Запретная слабость злодейки

Глава 1 — Тронный зал

— Он не сломлен.

Голос инквизитора прозвучал в гулком зале слишком громко и слишком тихо одновременно. Как будто он выдохнул последние слова перед казнью.

Тёмный лорд с Чёрного Трона не пошевелился. Только пальцы его правой руки, лежавшие на подлокотнике, слегка сжались. Ноготь, острый и тёмный, процарапал камень с тихим, но отчётливым звуком, похожим на шипение.

В зале кто-то непроизвольно сглотнул.

Тёмный лорд медленно перевёл взгляд с собственной руки на инквизитора, не поворачивая головы. Только глаза. Чёрные, бездонные, вобравшие в себя весь свет зала.

— Повтори.

Скажи это ещё раз. Сделай эту реальность ещё более истинной. Возьми на себя ответственность за эти слова.

Вот, чем на самом деле было это единственное слово.

Инквизитор Восс — мужчина в тяжёлых чёрных доспехах с гербом Железного Ока на груди — сделал шаг назад. Неосознанно. Его лицо под капюшоном было бледным, потным.

— Мы применяли стандартные протоколы, Ваша Тёмность. Лишение сна. Холод. Боль. Он не реагирует.

— Три дня, — прошипел Тёмный лорд. — Тридня, а вы берегли его плоть, когда нужно было сжечь волю.

Инквизитор проглотил. Его глаза метнулись к коллеге.

— Он терял сознание от боли, но, придя в себя, отказывался говорить. Просто смотрит. Молчит.

Тёмный лорд медленно поднялся с трона.

Он был высок, но не исполин. Сила его была не в росте, а в том, как он занимал пространство. Как будто воздух вокруг него был тяжелее и слушался только его. Его одежды — чёрные, с проблесками тусклого багряного шёлка — облегали фигуру, словно вторая кожа.

Он сошёл с низкой платформы трона. Шаг за шагом. Звук его сапог по чёрному полированному камню отдавался эхом под сводами.

Остановился в двух шагах от инквизитора.

— Стандартные протоколы, — повторил он без интонации. — Вы принесли мне отчёт о том, чего он не сделал. Меня интересует, что сделали вы.

Инквизитор Восс задыхался.

— Мы действовали по уставу! Пытки должны быть контролируемы, информация — проверяема. Слишком сильное давление могло бы убить его!

— И? — голос Тёмного лорда превратился в шёпот, ползущий по коже. — Мёртвый враг — всё равно враг. Живой и молчащий — насмешка. Вы предпочли насмешку. Теперь вы — часть проблемы.

Рот инквизитора открылся и закрылся. Ни звука.

Тёмный лорд отвернулся от него, как от надоевшего предмета.

— Выйдите! Все.

Его приказ был тихим, но прозвучал, как удар гонга.

Командоры, советники, маги — все развернулись и гуськом потянулись к высоким двойным дверям.

Через минуту в огромном, холодном помещении остался только он.

И тень у колонны.

— Ариадна. Выйди.

Из полумрака у массивной колонны шагнула вперёд женщина. Словно тень решила обрести форму.

На ней было нечто среднее между платьем и боевым облачением: тёмно-фиолетовый корсаж, подчёркивающий линии, высокий разрез на бедре, короткий плащ. Ни украшений. Ни знаков отличия. Только на бедре, почти незаметно, висел длинный узкий кинжал в чёрных ножнах. Её чёрные волосы были собраны в небрежный узел. Лицо — хрупкое, светлое, с тёмно-фиолетовыми глазами, в которых светилась ленивая, почти скучающая усмешка.

Она прошла несколько шагов и остановилась, скрестив руки на груди. Не как подданная, но как равная.

— Слышала? — спросил Тёмный лорд, не оборачиваясь.

— Весь тронный зал слышал, — её голос был низким, спокойным, с лёгкой хрипотцой. — Ваш шипящий тон сложно не заметить. В вас от стресса проявляется нечто змеиное.

Тёмный лорд медленно повернулся к ней. Его лицо никак не исказилось, но в глазах плескалась неприкрытая ярость.

— Он тратит моё время. Восс и ему подобные верят в ритуал. В устав. Они не понимают, что устав написан для них, а не для мира.

Ариадна кивнула, будто соглашаясь с очевидным.

— Ну, дети же. Им нужны правила игры, даже если игра идёт на смерть. Калеб Арден играть по правилам не собирается. Он не фанатик. Он — прагматик. Его не сломать болью — он её уже принял, как плату за вход.

— Твоё мнение я уже знаю. — Тёмный лорд отрезал. — Будешь заниматься?

— А у вас есть кто-то получше? — она подняла бровь. — Кроме как послать туда ещё десяток инквизиторов, чтобы они хором читали ему устав?

Уголок рта Тёмного лорда дёрнулся — не улыбка, а скорее оскал.

— Не задерживайся. Чем дольше он живёт, не дав нам ничего, тем сильнее становится символом. А символы опаснее армий.

— Поняла. Не героя из него делать. — Ариадна развернулась к выходу. — Полный доступ. Никаких свидетелей. И, чтобы Восс со своей бандой фанатиков не совал нос.

— Сделано.

Она уже шла к двери, когда его голос остановил её.

— Ариадна.

Она обернулась.

— Сломаешь?

На её губах расцвела ухмылка — уверенная, почти злая.

Её правая рука на мгновение легла на сердце — быстрый, едва уловимый жест, который он узнавал. Жест посвящённого. «Жизнь — за жизнь. Долг — за спасение». Это был их безмолвный ритуал, их личный контракт, который был крепче любых клятв.

— Я не ломаю людей. Я меняю их мнение. А если мнение не меняется… ну, имена я всё равно узнаю. Какая разница, как?

Затем она развернулась и пошла прочь — быстро, без оглядки. Он смотрел ей вслед, и его ярость, кипевшая минуту назад, уступила место холодному удовлетворению.

Некогда он вложил в неё всё, и теперь это вложение должно было окупиться.

Друзья! Если Вам понравилась книга, ставьте звёздочку, добавляйте в библиотеку!

Всем приятного чтения!

Книга входит в литмоб

Злодейки тоже любят

Глава 2. Подземелье. Визит первый

Сознание возвращалось неохотно, будто плыло сквозь густой, вязкий мрак.

Тело тут же напомнило о себе тупой, разлитой болью, что жила где-то между костями и кожей.

