Запретная любовь

Глава 1.

Я терпеть не могла март.

Каждый год он приходил одинаково серым, мокрым и скользким. Снег во дворе таял до состояния грязной каши, старые трубы в их доме начинали стучать по ночам, а ветер завывал в шахте лифта так, будто кто-то застрял между этажами и не может выбраться.

Но этот март был хуже.

— Ты поела? — голос отца донёсся из кухни.

— Поела, — соврала я , рассматривая себя в зеркале в коридоре.

Чёрное платье сидело слишком по-взрослому. Мне казалось, что оно чужое, что-то, что можно снять и вернуть всё, как было раньше. Но платье было моё. Как и сегодняшние поминки.

Десять дней назад не стало мамы.

Слово «умерла» отец по-прежнему избегал. Он говорил «её не стало» или «она ушла», хотя я знала: мама никуда не ушла. Её увезли на каталке под белой простынёй, и она больше никогда не вернётся. В доме не будет пахнуть корицей и кофе по утрам.

— Алиса, — отец выглянул в коридор. — Гости скоро придут. Мне нужна твоя помощь со столом.

Он тоже выглядел старше. Не потому что стало больше седых волос — они были и раньше, — а потому что осанка стала другой. Чуть более согнутой, как будто груз на плечах стал тяжелее.

— Сейчас, пап, — кивнула я, поправляя заколку.

Я не плакала третий день. Слёзы закончились ещё в больнице, когда врач, уставший, с красными глазами, мягко, почти виновато сказал: «Мы сделали всё, что могли». Тогда я плакала так, что мне казалось — выворачиваются лёгкие. Сейчас — только пустота и какие-то механические действия.

Нарезать хлеб. Поставить тарелки. Налить компот. Спрятать в шкаф яркую мамину скатерть с подсолнухами — тётя Маша сказала, что «на такое лучше построже, без весёлого». Построже.

Я расставляла тарелки и думала о том, что нужно к сессии сделать курсовой проект — эскиз многоэтажного жилого комплекса. Архитектура спасала. В линиях, пропорциях, фасадах было что-то рациональное, логичное, понятное. В отличие от жизни.

— Смотри, — отец поставил на стол хрустальную вазу с конфетами. — Помнишь, как мама ругалась, когда я на Новый год её ронял?

— Она не ругалась, — машинально возразила я. — Она говорила: «Миша, ты, как всегда, всё ломаешь, а я как всегда всё чиню».

Мы встретились взглядами. Взгляд отца дрогнул. Я резко отвернулась к окну.

*Не сейчас. Не при гостях.*

Звонок в дверь вырвал меня из мыслей.

— О, уже… — отец посмотрел на часы. — Иди, я допоставлю салаты.

Я пошла открывать, и с каждым шагом к двери в груди росло странное напряжение. Глупость, конечно. К нам должна была прийти родня, соседи, мамины подруги. Никто из этих людей не вызывал у меня ничего, кроме усталости.

Я отодвинула щеколду, открыла дверь и отступила на шаг.

— Здравствуй, Алиса, — голос уколол память, как иголка.

Он стоял на пороге, высокий, в тёмном пальто, с каплями талого снега на плечах. Олег Владимирович. Олег. В доме его всегда звали по имени-отчеству, но в отцовских историях он был просто Олегом.

Он почти не изменился. Или, наоборот, изменился так, что я заметила каждую мелочь.

Седых прядей у висков стало больше, челюсть обозначилась резче, новая тонкая складка легла от носа к уголку губ. Но взгляд — тот же. Холодный на первый взгляд, цепкий, внимательный. Ироничный. Взгляд человека, привыкшего видеть людей насквозь.

Его серые глаза остановились на мне, будто он примерял к привычному образу маленькой девочки новую реальность.

— Привет, — сумела вымолвить я.

— Можно войти? — уголок его губ дрогнул.

— Конечно, — я отступила, давая пройти.

Он принёс с собой уличный холод и запах дорогого одеколона, в котором смешивались пряность и что-то древесное. За десяток лет этот запах стал для меня запахом всех крупных семейных праздников: Новый год, дни рождения, новоселье на даче.

— Проходите, Олег Владимирович, — сказала я слишком официально.

— Я же просил тебя говорить просто «Олег», — напомнил он, раздеваясь.

Шарф он снял размеренно, без суеты, как всегда. Пальто повесил на вешалку, аккуратно разгладил плечи ладонью. Его движения были экономичными, уверенными — ничего лишнего. Я в детстве любила наблюдать, как он курит на балконе: как прикуривает, как стряхивает пепел, как чуть откидывает голову, выпуская дым.

Теперь поймала себя на том, что смотрит так же, как тогда, только уже не по-детски.

— Олег! — голос отца из комнаты прозвучал живее, чем последние дни. — Наконец-то.

Они обнялись в гостиной, крепко, по-мужски, хлопнув друг друга по спине. Я заметила, как напряглись плечи отца, и как Олег медленно, будто намеренно дольше положенного, не отпускал.

— Как ты? — тихо спросил он у отца.

— Нормально, — так же тихо ответил тот. И оба знали, что это неправда.

Гости начали собираться, как обычно: сначала самая близкая родня, потом соседи, потом мамины коллеги. Кто-то приносил торты, кто-то — цветы, кто-то — банальные слова утешения.

Я ходила между кухней и комнатой, ставила чайник, подносила тарелки, вытирала капли со стола и чувствовала себя официанткой на собственных поминках. Голова гудела.

Олег сел в углу стола, как всегда — немного в стороне, ближе к окну. Оттуда был виден маленький двор с кривой детской горкой, где я когда-то падала и разбила колено, а он, серьёзный и насупленный, принёс ей йод и мороженое, сказав: «Будущие архитекторы должны уметь падать с высоты».

Тогда я впервые сказала вслух, что хочу строить дома. Он усмехнулся, но не как взрослые, которые говорили: «Ну-ну, посмотрим». Он спросил: «Какие?».

Я до сих пор помнила этот разговор. И помнила, что потом долго рисовала в тетради дома с большими окнами и балконами, где можно курить и смотреть на город, как это делал он.

Сейчас он молчал. Слушал речи про «какой чудесной женщиной была Марина» и «как она всех нас объединяла». Иногда кивал, иногда сжимал стакан с минеральной водой так, что побелели костяшки пальцев.

Я ловила его профиль. Прямой нос, чуть вваленные щёки, тень от ресниц, когда он опускал глаза. Мужчина сорока с лишним лет, который всю жизнь прожил в костюмах и переговорах. Владелец строительной компании, лучший друг моего отца, человек, чьим именем иногда пугали юристов и подрядчиков.