Запретное притяжение

Пролог

Говорят, судьба не делает ошибок.
Врут.

Она просто выбирает момент, когда ты меньше всего готова — и бьёт. Без предупреждения. Без права увернуться.

В тот вечер я была обычной девушкой. Не дочерью мафии. Не разменной монетой. Не чьей-то ошибкой.

Просто Финой.

Я смеялась. Пила слишком сладкий коктейль. Думала о завтрашних лекциях и о том, как быстро летит жизнь, когда веришь, что она принадлежит тебе.

А потом — темнота.

Чужие руки. Запах алкоголя и опасности. Голос, который я запомнила… и прикосновения, которые тело помнит лучше, чем разум.

Самое страшное — не боль. Самое страшное — пустота после.

Он не помнил меня. А я не могла забыть.

Его брат предложил сделку. Молчание — в обмен на защиту. Я согласилась. Потому что в нашем мире молчание иногда стоит дешевле, чем правда.

Я думала, что выживу. Ошибалась.

Потому что прошлое не уходит.
Оно ждёт. Смотрит. И однажды возвращается — с моим именем на губах.

Меня зовут Афина.
И это история о том, как одна ночь может разрушить всё…
и связать навсегда.

Я делаю шаг вперёд. Платье путается между ног — и я почти лечу лицом вниз, но сильные руки ловят меня за талию и резко припечатывают к твёрдой груди.

— Пусти, — я дёргаюсь и, вырвавшись, делаю шаг назад, резко разворачиваясь.

— Что не так, милая? Сегодня наш день, — Алекс спокойно проходит вглубь комнаты и садится в кресло, будто мы обсуждаем погоду.

— Пошёл ты, — срывается у меня. Он и так мучал меня весь день.

— Язык, — его рокочущий голос режет воздух. — Ещё одно оскорбление — и я согну тебя на этой кровати.

Я замолкаю. Потому что знаю — он не угрожает.
Псих чёртов.

— Выйди. Я хочу переодеться, — говорю, глядя в окно.

— Ты моя жена, — ухмылка на его губах раздражает до дрожи.

— Фиктивная. Так что выйди, — я скрещиваю руки на груди.

Он встаёт и медленно подходит. Я отступаю, пока не упираюсь в кровать. Его резкое движение — и я, испугавшись, падаю на матрас. Он тут же нависает сверху, перекрывая воздух.

— Пусти меня. Встань, — я пытаюсь оттолкнуть его, но это бесполезно.

— Я должен показать кровь. Таковы обычаи, сладкая.

Дорогие мои читатели, я принесла новинку.
Эта история доведёт вас до предела и точно не отпустит.
Страсть, фиктивный брак, братская любовь и предательство
всё, за что вы любите мои книги.

Поддержите пожалуйста историю звездой, добавьте её в библиотеку и подписывайтесь, чтобы первыми узнавать о новых историях!

Глава 1.1

Афина

Закрыв дверь своей спальни, я на секунду остаюсь неподвижной, будто проверяю, не догонит ли меня коридорная суета, голоса, чужие шаги. Но нет, здесь тишина держится крепко, как дорогая ткань, которую нельзя порвать резким движением. Я прохожу внутрь и смотрю на пространство так, словно вижу его в последний раз, хотя ещё не готова признаться себе, что именно так и есть.

Всё лежит так же, как я оставляла. Книги для спасения, потому что иногда единственным способом выжить в правильной семье становится умение спрятаться в чужие мысли и чужие сюжеты. Папки, грамоты, аккуратно сложенные бумаги — свидетельства того, что я старалась быть не просто дочерью, а человеком, которого можно уважать без приставки “чья-то”. На тумбочке стоит портрет. Мама, папа, я и Дэймон. Мне там лет пятнадцать, и я улыбаюсь так, как улыбаются те, кто ещё не понимает цену улыбки.

Я не касаюсь рамки, хотя хочется. Не потому что сентиментальность, а потому что прикосновение — это признание. А сегодня мне нельзя признавать слабость даже перед собой.

Оставляя всё как есть, я медленными шагами направляюсь в ванную комнату. Внутри меня ходит тяжёлое молчание. Я знаю: если начну думать слишком быстро, меня разнесёт на куски.

Я закрываю дверь ванной, скидываю с себя одежду. Вхожу в душевую, поворачиваю кран, и вода льётся по мне теплом, почти ласково, словно мелкое одеяло, которое укрывает. Я закрываю глаза. Струи сбегают по плечам, по ключицам, по спине, собираются на талии и исчезают, и вместе с ними будто уходит часть напряжения, которое я держала в груди весь день. Я мою тело привычными движениями, но мысль всё равно прорывается сквозь тепловую завесу: что будет дальше. Не “что будет на ужине” — это слишком мелко. Что будет со мной после того, как меня официально поставят на нужную клетку.

Когда я выключаю воду, воздух кажется резким, прохладным, почти грубым. Я выхожу, оборачиваюсь полотенцем, ткань впитывает влагу и оставляет на коже ощущение защиты, хотя мы обе знаем, что это иллюзия. Я вытираю волосы, прохожу обратно в спальню и сразу замечаю на кровати мешок с платьем. Значит, Сафия уже приходила.