Калеб зажмурился, но темнота под веками не принесла облегчения. Только яркие точки, вспыхивающие в такт пульсации в висках. Он попытался пошевелить пальцами, и это простое движение отозвалось резкой, знакомой жгучестью в запястьях.

Цепи. Высоко.

Плечи онемели от долгого напряжения, мышцы горели огнём статичной позы.

Он был гол по пояс.

Холод камеры въелся в тело, стал его продолжением. По коже тянулись узоры синяков — синих, фиолетовых, жёлтых по краям. Свежие ссадины на рёбрах. Разбитая губа пульсировала, и он чувствовал во рту привкус меди и старой крови. Сглотнул — медленно, осторожно, будто это движение могло всё нарушить.

Собраться. Просто собраться. Ты не первый день в клетке.

Он открыл глаза.

Мир сложился из обрывков: прыгающий оранжевый свет факела в железном держателе, чёрные, пляшущие тени на сыром камне.

Глаза привыкали к полумраку, выхватывая детали: потёки чего-то тёмного на полу, ржавые кольца в стене, грубые звенья цепей.

И тогда он увидел её.

Мысль не сформировалась сразу. Мозг, затуманенный болью и усталостью, отказался обрабатывать информацию. Он моргнул, ожидая, что видение рассыплется.

Оно не рассыпалось.

Женщина стояла в трёх шагах от него, прислонившись плечом к выступающей каменной кладке. Она смотрела не на него, а куда-то в пространство между ними, будто разглядывала невидимую паутину. Её поза была непринуждённой, почти ленивой.

Его взгляд зацепился за неё, и мир уменьшился до этой единственной точки.

Она стояла там, где не должна была находиться. Где не могла находиться. Не призрак, а плоть и кровь, нарушающая законы этого места одним своим дыханием. Всё в ней было слишком: слишком живая среди камня, слишком тёплая в ледяном воздухе, слишком настоящая в этом кошмаре.

Тёмная ткань облегала её, как вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб, каждый намёк на линию бедра, талии, груди.

На ней не было брони. Высокие сапоги обрисовывали икры, короткий плащ мягко колыхался от едва уловимого движения. Чёрные волосы, собранные в небрежный узел, казалось, только что рассыпались с подушки. Несколько прядей касались щеки, и он с болезненной чёткостью представил, как они пахнут ветром, свободой, чем-то недостижимым.

Её лицо заставило его сердце замереть. Не хрупкостью своей, а напротив, своей силой. Этим тихим, гипнотическим жаром. Скулы, будто высеченные для того, чтобы по ним водили пальцами. Губы, полные и притягательные. Они хранили память о словах, которых он ещё не слышал, и о молчании, которое было громче криков. А глаза… Тёмно-фиолетовые, как самый глубокий час ночи, когда мир замирает. В них не было ничего от этого склепа. В них был вызов. Тихий, беззвучный, обращённый прямо к нему.

Боль отступила. Не исчезла, но отползла в дальний угол сознания, придавленная этим внезапным, всепоглощающим ударом по нервам. Сухость во рту сменилась не жаждой, а чем-то иным, острым и влажным. В животе сжалось, горячая тяжесть разлилась ниже, настырная, предательская, игнорирующая цепи, раны, реальность.

Даже сейчас, скованный и избитый, он захотел это видение так, как никого никогда не желал в своей жизни. Дико, иррационально, с той первобытной частью мозга, что не знает имён, званий или войн.

Захотел прикоснуться к этой пряди у её щеки. Захотел ощутить под пальцами ткань её корсета, узнать её плотность, почувствовать тепло тела под ней. Захотел, чтобы эти губы говорили что угодно, лишь бы этот голос звучал в сантиметре от его кожи.

Это было безумием. И он не мог заставить это прекратиться. Она вошла — и все его защитные рефлексы сдали позиции без боя.

Он не понял, испугался он или нет. Испуг требовал энергии, а её не было. Было лишь глухое, тяжёлое недоумение.

Она медленно перевела на него взгляд. Не сразу. Сперва посмотрела на его прикованные руки, скользнула взглядом по торсу, задержалась на синяках. Её тёмно-фиолетовыми очи были, как глубокая ночь перед грозой. В них не было ни жалости, ни злорадства. Она изучала его. Взгляд скользил по изгибам тела, по старым и новым ранениям.

Калеб замер. Тело сделало всё само, без его сознательного участия. Дыхание замедлилось и стало тише.

Она оттолкнулась от стены и сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Звука у её шагов почти не было — только лёгкий шорох подошв по камню. Она остановилась так близко, что он почувствовал изменение температуры воздуха. От неё исходило слабое, едва уловимое тепло, всё ещё нарушающее ледяное равновесие подземелья.

И запах. Тёплый, живой, невозможный здесь. Пахло хлебом — чуть подгоревшей корочкой, той, что ломается с хрустом, и мякишем, ещё парящим после печи. И дымом. Не едким, не горьким — тем, что остаётся на одежде, когда стоишь у открытого огня в осенний вечер. Запах дома. Запах того, чего у него не было годами. Он втянул воздух, и внутри, под рёбрами, что-то мучительно сжалось, узнавая.

Она молчала.

И это молчание делало с ним то, чего не смогли сделать дни боли. Оно проникало под кожу, оседало в позвоночнике, разгоняло кровь быстрее криков. Пальцы на руках онемели, но не от цепей — от желания сжать их в кулаки, рвануть вперёд, коснуться. Чего угодно. Хотя бы ткани на её плече.

Она подняла руку. Медленно, словно давая ему время отвести взгляд. Он не отвёл.

Пальцы легли ему на грудь ровно там, где кончалась тень от ребер. Тёплые. Живые. Он забыл, как это — когда тебя касаются не с намерением причинить боль. Он чувствовал, как под её подушечками напрягается кожа, как волоски встают дыбом, провожая её путь. Она дошла до синяка под грудью, задержалась на секунду, обвела его контур, и Калеб судорожно сглотнул.

Мышцы под этим касанием сокращались сами, без приказа, выписывая рельеф для её пальцев. Она не давила. Она просто вела, будто читала закрытыми глазами, и кожа запоминала траекторию, тянулась за движением.

Глава 3. Подземелье. Визит второй

Она не приходила три дня.

Калеб не считал. Сбился после первых суток, когда факел за окном камеры — единственный маркер времени — то ли гасили, то ли он сам выгорал быстрее обычного. Но тело считало. Кожа помнила температуру её пальцев, помнила давление подушечек на ключицу, помнила, как сокращались мышцы под её касанием. Организм — глупая, примитивная штука — ждал продолжения.

