Запретная терапия

Глава 1

Реабилитационный центр всегда приветствовал меня одинаково: запахом дешевого кофе и стерильной пустотой, напоминающей школьные коридоры после ремонта. По привычке я пришла заранее. Эта маленькая особенность давала мне передышку от непрерывного социального взаимодействия. Я не сторонилась людей, но находила странное утешение в безмолвной компании пустого помещения.

Хантер уже ждала меня в комнате для групповых занятий. Она была воплощением стильной небрежности – каштановые волосы, собранные в неаккуратный пучок, из которого выбивались непослушные пряди, очки в тонкой оправе, сползающие на кончик тонкого носа, и вечная чашка кофе в руках. Ее темно-синий свитер с длинными рукавами, скрывавшими татуировки, был ее профессиональной броней. Я всегда думала, что она выглядит слишком молодо для своих тридцати пяти.

— Сегодня у нас новенькие, — сказала она, не отрываясь от папок. Ее пальцы с короткими неокрашенными ногтями быстро перелистывали страницы. — Будь внимательна. Некоторые не в восторге от формата.

Я усмехнулась. Некоторые — это почти все. Люди редко приходили в группу с желанием меняться. Большинство оказывались здесь по решению суда или по настоянию семьи — так или иначе, против воли.

— Справлюсь, — пообещала я, раскладывая анкеты по пластиковым стульям, выстроенным в идеальный круг.

Тишину комнаты нарушил звук открывающейся двери. Я не сразу подняла глаза — сначала прислушалась к шагам. Они были необычными: спокойными, тяжелыми, но не неуверенными. Так не ходят люди, которых привели против воли. Так ходят те, кто привык занимать пространство.

Когда я наконец подняла взгляд, мое сердце пропустило удар.

Он стоял в дверном проеме — высокий, в черной куртке, небрежно расстегнутой, обнажающей серую футболку. Его темные волосы были влажными, будто он только что вышел из душа или попал под дождь. Но именно глаза приковали мое внимание — серые, почти стальные, они смотрели с такой ясностью и прямотой, что я почувствовала необъяснимый холод под ложечкой.

Легкая щетина подчеркивала линию его челюсти, делая лицо еще более выразительным. Красивым, но с какой-то острой, опасной красотой. Разбитая губа добавляла к этому образу ноту небрежности и агрессии. Что-то в его осанке, в том, как он держал плечи — расправленными, но не напряженными – говорило о человеке, привыкшем к конфликтам и не боящемся их.

Он осмотрел комнату без спешки, как будто оценивая территорию, а затем перевел взгляд на меня. Я почувствовала, как краска приливает к щекам, и мысленно проклинала себя за эту неуместную реакцию.

— Это и есть..? — спросил он, кивнув на круг стульев. Его голос оказался глубже, чем я ожидала.

— Да, — ответила я, стараясь звучать профессионально. — Можете выбрать место.

Легкая усмешка тронула его губы, заставляя ранку на нижней снова кровоточить. Он, казалось, не заметил.

— Отлично. Люблю кружки по интересам.

В этих словах было столько сарказма, что он почти пропитал воздух между нами. Его выбор места был таким же вызывающим, как и тон — он сел напротив меня. Не в углу, куда обычно забивались самые неохотные участники. Не рядом со мной, что могло бы говорить о желании сотрудничать. Именно напротив – там, где он мог бы наблюдать за мной, не отворачиваясь.

Я протянула ему анкету, стараясь, чтобы моя рука не дрогнула.

— Анкета. Нужно заполнить до начала.

Он взял лист, и на мгновение наши пальцы соприкоснулись. Его были неожиданно теплыми.

— Обязательная часть? — В его вопросе звучал вызов, и я решила ответить честно.

— Да.

Он откинулся на спинку стула с небрежной грацией хищника, решившего, что добыча недостаточно интересная для немедленной атаки. Но анкету все же взял и начал заполнять.

Я украдкой наблюдала за тем, как он пишет. Быстрые, уверенные движения, ни одного зачеркивания или паузы для размышления. Его почерк был острым и четким, как и он сам.

Когда я отметила его имя в своем списке, что-то шевельнулось в памяти. Лиам Дюбе. Я была уверена, что уже слышала это имя, но не могла вспомнить, где именно. Это за беспокоило меня — как зуд, который нельзя почесать.

