, которые терпеть друг друга не могут, снимаются порознь, а потом магия монтажа, и на экране - великая любовь. Вот пусть так и сделают. Я буду стоять в одном конце студии, он - в другом, и между нами - километр пустого пространства.

Вариант третий...

Третьего не было. Были только первый и второй, и оба - дерьмовые.

Я спустилась на кухню. Бабушка Зина уже была в своей стихии - фартук, плита, запах чего-то невозможно вкусного. Она готовила сырники - для блога. Айпад стоял на подставке, камера записывала, и бабушка негромко комментировала: «Так, девочки, творог берём жирный, девять процентов, никакого обезжиренного, это преступление против кулинарии...»

Папа уже уехал - Берг вызвал его на встречу за городом. Мама тоже умчалась с утра в свою галерею. «Арт-пространство „Свет"» на Солянке - небольшая, но известная в определённых кругах галерея современного искусства, где мама была одновременно куратором, менеджером и иногда - художницей. Она закончила Строгановку, рисовала акварелью - пейзажи, городские сцены, что-то полуабстрактное с размытыми силуэтами и невозможными закатами. Мама говорила: «Искусство не кормит, зато греет». Папа отвечал: «А флигель греет батарея, так что давай я буду работать на Берга, а ты - греться».

- Утро, бабуль.

- Сашенька! Садись, сырники через три минуты. Я вчера нашла рецепт с рикоттой и цедрой лимона - хочу для блога попробовать. Как думаешь, зайдёт?

- Зайдёт, - сказала я.

Сидела за столом. Пила чай. Бабушка рассказывала про рикотту, про лимон, про то, что подписчики просили рецепт тирамису. Она старательно вела разговор подальше от всего, что могло меня задеть. Ни разу не посмотрела в сторону вазы на столе.

А я посмотрела.

Розы. Опять. Свежие, нежно-розовые, раскрывшиеся за ночь. Их аромат - тонкий, сладкий - дополз до меня, и я вдохнула его раньше, чем успела себя остановить. И этот запах ударил так, что потемнело в глазах.

Я встала. Подошла к столу. Схватила букет - мокрые стебли, скользкие, тяжёлые - и пошла к задней двери.

Бабушка молчала. Уже не пыталась остановить.

Крышка мусорного бака. Розы внутрь.

Только в этот раз они поборолись за свою жизнь. Шип - длинный, острый - прошёлся по тыльной стороне ладони, оставив красную полосу. Кровь выступила мелкими капельками, и я стояла над мусорным баком и думала: даже его цветы причиняют мне боль.

Вернулась в кухню. Бабушка молча протянула пластырь. Поцеловала в макушку. Вернулась к сырникам.

Я поднялась к себе. Крис лежал на кровати - на спине, все четыре лапы в разные стороны, хвост свесился с края. Абсолютное блаженство. Я чмокнула его в розовый нос.

- Спи, принц.

Он приоткрыл один глаз, зевнул, перевернулся на бок, предъявив пушистое пузо.

Я заплела волосы в косу - быстро, небрежно, через плечо. Натянула джинсы и свитер. Потом открыла шкаф - и увидела её. Куртку Дёмы. Чёрная, кожаная, мягкая.

Она пахла им.

Мне нужна была куртка. На улице октябрь. Своя висела в прихожей, но мне не хотелось спускаться за ней. Вот и всё. Никакого символизма. Просто удобно.

Я надела её. Кожа была мягкой и тёплой, и мне стало так невыносимо уютно, что я чуть не расплакалась. Но не расплакалась. Хватит.

Вышла из дома. По дорожке к калитке. Открыла - и замерла.

Дёма.

Он стоял через дорогу, привалившись к дереву. Чёрные джинсы, чёрная куртка, скрещённые руки. Рядом - его Ducati Monster, чёрный, хромированный. Тот самый, на котором он забирал меня из универа, и я визжала от скорости, а он смеялся и кричал «Сашка, держись крепче!»

Я хотела пройти мимо. Независимо. С высоко поднятой головой.

Он не дал. Оттолкнулся от дерева и шагнул наперерез.

- Саш, мы уже опаздываем. Они перенесли съёмку на час раньше.

- Ну и езжай, - сказала я. Почти гордо. Потому что смотреть на него было больно. Тянуло к нему страшно - физически, как магнитом. Всё тело помнило его и хотело к нему. И я ненавидела своё тело за это предательство.

Его лицо выглядело почти нормально. Синяки спрятались - то ли под тональником, то ли просто быстро сошли. Губы опухшие, но это скорее добавляло, чем портило. Чёртов красавец. Даже с разбитым лицом.

Именно это я запретила себе замечать.

Дёма преградил мне дорогу.

- Саш, поехали. Вместе. Так быстрее.

- Я вызову такси.

- Пока ты вызовешь такси, пока оно приедет - мы опоздаем на полчаса. А Григорьев - ты знаешь Григорьева.

Григорьев. Режиссёр клипа. Перфекционист с повадками тирана. Опаздывать к нему - всё равно что опаздывать к стоматологу с бормашиной наготове.

Я поджала губы. Посмотрела на байк. На Дёму. На байк.

- Ладно. Поеду. Как на такси.

Что-то дрогнуло в его лице - тень улыбки, которую он тут же погасил. Умный. Понимал, что улыбаться сейчас опасно.

Он протянул мне шлем - чёрный, с матовым визором. Мой шлем. Он всегда возил его с собой. Для меня.

Надела. Он надел свой. Сел на байк. Мотор рыкнул - глухо, мощно, знакомо.

Я села за ним. На самый край сиденья. Зацепилась за ручку сзади. Обнимать его - ни за что.