Разум напоминал: это было оружие.

Тело отвечало: плевать.

Он висел в цепях, как экспонат в музее чужих побед. Запястья стёрты до мяса, плечевые суставы давно перестали принадлежать ему и функционировали теперь по инерции — тупая, ноющая амплитуда, ограниченная длиной цепи.

Ни сесть, ни опереться о стену, ни даже согнуть колени, чтобы перераспределить вес. Конструкторы этого гостеприимного заведения явно имели инженерное образование и богатый опыт медленного разрушения человеческого тела.

Кормили? Поили? Да, через раз. Вода была холодной, с металлическим привкусом, её заливали в рот из железной кружки, когда он терял сознание или почти терял. Еда — какая-то жидкая баланда, которую приходилось глотать быстро, пока насильно не задрана голова, иначе захлёбывался. Унизительно. Эффективно.

Инквизиторы в первый день пытали его с энтузиазмом идиотов, которые учат устав, но не понимают его духа. На второй — с методичностью ремесленников. На третий — приходили всё реже, а когда приходили, смотрели не на него, а на дверь. Будто ждали.

Он тогда не понял, но зато понял потом.

Они ждали её.

Калеб знал о ней ровно то, что положено знать врагу о легенде.

Правая рука Тёмного лорда.

Женщина, чьё лицо знают по портретам в делах о гибели целых отрядов. Чьё имя не произносят вслух в лагерях сопротивления, а только шепчут, когда уверены, что она далеко.

Говорят, она не спит. Говорят, она не ест. Говорят, она вообще не человек — просто сила, обретшая форму и право подписывать приказы.

Врут.

Спит. Ест. Иногда даже улыбается — когда видит, как строй противника ломается до того, как она успевает коснуться земли мечом.

Её боятся больше, чем самого Тёмного. И это справедливо.

Потому что он далеко. На троне. В башне из чёрного камня, которую охраняют легионы, ритуалы и древние печати.

А она — повсюду.

В донесениях разведки её описывали по-разному: одни называли безжалостным тактиком, другие — личным палачом Тёмного лорда, третьи — его тенью, вышедшей из-под контроля и обретшей плоть. Сходились в одном: Ариадна Нокс не проигрывает.

Не «почти не проигрывает». Не «редко проигрывает». Не проигрывает. Вообще.

В бою, в допросе, в политической игре — ей не было равных. Поговаривали, что она не совсем человек, что в ней течёт кровь древнее, чем само понятие крови, что она пережила магов, которые пытались её уничтожить, и до сих пор носила их проклятия, как боевые награды.

Поговаривали многое.

Калеб не верил слухам. Слухи — это страх, переваренный и подаваемый, как факт. Он верил цифрам: сколько крепостей пало под её командованием, сколько отрядов сопротивления перестало существовать после её появления на поле боя. Цифры были красноречивее легенд.

Три дня назад он увидел легенду вживую.

Она не вошла, не вломилась, не материализовалась из сгустка тьмы, как того требовал бы жанр. Просто оказалась в его камере, прислонившись плечом к каменной кладке, и вид у неё был такой, будто она зашла на огонёк, но никого не застала.

И сейчас легенда не шла у него из головы.

Потому что легенда пахла хлебом и тёплым дымом. Потому что легенда смотрела на него не как на врага, а как на диковинку, которую не понимала, в какую коллекцию определить. Потому что легенда почти поцеловала его, а потом рассмеялась и назвала жалким.

И теперь он ждал её снова.

Не надежду ждал. Не спасение. Не милость.

Он ждал продолжения. Любого.

Идиот.

Дверь открылась без предупреждения. Лязгнула.

Звук был таким, как и десятки раз до того. Но в этот раз он ударил по нервам острее. Калеб поднял голову — медленно, чтобы не выдать, как сильно заколотилось его сердце.

Она вошла.

Всё та же плавная походка, то же ощущение, что даже в каменном мешке она танцует. Чёрные волосы собраны в небрежный узел, несколько прядей выбились, касаясь щеки. Одежда тёмная, без намёка на броню — только узкий кинжал на бедре, почти незаметный. Лицо спокойное, даже скучающее.

Она остановилась в центре камеры, метрах в трёх от него. Скрестила руки на груди, оглядела его с ног до головы. Медленно. Изучающе.

— Жив, — констатировала она. — А мне докладывали, что ты почти готов к транспортировке. Инквизиторы любят преувеличивать. Наверное, думают, что так их работа выглядит внушительнее.

Голос ровный, низкий, с лёгкой хрипотцой. Ни намёка на то, что было в прошлый раз. Ни тепла, ни интереса.

— Молчишь, — сказала она. — Правильно. Зачем тратить силы? Они тебе понадобятся.

Она шагнула ближе. Один шаг. Второй. Остановилась у самой границы, куда доставали цепи, если бы он мог двигаться. Но он не мог — только слегка повернуть голову.

Её рука легла на цепь, идущую от его правого запястья к кольцу в стене. Пальцы сжались, и Калеб почувствовал, как по металлу пробежала вибрация — тонкая, едва уловимая, но от неё волосы на затылке встали дыбом.

— Инквизиторы жалуются, что ты не реагируешь на боль, — продолжила она. Голос всё такой же, ровный, низкий, с лёгкой хрипотцой. — Я решила проверить, правда ли это. Хм-м. Ты ведь не маг, Арден, — сказала она задумчиво. — Это хорошо. С магами сложнее: они чувствуют магию, пытаются блокировать. А ты просто будешь терпеть.

Вибрация усилилась. Теперь он чувствовал её не только в цепи — она проникала в кости, в суставы, заставляя мышцы сокращаться в неудобном, чужом ритме. Калеб стиснул зубы, готовясь к боли. Но боль не пришла — пришло тепло. Странное, ползущее от запястий вверх по рукам. Сначала приятное, почти расслабляющее, а потом... Потом оно стало жечь.

Глава 4. Третий визит

Она пришла снова. Без стука, без предупреждения — просто оказалась в камере, когда факел догорал и тени метались по стенам, как раненые птицы.

Калеб не поднял головы. Силы кончились ещё вчера — или позавчера? — он сбился со счёта. Цепи въелись в запястья, плечи выворачивало тупой, привычной болью, которая стала фоном, тишиной его тела. Веки опухли, во рту пересохло так, что язык шуршал по нёбу наждаком.