— Вы здесь на практике? — спросил он внезапно, не поднимая головы от анкеты.

Вопрос застал меня врасплох. Странно, что он интересуется моим статусом, а не самой программой.

— Да.

— Значит, вам это не нужно.

Это было утверждение, не вопрос. Он словно выстраивал какую-то логическую цепочку, в конце которой ждал вывод, известный только ему.

— А вам? — спросила я, нарушая все правила профессиональной дистанции.

— Мне — тем более.

Он поднял глаза, и я почувствовала, как все внутри меня замирает. В его взгляде была такая бездна пережитого, такая усталость от жизни, что мне стало физически некомфортно. Это было красивое лицо, но глаза… глаза принадлежали человеку, который решил больше ничего не чувствовать. Человеку, который видел слишком много или, что еще страшнее, сделал слишком много.

— Тогда зачем вы пришли? — слова слетели с моих губ прежде, чем я успела подумать.

Его улыбка была почти вежливой, но в ней не было ни капли тепла.

— Потому что, если не приду — будет хуже.

Глава 2

В этот момент дверь распахнулась, и комната начала заполняться остальными участниками группы. Шум голосов, нервный смех, скрип стульев — все это нарушило то странное напряжение, которое возникло, между нами.

Лиам отвел взгляд, но я успела заметить, как его лицо приняло маску безразличия. Маску, за которой, я была уверена, скрывалось гораздо больше, чем он хотел показать.

Куратор закрыла дверь. Звук получился глухой — как будто нас всех заперли не в комнате, а в разговоре, из которого нельзя выйти. Воздух стал плотнее, насыщенный невысказанными страхами и защитной агрессией.

— Напоминаю правила, — сказала она тоном учительницы младших классов, обращающейся к детям с особыми потребностями. — Говорим по очереди. Не перебиваем. Не оцениваем чужие истории. Мы здесь, чтобы слушать и быть услышанными.

Кто-то усмехнулся — хриплый звук, больше похожий на кашель.

Он — нет. Он сидел, сцепив пальцы до побелевших костяшек, глядя куда-то поверх голов, в точку на стене, известную только ему.

— Начнём с простого, — продолжила куратор с наигранной бодростью. — Имя и причина, по которой вы здесь. Не официальная. Ту, которую вы признаёте сами.

Первым заговорил мужчина лет сорока с залысинами и покрасневшими глазами человека, который давно не высыпается. Его потёртый свитер с растянутым воротом говорил о том же, о чём и его сутулые плечи — о сдаче позиций.

— Меня зовут Джек, — сказал он, потирая шею жестом, выдававшим крайнюю степень дискомфорта. — Я попал сюда, потому что… — он запнулся, глядя в пол, — потому что разбил лицо коллеге на корпоративе. Думал, он спит с моей женой. Оказалось, нет. Жена спала с другим. — Он попытался засмеяться, но вышло что-то вроде сухого всхлипа. — Ирония, да? Двадцать лет брака и всё… из-за ошибки. Теперь ни жены, ни работы. Только эти встречи и алименты.

Куратор кивнула с профессиональным сочувствием, в котором было ровно столько тепла, сколько требовал протокол. Не больше.

— Спасибо за откровенность, Джек. Кто следующий?

Девушка с нервным смехом, сидевшая через два стула от меня, подняла руку, как школьница, хотя этого никто не требовал. Её крашеные в ярко-рыжий волосы с тёмными корнями казались почти кричащими на фоне бледного лица с россыпью веснушек. Она была молода — едва за двадцать.

— Я Зои, — сказала она, теребя пластиковый браслет на запястье. — Я… я перебрала с водкой в баре и разбила бутылкой витрину в круглосуточном. А потом ещё укусила полицейского. — Она хихикнула, но глаза остались серьёзными. — Мне дали выбор — или сюда, или административка с общественными работами. Сказали, у меня проблемы с управлением гневом. Но это неправда. У меня проблемы с терпением к идиотам. Этот мент грубо схватил меня за руку. Что я должна была делать?

Потом заговорили другие. Мужчина с татуировкой на шее, избивший соседа за громкую музыку. Пожилая женщина в строгом костюме, которая угрожала кассиру в супермаркете. Парень, чудом избежавший тюрьмы за драку в баре.