Она остановилась в двух шагах. Он видел только её сапоги — чёрная кожа, высокие голенища, ни пылинки.

— Смотришь в пол, — её голос был ровным, без насмешки. — Устал? Или сдаёшься?

Он сглотнул. Горло не слушалось.

— Воды… — прохрипел он.

Пауза затянулась. Калеб уже решил, что она просто проигнорирует, но вдруг услышал лязг — она отстегнула флягу от пояса. Движения были резкими, почти злыми. Подошла вплотную, и холодное горлышко ткнулось ему в губы.

Он пил жадно, давясь, чувствуя, как вода растекается по груди. Краем глаза заметил, что её пальцы, сжимающие флягу, побелели от напряжения — будто она с трудом удерживала себя от того, чтобы не отдёрнуть руку.

Когда фляга опустела, она убрала её, не сказав ни слова. Но на мгновение задержалась, глядя на мокрый след, оставшийся у него на груди. Взгляд был странным... каким-то потерянным.

Она моргнула, и лицо снова стало непроницаемым.

— Спасибо, — выдохнул он.

— Не за что. — Голос прозвучал на октаву ниже, чем обычно, с хрипотцой, которой он раньше не слышал. — Ты всё ещё нужен мне живым.

Она отвернулась резко, будто спохватившись. Калеб моргнул, прогоняя муть. В глазах двоилось, цепи мерно покачивались от его прерывистого дыхания. Показалось? Должно быть, показалось.

Калеб с трудом чуть приподнял голову. Перед глазами плыло, но он разглядел её лицо — спокойное, холодное, с тёмно-фиолетовыми глазами, в которых сейчас не было ничего, кроме усталого внимания.

— Зачем ты… — голос сорвался, пришлось сглотнуть и начать заново. — Зачем ты пришла?

Она чуть склонила голову. В полумраке её глаза казались чёрными, бездонными.

— Наблюдаю.

— За чем? — он с трудом разлепил губы. Каждое слово давалось с хрипом, с болью в пересохшем горле.

— За тобой. — Она сделала шаг ближе, и он непроизвольно напрягся, ожидая новой боли. Но она просто смотрела. — Ты не похож на других. Не ломаешься. Не просишь. Даже когда больно — молчишь. Это… интересно.

Калеб попытался усмехнуться — вышла кривая гримаса.

— Интересно... Как насекомое под стеклом.

— Как редкий экземпляр, — поправила она. Без улыбки.

Он закрыл глаза. Голова кружилась, мысли путались. Ему хотелось сказать что-то ещё, но сил почти не осталось. И всё же он снова открыл рот.

— Ты говоришь о порядке, — начал он, с трудом подбирая слова. — О том, что жертвы неизбежны. Что мир держится на силе. Я слышал это сотни раз. От твоего Лорда, от инквизиторов, от тех, кто сжёг мою деревню, когда мне было десять.

Она молчала.

— Но скажи, — он открыл глаза и посмотрел на неё в упор, — ты сама видела, что происходит на улицах? Не в донесениях, не в отчётах. Как людей забирают за то, что они не сдали соседа? Как детей учат доносить на родителей, потому что «порядок важнее»?

Её лицо не изменилось, но что-то дрогнуло в углах губ — едва заметно.

— Это война, — ответила она ровно. — Война требует чистки.

— Это не чистка. Это страх. — Голос Калеба окреп, хотя каждое слово давалось с трудом. — Вы построили мир, где люди боятся дышать лишний раз. Где матери шепчут детям: «Не говори правду, даже если спросят». Ты называешь это порядком? Я называю это порабощением.

Она смотрела на него долго, очень долго. В полумраке её глаза казались чёрными, бездонными.

— Ты думаешь, я не знаю? — спросила она тихо.

Калеб замер.

— Я знаю, что на улицах грязь, — продолжила она всё так же тихо. — Знаю, что люди страдают. Но страдание — не высшая ценность. Высшая ценность — чтобы мир не рухнул в хаос, из которого нет возврата.

Она замолчала, глядя куда-то сквозь него. В полумраке камеры её лицо казалось неожиданно молодым, почти беззащитным.

— Ты видел, что было до? — спросила она. Не с вызовом, а странно — будто проверяла, знает ли он то же, что и она. — Когда магия жгла города, а демоны ходили по земле?

Калеб молчал. Он читал хроники, но понимал: она говорит не о книгах.

— Я видела, — выдохнула она. И голос дрогнул — чуть-чуть, на грани слышимости. — Мне было... немного. Но я помню. Небо было красным не на закате, а всегда. Крики по ночам. И запах гари, который не выветривался, даже когда шёл дождь. Люди ели... — она оборвала себя, сжала челюсть.

Калеб смотрел на неё, забыв о боли в запястьях. Она не просто цитировала доктрину. Она помнила.

— Тёмный Лорд остановил это, — продолжила она жёстче. — Он собрал мир из кусков, которые ещё можно было склеить. Да, ценой. Да, кровью. Но когда тебе семь, и кто-то протягивает руку — не для того, чтобы ударить, а чтобы вытащить из пепла... — она резко вдохнула.

Глава 5. Сумбур

Возвращение было вязким.

Калеб плыл сквозь темноту, цепляясь за обрывки ощущений, которые приходили не вместе, а по одному, и каждый следующий противоречил предыдущему.

Первым пришло тепло.

Интенсивное, тяжёлое, оно лежало где-то под грудиной, расползалось по животу, спускалось ниже. Чужое. Не его. Он не знал, откуда оно взялось, но знал, что раньше его не было. Раньше внутри был только холод и боль.

Потом он осознал поверхность под спиной. Твёрдая. Холодная.

Камень.

Это было правильно. Камень — это камера, это подземелье, это его мир последних дней. Но следом пришло ощущение, которое правильным не было: он лежал.

Не висел.

Не стоял с запрокинутыми руками.

Лежал. Позвоночник — прямой, расслабленный, вдавленный в камень всей длиной. Руки покоились вдоль тела. Пальцы не были сжаты в кулаки, не скрючены судорогой, а просто лежали, раскрытые, беззащитные.

Калеб попытался пошевелить ими. Просто проверить.

Они шевельнулись. Легко. Без сопротивления.

Он не понял, испугался он или нет. Испуг требовал энергии, а энергии не было. Было только глухое, тяжелое недоумение, которое росло в груди вместе с тем чужим теплом.

«Почему я лежу?»

Он не задавал этот вопрос. Он просто лежал и ждал, когда картинка сложится в то, во что можно верить.

Дыхание само углубилось, и вместе с ним в лёгкие влилось что-то, от чего заныло под рёбрами. Томно. Так ноет пустота, когда её что-то начинает заполнять.

А потом до него дошло: он не один.

Калеб почувствовал это. Там, где секунду назад был только холод, вдруг образовалось движение. Тонкое, почти незаметное, но живое. Воздух тек иначе, обтекал невидимое препятствие, и это препятствие находилось рядом.

Справа.

Слишком близко.

Сознание дёрнулось, пытаясь включить режим выживания: чужой — опасность — приготовиться. Но тело не слушалось. Оно лежало расслабленное, тяжёлое, наполненное тем странным теплом, которое уже было внутри, и отказывалось напрягаться.

Калеб заставил себя вспомнить, кто он. Где он.

Пленник. Враг. Подземелье.

Каждый визит сюда заканчивался болью. Каждое присутствие пахло железом и кровью. Каждое касание — пыткой.

Он должен был бояться.

Он не боялся.

И этот разрыв между должен и есть в его ранимом сознании сейчас был страшнее любого рева. Потому что, если тело перестало защищаться — значит, оно уже сдалось. Или признало в этом присутствии что-то, для чего защита не нужна.

Присутствие в свою очередь тоже дышало.

Ровно. Глубоко. Оно не пряталось, не нападало, просто было, и от этого бытия воздух вокруг становился плотнее, теплее, словно кто-то раздвинул границы холода и пустил Калеба внутрь.

Он не открывал глаз.

Если посмотреть — окажется, что там никого. Что это бред, галлюцинация, последний подарок измученного мозга перед очередной пыткой.

Он не хотел проверять.

Пусть лучше будет бред. Пусть лучше будет сон. В этом сне тепло было настоящим, а дыхание — живым.

И когда пальцы легли ему на плечо, он не дёрнулся. Потому что это касание тело ждало так долго, что забыло, как на него отвечать.

Пальцы легли на кожу там, где кончалась ключица и начинались мышцы. Тёплые. Сухие. Они не давили, не гладили — просто лежали, будто проверяли, есть ли под ними пульс, бьётся ли ещё жизнь в этом теле, брошенном на холодный камень.

Калеб не дёрнулся.

Тело отозвалось само. Мышцы под пальцами дрогнули, расслабляясь в том месте, где касание легло. Кожа нагрелась мгновенно, жадно впитывая тепло, которого была лишена слишком долго.

Пальцы двинулись дальше.

Медленно. Не спрашивая.

Они прошли по плечу вниз, к локтю, очерчивая кость, прощупывая сухожилия, будто запоминая, как это тело устроено. Не больно. Не ласково. Изучающе. Словно проверяя, нет ли скрытых трещин.

Калеб лежал не двигаясь.

Дыхание само сбилось с того ровного ритма, который поймал было, и стало чаще. Он не мог это контролировать. Тело отвечало на касание быстрее, чем разум успевал решить, надо ли отвечать.

Пальцы дошли до запястья.

Остановились.

Там, где под кожей бился пульс, ускорившийся, неровный, выдающий всё, что Калеб пытался не показывать.

И тогда она заговорила.

— Тише.

Голос был низким. Спокойным. Без насмешки, без угрозы, без того холода, который он слышал в прошлые разы.

— Я здесь.

Калеб не открыл глаза. Он не знал, сможет ли. Веки были тяжёлыми, налитыми свинцом, но дело было не в этом. Если открыть — всё кончится. Он знал это так же отчётливо, как знал, что камень под спиной — настоящий.

Глава 6. Решение «дать сбежать»

Он пришёл в себя от того, что не мог вдохнуть.

Лёгкие забыли, как это делается. Лежали в груди мёртвым грузом и отказывались расширяться. Калеб моргнул — веки двигались будто сквозь смолу — и понял, что по-прежнему висит.

Цепи.

Запястья.

Знакомый угол наклона.

Всё на месте.

Он опустил взгляд вниз и увидел свои ноги. Они были. Он даже мог ими пошевелить, кажется. Но ощущения не шли. Ноги висели отдельно от тела, чужие, деревянные, набитые ватой.

«Если цепи отпустить — упаду».

Мысль пришла откуда-то со стороны и утонула в шуме. В ушах стоял ровный гул, как после близкого взрыва, когда закладывает перепонки и мир становится ватным.

Калеб моргнул ещё раз.

Факел горел. Значит, ночь. Или день. Или просто его не гасили. Он перестал понимать время где-то между вторым и третьим визитом той, чьё имя старался не произносить даже в мыслях.

Пальцы не слушались.

Он посмотрел на правую руку. Кисть была синюшной, распухшей, металл въелся в мясо так глубоко, что казался частью тела. Калеб попытался сжать кулак — пальцы дёрнулись, но не сомкнулись. Они просто не чувствовали команды.

«Сегодня они закончат».

Он не испугался. Для страха нужно было верить, что есть, что защищать. А внутри уже ничего не осталось. Только пустота и это тупое, монотонное гудение в голове.

Дверь лязгнула.

Калеб не поднял головы. Сил не было. Он смотрел в пол, на пятна, оставленные теми, кто был здесь до него, и ждал.

Тяжёлые шаги. Несколько пар. Армированная подошва, которой учат топать синхронно, чтобы давить волю ещё до того, как начнёшь говорить.

Инквизиторы.

Они вошли без слов. Привычно встали полукругом, отрезая путь к двери, хотя какой путь — он висел.

Их было трое. Он их помнил. Почти. Двое знакомых, один новый. Калеб различал их по голосам и по тому, как они распределяли нагрузку во время пыток: один держит, второй режет, третий смотрит, чтобы не перестараться раньше времени.

Потом шаги сменились.

Другие.

Лёгкие, почти бесшумные.

Их обладателя не учили давить весом. Учили появляться тогда, когда на тебя уже никто не смотрит.

Калеб поднял голову.

Она вошла.

Всё та же. Чёрный корсаж, высокий разрез на бедре, короткий плащ, который не скрывал, а подчёркивал линии. Волосы собраны в узел, но небрежно — несколько прядей выбились, касались щеки. На поясе кинжал. Только один, но ей больше и не нужно.

Она не смотрела на него.