Фразы были одинаковые, словно выученные по учебнику оправданий: сорвался, не справился, ошибка, был не в себе, просто защищался.

Когда очередь дошла до него, он не стал торопиться. Повисла пауза, в которой чувствовалось нечто большее, чем просто нежелание говорить. Это было демонстративное пренебрежение к самому формату.

— Я здесь, — наконец произнёс он голосом, в котором не было ни капли раскаяния, — потому что суд решил, что мне нужно посидеть на пластиковых стульях и поговорить о чувствах с незнакомыми людьми.

Тишина стала почти осязаемой. Я почувствовала, как мои плечи напряглись.

— А если серьёзно? — мягко спросила куратор, но в её тоне проскользнуло что-то стальное. Она знала его дело. Знала, что перед ней не обычный участник программы.

Он пожал плечами с ленивой грацией хищника, которого не беспокоит присутствие людей с ружьями.

— Серьёзно? Окей. Меня зовут Лиам. Я здесь, потому что так решил суд. — Он растянул губы в улыбке, которая не затронула глаз. — Достаточно серьёзно?

Я невольно посмотрела на куратора. В руках у неё была его папка — тонкая коричневая папка с чёрной наклейкой в углу. Маркировка особого случая. Я ещё не знала, что в ней, но внезапное желание заглянуть туда стало почти физическим. Куратор, перехватив мой взгляд и положила папку рядом с собой.

Мне не следовало этого делать. Но я взяла папку и раскрыла её. И почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Сухие юридические термины складывались в картину кошмара: “нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших за собой госпитализацию потерпевшего”, “умышленное причинение вреда здоровью с особой жестокостью”, “покушение на убийство, не доведенное до конца по не зависящим от обвиняемого обстоятельствам”…

Он избил человека до комы. Бейсбольной битой. Нанёс двадцать ударов. Сломал рёбра, челюсть, вызвал внутреннее кровотечение. И каким-то чудом — или благодаря связям — получил условный срок вместо реальных лет за решёткой.

Условие суда было предельно ясным: 6 месяцев обязательных групповых занятий по управлению гневом, еженедельные индивидуальные консультации с психологом, пропуск = немедленное исполнение реального срока.

Куратор продолжила:

— Лиам, я всё же хотела бы услышать вашу личную версию. Почему вы здесь? Что привело к ситуации, после которой суд направил вас к нам?

— Серьёзно — я не считаю это проблемой, — сказал он с обезоруживающей прямотой. Я заметила, как Хантер напряглась, как её пальцы крепче сжали ручку. И как у меня внутри что-то сжалось — то ли от страха, то ли от непонятного мне самой возмущения.

— Вы не считаете проблемой то, что причинили другому человеку серьёзный вред? — спросила она тоном, в котором профессиональное терпение боролось с личным недоверием.

Он посмотрел не на неё. На меня. Прямо в глаза, словно заметил мое вторжение в его досье. Он знал, что я только что прочитала.

Глава 3

Я открыла дверь и сразу поняла — она снова пила. Запах спиртного стоял густой, сладковатый, как испорченный воздух. Я не включила свет.

В коридоре и так было видно: пустые бутылки у стены, одна разбитая, осколки блестят на линолеуме. Я аккуратно перешагнула, сняла куртку, повесила её слишком ровно — так, как делают люди, которым нужно за что‑то держаться.

В гостиной она лежала на диване. Свернувшись на боку, полностью одетая, словно в любой момент могла сорваться и уйти. На экране беззвучно мелькали чужие судьбы — телевизионные истории, где счастливые люди не знали горя. Я замерла, прислушиваясь к ее дыханию, считая секунды между вдохами.

Живая.

Я прошла на кухню и распахнула окно.

Уборка стала моей терапией. Я собирала бутылки, стараясь не нарушать тишину звоном стекла. Мелкими, выверенными движениями смела осколки — в этом ритуале было что-то почти интимное, будто я собирала осколки не стекла, а нашей разбитой жизни. Она проснулась, когда я уже заканчивала.

— Ты вернулась, — прошептала она, ее голос был хриплым от сна и алкоголя.

— Да, уже почти девять.

Ее губы изогнулись в грустной усмешке:

— Значит, вечер удался.

Волна раздражения мгновенно поднялась внутри меня.

— Мам, так больше не может продолжаться, — мои слова прозвучали тише, чем я хотела.