Просто прошла к стене, прислонилась плечом к камню, скрестила руки на груди и замерла.

Лицо спокойное, даже скучающее. Глаза полуприкрыты. Она здесь, но она не с ними. Она наблюдает и оценивает. Ждёт, когда можно будет уйти и написать отчёт.

Калеб смотрел на неё.

Он не мог не смотреть.

Тело, которое сейчас жило только болью, вдруг нашло другой якорь. Она была единственным стабильным объектом в камере, где всё плыло и проваливалось. Стены дрожали? Нет. Это у него в глазах темнело. А она стояла чётко. Резко. Как вырезанная.

«Идиот».

Мысль пришла и ушла. Он не мог заставить себя отвернуться. Глаза сами находили её силуэт, цеплялись за тёмную ткань, за линию бедра, за пальцы, лениво постукивающие по локтю.

Она не смотрела в ответ.

— Начинайте, — сказала она. Голос ровный, без интонаций. Будто распорядилась подать чай.

Инквизиторы двинулись.

Старший — тот, с грубым лицом и шрамом через бровь — подошёл к стене, где крепились цепи. Проверил скобы. Дёрнул. Железо лязгнуло, Калеб качнулся и плечи отозвались привычной вспышкой боли.

— Чисто, — сказал старший. — Держит.

— Я вижу, — ответила она с места. Тон давал понять, что это замечание было лишним.

Второй инквизитор достал из сумки на поясе небольшой жезл. Чёрный, с тусклыми вкраплениями. Калеб видел такие раньше — магические фокусаторы, усилители. Артефакты, которые превращают обычную боль в нечто, что выходит за пределы человеческого восприятия.

— Протокол третий, — сказал старший. — Усиление болевого фона. Контроль сознания на грани провала.

Она не ответила. Просто кивнула, даже не поворачивая головы.

Жезл активировали.

Калеб не увидел вспышки. Он её почувствовал. Магия вошла в тело через сами кости. Она поднялась от ступней вверх, выжигая нервные окончания, сворачивая мышцы в узлы, добираясь до позвоночника, где разлилась горячей, пульсирующей жижей.

Он не закричал.

Звук, который вырвался из горла, не был криком. Скорее хрип, сдавленный, мокрый, с примесью чего-то, похожего на всхлип. Тело выгнулось само, без его участия. Пальцы скрючились, ноги дёрнулись, и в этот момент он понял, что они всё-таки чувствуют. Чувствуют так, что лучше бы не чувствовали.

Глава 7. Побег Часть 1

Пришла пора, наконец, выложить визуал, как я считаю) Впрочем, на обложке герои изображены и думаю, что представление уже у всех было. Но это большо спойлеры...

7. Часть 2

Первый шаг дался тяжело, тело не слушалось, мышцы сводило, каждое движение отдавалось в ребрах тупой болью, норовившей сбить дыхание, но внутри, там, где пульсировала метка, было тепло, ровно и спокойно, не толкающее и не ведущее, просто держащее на плаву, не дающее утонуть в слабости.

Коридоры были пусты, и Калеб крался вдоль стен, прижимаясь к камню, стараясь ступать бесшумно, сверяясь с картой, что лежала под рубахой, но которую он уже запомнил наизусть — каждый поворот, каждую отметку, каждый крестик, помечающий старые ходы.

Смена караула, думал он, ночная тишина, обычная расслабленность гарнизона, уверенного в неприступности своих подземелий, — он не знал, что именно сейчас происходит, но просто шел вперед, потому что другого выбора у него не было.

За первым поворотом никого не оказалось, за вторым послышались голоса, и Калеб замер, вжавшись в стену, прислушиваясь к звукам, доносившимся из-за угла, — приглушенным, ленивым, с отчетливыми нотками скуки, с бытовыми разговорами о смене и о том, что скоро рассвет и можно будет наконец свалит в казарму.

Он выглянул осторожно и увидел двоих стражников, обычных, не инквизиторов и не магов, простых солдат в черных куртках с алебардами, прислоненными к стене, — один сидел на скамье, второй стоял, опираясь плечом о камень, и оба выглядели совершенно расслабленными, не ждущими никакой угрозы.

Тело Калеба не было готово к бою, он знал это лучше, чем кто-либо, потому что мышцы дрожали от перенапряжения, в голове шумело, ребра ныли при каждом вдохе, и против двоих здоровых мужиков у него не было ни единого шанса в честной схватке.

Но честных схваток не бывает, когда на кону стоит жизнь.

Он ждал, прижавшись к стене, и секунды тянулись резиновые, липкие, каждая отдавалась пульсом в висках, пока стражник на скамье не зевнул, потянулся и что-то неразборчиво буркнул напарнику, а тот хохотнул, повернулся и подошел к светильнику, чтобы поправить фитиль, оказавшись спиной к Калебу.

Момент наступил.

Калеб шагнул вперед, нанося удар ребром ладони в шею первому — не красивый и не тренированный, но такой, на который хватило сил, и стражник охнул, начал валиться, но Калеб уже сместился, ловя равновесие и уходя в сторону, к тому, который сидел на скамье.

Второй дернулся, рот его открылся для крика, но тут же закрылся, потому что локоть Калеба впечатался ему в горло, мягко, но с отчетливым хрустом, от которого внутри все перевернулось, и стражник захрипел, заваливаясь, пальцы его заскребли по камню, пытаясь ухватиться за воздух.

Калеб добил его без злости и без мысли, просто удар, контроль, тишина, и когда первый уже не двигался, а второй дернулся в последний раз и затих, он стоял над ними, тяжело дыша, чувствуя, как руки дрожат мелкой, противной дрожью, а в ушах шумит так, что собственное дыхание слышно с трудом.

Никто не прибежал на шум, никто не закричал, и тишина оставалась такой же плотной, как и раньше, только теперь в ней добавился запах крови.

Калеб облизал пересохшие губы, чувствуя, как во рту горчит и язык шуршит по небу, а метка на запястье продолжает пульсировать ровно, напоминая, что он все еще жив.

Он наклонился, стащил с одного из стражников куртку — черную, форменную, с гербом Чёрной Стражи на груди, изображавшим железный кулак, сжимающий молнию, — потом плащ, ремень с ножнами, и одевался быстро, почти не чувствуя боли, хотя каждое движение должно было отзываться в ребрах новой вспышкой. Куртка села мешковато, но это было неважно, важно было не выделяться, слиться с темнотой и формой.

Меч он взял тоже — тяжелый, казенный, без малейшего изящества, чужой и неподъемный в ослабевших руках, но без оружия Калеб чувствовал себя голым и беззащитным, поэтому он сжал рукоять покрепче и пошел дальше, предварительно оттащив тела в нишу, — маскировка отсутствовала, но времени на лучшее у него не было.

Карта вела вниз, в старые технические ходы, узкие и пыльные, с облупившейся штукатуркой на стенах, где когда-то давно ходили слуги, таскали припасы и чистили отхожие места, пока не построили новые коридоры, удобнее и шире, а эти не забросили окончательно, но перестали использовать.

Калеб шел по ним, спускаясь все глубже, и камень сменялся кирпичом, а кирпич — грубым, необработанным бутом, воздух становился спертым, тяжелым, пропахшим плесенью и мокрой псиой, но метка не давала остановиться, горела под кожей ровным, спокойным огнем, и каждый раз, когда ноги начинали подкашиваться, этот огонь разгорался ярче, заставляя двигаться дальше.

Он не думал о том, откуда берутся силы, не думал о ней, не позволял себе даже приближаться к этим мыслям, потому что думать можно было только об одном — о выходе.

Последняя дверь нашлась там, где и обещала карта, — тяжелая, окованная ржавым железом, с засовом, который Калеб сдвигал с третьей попытки, потому что пальцы соскальзывали, не хватало сил, но он справился, и дверь открылась, впуская холодный ночной воздух, ударивший в лицо, выбивший слезу, заставивший вдохнуть глубоко и жадно, до боли в ребрах.

Снаружи было темно, той непроглядной теменью предрассветного часа, когда небо уже не черное, но еще не серое, а звезды побледнели и вот-вот погаснут, и Калеб вышел, увязая ногами в чем-то мягком — прошлогодней листве, перемешанной с грязью, — и огляделся.

Двор, справа конюшня, он помнил по карте, слева казармы, впереди стена с воротами, и он пошел к конюшне уверенно, как человек, имеющий полное право здесь находиться, потому что черная куртка делала его своим, пока никто не присматривался к лицу.

Глава 8. Поиск правды

Рог умолк уже несколько часов назад, но эхо его, казалось, въелось в каменные стены Чёрного Трона.

Или это просто в ушах всё ещё звенело?

Ариадна не могла разобрать. Она стояла у окна в длинной галерее, глядя, как серый рассвет облизывает зубцы крепостных стен, и ждала, когда её позовут.

Ждать пришлось недолго.

Гонец появился бесшумно — мальчишка в чёрном, с гербом Железного Ока на груди, который даже дышать боялся в её присутствии. Поклонился так низко, что лоб едва не коснулся колен.

— Миледи, Лорд требует вас в тронном зале.

— Требует? — переспросила она, не оборачиваясь. — Пусть его светлость не беспокоится, я помню, что приказы не обсуждают. Иду.

Она повернулась к нему, и гонец синхронно сделал шаг назад. Нервный. Все они сейчас нервные. Побег из подземелий, который по идее не должен был случиться, выбил из колеи даже тех, кто к пленникам не имел никакого отношения. Люди чувствовали запах крови ещё до того, как её проливали.

— Иди, — бросила она.

Мальчишка исчез.

Ариадна не торопилась. Она прошла через галерею медленно, касаясь пальцами холодного камня подоконников, и намеренно выбрала самый длинный путь к тронному залу и не потому, что боялась, а потому, что не собиралась никому демонстрировать спешку. Спешат те, кто виноват или напуган. Она не была ни тем, ни другим.

По крайней мере, так считали все, кто её видел.

Коридоры Чёрного Трона полнились приглушённым гулом голосов, которого обычно не было в этот час. Обычно крепость спала после ночной смены, просыпалась к полудню, и тишина держалась до обеда. Сейчас же в каждом переходе топтались группки офицеров, шептались инквизиторы, мелькали слуги, которые не знали, куда себя деть, и потому делали вид, что очень заняты.

Когда она проходила мимо, они замолкали. Отводили глаза. Кто-то кланялся, кто-то просто замирал, надеясь стать невидимым. Никто не смотрел на неё с подозрением.

Мысль о том, что правая рука Тёмного Лорда могла помочь пленнику, не укладывалась в головах этих людей. Её невиновность была столь же непреложной, как мысль о том, что завтра солнце взойдёт на Западе. Это было за пределами их картины мира. И Ариадна знала это. Потому и шла медленно.

В тронном зале было холодно и ощущалась атмосфера трепета.

Страх здесь был не тем, что бросается в глаза — он не пах, не заставлял дрожать колени и лязгать зубами. Он был гораздо тоньше, гораздо приличнее. Страх в этом зале выглядел, как идеально прямая спина, как застывшее лицо, как взгляд, устремлённый в одну точку и не смеющий отклониться.

Вдоль стен выстроились офицеры Чёрной Стражи. В центре, на коленях, замерли двое — те, что дежурили в лазарете в ночь побега. Рядом с ними, чуть поодаль, стояли инквизиторы, которые отвечали за охрану подземелий. Все в чёрном. Все с одинаковыми лицами — ничего не выражающими, но при этом говорящими абсолютно всё.

Ариадна заняла своё место — справа от трона, чуть ниже, но достаточно близко, чтобы любой, кто смотрел на Лорда, видел и её. Она скрестила руки на груди, прислонилась плечом к колонне и приготовилась наблюдать.

Тёмный Лорд на троне не двигался.

Он вообще почти не двигался, когда был в этом зале. Сидел, чуть откинувшись, положив руки на подлокотники, и медленно обводил взглядом присутствующих. Не задерживался ни на ком дольше, чем на секунду, но каждый, кого касался этот взгляд, чувствовал, что его увидели, оценили и нашли недостаточным.

— Кто отвечал за пленника после перевода в лазарет?

Голос был тихим. Таким тихим, что в огромном зале его едва различали. Но это не имело значения. Тихий голос Тёмного Лорда слышали лучше любого крика.

Один из офицеров шагнул вперёд. Мужчина лет сорока, с сединой в волосах и шрамом на скуле. Ариадна знала его — командор Морн, из военной ветви, не из инквизиции. Один из тех, кто делал свою работу честно, насколько это вообще было возможно.

— Я, мой лорд.

— Говори.