Она подняла на меня взгляд — затуманенный, но все еще пронзительный, словно сквозь пелену алкоголя пыталась разглядеть ту дочь, которую знала раньше.

— Что именно?

— Всё это, — я обвела рукой комнату, где каждая деталь кричала о нашей трагедии. — Ты же обещала…

— И что теперь? — ее голос внезапно стал острее.

— Прошел год, — слова вырвались сами, как давно сдерживаемый вздох. — Целый год, мама. Ты не можешь просто…

— Не учи меня жизни, — перебила она, и в ее голосе промелькнула былая сила. — Ты еще не выросла.

Она встала, покачнулась, как тонкая ваза на краю стола, и опёрлась о диван.

— Ты думаешь, тебе одной больно? — ее голос дрогнул, обнажая хрупкость, которую она так старательно скрывала. — Думаешь, я ничего не понимаю?

— Тогда почему продолжаешь? — мой вопрос повис, между нами, как туго натянутая струна.

— Потому что иначе я не могу уснуть, — призналась она. — Когда я трезвая, я всё помню… каждый момент, каждую деталь.

Тишина между нами стала почти осязаемой.

— Ты думаешь, мне нравится быть такой? — продолжила она, делая шаг в мою сторону. — Лежать здесь, зная, что моя дочь смотрит на меня, словно я — ее самое большое разочарование?

— Я не смотрю на тебя так.

— Смотришь, — она подошла ближе, и я почувствовала знакомый запах ее духов, почти скрытый алкоголем. — Каждый день смотришь, и я каждый день это вижу.

Я отвела взгляд, не в силах выдержать эту близость.

— Тебе нужно быть сильной, — сказала я мягче, чем собиралась. — Не ради меня — ради себя.

Она рассмеялась — тихо, горько, интимно.

— Я уже была сильной. Это плохо кончилось.

Мы стояли так близко, что я могла разглядеть каждую морщинку вокруг ее глаз, каждую тень былой красоты, которую ещё не стёрло горе. Две женщины — слишком похожие и слишком разные.

— Иди спать, — наконец произнесла она, касаясь моей щеки с той нежностью, которая бывает только у матерей. — Завтра всё обсудим, обещаю.

Я знала, что этого «завтра» никогда не наступит, но кивнула.

В своей комнате я не включала свет. Лежала, глядя в незнакомый потолок квартиры, которая за год так и не стала домом. Годовщина гибели отца и брата. Полгода, как мама начала теряться в алкогольном тумане не эпизодически, а постоянно. Полгода, как мои вопросы превратились из «как ты?» в «ты жива?».

Я закрыла глаза и вдруг поймала себя на мысли, которая испугала больше всего — сегодня в районном центре поддержки, среди незнакомцев и холодных пластиковых стульев, мне дышалось легче, чем здесь, рядом с единственным родным человеком.

Проснулась я от удушья. Комната тонула в темноте, но перед глазами плясали яркие пятна. Воздух казался густым, осязаемым, как перед грозой. Я слушала собственное дыхание — слишком громкое, почти чужое.

Во сне был звук. Не резкий — глухой. Словно что-то огромное и неотвратимое сместилось, нарушив хрупкое равновесие мира.

Я шла по коридору, который одновременно был и не был нашим. Стены подрагивали, тусклая лампочка мерцала, словно посылая отчаянные сигналы.

— Мама? — позвала я в пустоту. Тишина была моим ответом.

И тогда я почувствовала запах — сначала едва уловимый, почти знакомый. Такой, который можно принять за что угодно, но только не за то, чем он является на самом деле. Я сделала шаг вперед, и пол под ногами стал мягким, будто уступал мне дорогу в никуда.

Голос. Тихий, неразборчивый.

— Всё нормально, — повторял он. — Всё выветрится.

Я хотела возразить, сказать, что не выветриваются.

Но в этот момент воздух сжался, схлопнулся внутрь себя, как перед финальной фразой в драме, которую никто не хочет услышать.

Я распахнула глаза. Сердце колотилось в груди. Простыня промокла от пота. В коридоре царила обычная, будничная тишина. Ни звука. Ни запаха.

Я подошла к окну и распахнула его настежь. Холодный ночной воздух ворвался в комнату.

— Это просто сон, — прошептала я себе, успокаиваясь.