Командор начал доклад ровно, без эмоций. Перечислил время, людей, протоколы. Сказал, что смена была стандартной, что пленник находился под действием снотворного, что охрана была выставлена согласно уставу, что побег обнаружили через сорок минут после того, как он случился, потому что караульный на нижнем ярусе не вышел на связь.

Ариадна слушала, и в ней росло раздражение.

Она не считала, что командор говорил что-то не то. Но всё, что он говорил, было никчёмной формальностью. Смена, устав, протоколы. Люди, которые должны были отчитаться по бумажке, вместо того чтобы заметить, что трещина в системе назрела давно.

Она заметила.

Не сегодня. Не вчера. Месяц назад, когда впервые обошла старые ходы нижнего уровня и поняла, что их никто не проверяет. Две недели назад, когда смена караула в лазарете сместилась на час позже, потому что новый командор решил, что ночные дежурства можно сократить. Неделю назад, когда она приказала убрать лишнюю охрану с восточной лестницы, потому что та мешала ей проходить к тайному выходу.

Она не думала об этом сейчас. Сейчас она смотрела на командора, кивала в нужных местах, и лицо её не выражало ничего, кроме скуки. Потому что если бы она позволила себе хотя бы на секунду расслабить контроль — если бы уголок рта дрогнул, если бы взгляд стал чуть более внимательным — кто-нибудь из этих идиотов мог бы заметить.

Глава 8 Часть 2

Лагерь сопротивления прятался в низине между двух холмов, где старый лес подступал к самым палаткам и даже в полдень тут царил полумрак. Калеб лежал на койке в палатке целительницы уже четвёртый день, и это начало его бесить.

— Если ты снова встанешь, — сказала Мэри, даже не оборачиваясь, — я привяжу тебя к койке. И поверь, узлы я знаю такие, что твои магические штучки не помогут.

— У меня нет магических штучек, — ответил Калеб, глядя в брезентовый потолок.

— Тем хуже. Тогда я просто использую обычную верёвку. Она дешевле и надёжнее.

Мэри была женщиной лет пятидесяти, с седыми прядями в тёмных волосах и руками, которые знали больше о человеческом теле, чем все маги Трона вместе взятые. Она не состояла в совете сопротивления, не носила оружия и не участвовала в битвах. Она просто лечила тех, кого приносили, и ругалась на них с таким мастерством, что даже бывалые солдаты начинали оправдываться.

— Я не собираюсь вставать, — соврал Калеб.

— Ты собрался это сделать три минуты назад. Я видела, как ты напряг мышцы пресса. У тебя треснуты два ребра, Арден. Два. Не одно, не три, а два. Этого достаточно, чтобы не дышать полной грудью, но ты, видимо, решил, что правила анатомии на тебя не распространяются.

Она подошла к его койке, сунула ему в руки кружку с отваром, от которого несло за версту.

— Пей.

— Что это?

— Яд. Сдохнешь быстрее, чем от собственной глупости.

Он закатил глаза, но выпил. Мэри забрала кружку, поправила повязку на его груди, не спрашивая разрешения, и, удовлетворённо хмыкнув, отошла к столу.

— Ты не ищешь лекарства, — сказала она, не оборачиваясь.

— Нет.

— Тогда что ты ищешь?

Калеб не ответил. Мэри не настаивала. Она вообще была немногословна, когда не ругалась, и умела задавать вопросы, на которые не ждала ответов.

Он лежал и смотрел на свою правую руку. Запястье было забинтовано — Мэри наложила повязку на ссадины от цепей, даже не спросив, что за странный тёмный узор проступил под кожей. Может, не заметила. Может, не придала значения. А может, просто решила, что это не её дело.

Метка почти не ощущалась. Только иногда, когда он закрывал глаза и позволял себе расслабиться, под кожей начинало пульсировать что-то тёплое и ровное. Тогда он открывал глаза и смотрел в потолок, пока пульс не выравнивался.

Это не было больно. Это было… странно. И это мешало ему убедить себя, что всё случившееся — просто удача, халатность стражи, везение, на которое не стоит рассчитывать во второй раз.

Он не хотел думать о ней. Ни единой минуты не хотел на неё тратить. Но… думал.

На пятый день он встал, несмотря на угрозы Мэри, и перебрался в свою палатку. Ребра ныли, когда он двигался слишком резко, но он научился двигаться плавно, экономно, не тратя лишних сил.

Стопка книг, которую он велел принести ещё в первый день, лежала у входа. Её никто не тронул — в лагере сопротивления было не до чтения, когда каждый день приносил новые сводки с фронта, новые потери, новые споры о том, как дальше воевать.

Калеб начал с хроник. Толстые фолианты в кожаных переплётах, которые хранились в обозе библиотекаря, сошедшего с ума лет десять назад и теперь таскавшего свою коллекцию от лагеря к лагерю, потому что никому не было дела до старых книг, когда на кону стояла жизнь твоя и твоего народа.

— Ты серьёзно? — спросил Лиор Вой, тактик сопротивления, заглянув в палатку на второй день его чтения. — Парень сбежал из подземелий Чёрного Трона, а ты читаешь сказки?

— Это не сказки, — ответил Калеб, не поднимая головы. — Это хроники магических союзов.

— Ещё лучше. — Лиор присел на ящик у входа, достал трубку, но раскуривать не стал — Мэри запретила дым в лагере после того, как один из раненых начал задыхаться. — Ты ищешь способ убить Тёмного Лорда? Древнее заклятие? Секретное оружие?

— Нет.

— Тогда что?

Калеб поднял глаза.

— Я ищу способ понять.

— Понять что? — Лиор нахмурился. — Как работает его магия? Где у него уязвимые места?

— Нет.

Он не объяснил дальше. Лиор смотрел на него долго, потом покачал головой, сунул трубку в карман и ушёл. С тех пор он больше не заходил.

Книги были старыми. Уж точно не теми, что хранились в библиотеках Чёрного Трона, где каждое слово выверено, каждый факт проверен и одобрен. Хотя, кто его знает…

Но эти были с помарками, с заметками на полях, с пятнами, оставленными неизвестно чем, с запахом пыли и времени, которое они пережили.

Калеб читал всё, что попадалось под руку. О магических связях. О ритуалах крови. О проклятиях, которые связывают двух носителей навсегда. О метках, которые оставляют маги на своих учениках, чтобы контролировать их.

Ничего не подходило.

Метка на его запястье не жгла, не причиняла боли, не подчиняла его волю. Она просто была. И она реагировала на неё.