Я прохожу мимо мешка. Сначала бельё — светлое, гладкое, дорогое, выбранное так, чтобы не оставлять ощущение подростковой наивности. Потом фен, потом расчёска, потом локоны, которые ложатся на плечи мягкими волнами. Я делаю всё аккуратно, с той привычной собранностью, которой меня учили с детства: если ты не можешь управлять своей судьбой, управлять хотя бы деталями. Если ты не можешь отменить встречу, будь безупречной на ней. Безупречность — это тоже оружие.

Я подхожу к зеркалу и начинаю краситься. Смотрю на себя в зеркало. Светлые локоны падают по плечам, обрамляют лицо, и на секунду я вижу в отражении ту самую девочку с фотографии, только теперь её улыбку будто выжгли временем.

Я открываю мешок и вытаскиваю платье. Ткань плотная, гладкая, без единой лишней детали, красная, дорогая. Я надеваю его медленно и чувствую, как оно садится по талии так, будто шили по моим меркам. Платье обнимает фигуру уверенно, подчёркивает всё нужное.

Сегодня я знакомлюсь со своим будущим мужем.

Слово “муж” звучит в голове тяжело, как чужой металл, и я ловлю себя на том, что мне хочется рассмеяться от абсурдности, но смех не приходит. Приходит другое: холодная, взрослая ясность. Мужем, которого выбрал мой отец. Не потому что он заботится о моём счастье, а потому что он умеет строить связи так, как строят мосты: из людей, из обещаний, из долгов, из страхов. А я для него — не только дочь. Я актив. Я гарантия. Я подпись на договоре, который невозможно разорвать без крови.

И я не могу отказаться.

Не потому что я слабая, не потому что я не умею говорить “нет”, а потому что когда-то я уже сказала “да”. Три года назад. Я дала слово, как дают слово там, где слово важнее любых бумаг. Я тогда испугалась и уговорила отца отпустить меня — на условиях. Я хотела свободы так отчаянно, что согласилась на сделку, смысл которой до конца не осознала. Я думала, что время растянется, что “когда придёт время” будет чем-то далёким, почти нереальным, как тень на горизонте.

Время пришло.

И теперь я смотрю на себя в зеркале — в красном платье, с красной помадой, с идеальными стрелками — и понимаю одну неприятную вещь: сожаление не отменяет обещания. Оно только делает его больнее.

И всё равно, где-то глубоко внутри, под этой выученной безупречностью, шевелится то самое чувство, от которого не спасают ни горячий душ, ни дорогое платье, ни идеально нанесённая помада.

Страх.

Этот страх про прошлое.

Про то, что со мной уже произошло. Я боюсь не самого факта, я боюсь реакции. В мафии прошлое не бывает просто прошлым. Оно всегда становится оружием. Им бьют, им торгуют, им ломают, им заставляют молчать.

Но сильнее всего я боюсь за Дэймона.

Потому что свободу мне выдали не в подарок, а под расписку. Под ответственность. Под чужую шею, которую можно сдавить, если я посмею сделать что-то не так. Отец не отпустил меня, он просто перенёс поводок с моей шеи на шею брата, и Дэймон согласился. Он согласился, потому что я умоляла. И он сделал то, что делают старшие братья: взял удар на себя.

Стук в дверь звучит резко, и я вздрагиваю всем телом. На долю секунды дыхание сбивается, сердце делает лишний толчок. Я заставляю лицо остаться спокойным.

— Да, — отвечаю я.

Я умею скрывать эмоции. Меня учили этому с детства. Быть принцессой мафии — это не про красивые платья и дорогие ужины. Это про контроль. Про дисциплину. Про способность улыбаться тогда, когда внутри хочется выть. Про умение держать себя так, чтобы никто не понял, где у тебя болит.

Дверь открывается, и в комнату заходит Дэймон.

Он останавливается в проёме, будто нарочно даёт мне секунду привыкнуть к его присутствию. Потом его взгляд проходит по мне сверху вниз — медленно, внимательно, И ещё там есть лёгкая ухмылка, которая появляется, как спасательный круг: чтобы я не утонула в собственных мыслях.

Глава 1.2

Он выше меня на две головы, хотя мы близнецы, и это всегда казалось несправедливым, как будто природа решила посмеяться над нами. У нас одинаковые светлые волосы и одинаковые голубые глаза, но его внешность — это про силу и угрозу, а моя — про холод и правильность. У него белая рубашка, рукава закатаны до локтей. На одной руке татуировка уходит под ткань. Чёрные классические брюки сидят на нём идеально, подчёркивая длинные ноги и уверенную посадку.

— Вы мою сестру не видели? — произносит он с совершенно серьёзным видом, но в уголках рта дрожит смех. — Она такая мелкая, страшная, с прыщами на лице.

Я смотрю на него, и моя улыбка выходит почти сама, потому что это Дэймон, и он всегда делает именно так: подрезает напряжение шуткой.

— Ты охренел, Уокер? — бросаю я, не повышая голоса, но вкладывая в слова ту самую семейную дерзость, которую мы позволяем только друг другу. — Ты сейчас описывал свою будущую жену.

Дэймон фыркает, будто ему дали слишком лёгкую подачу.

— Я не собираюсь жениться, — отвечает он, подмигивая мне так, словно мы снова подростки.

Он заходит глубже в комнату.

— Ага, конечно, — говорю я, улыбаясь шире. — Так я и поверила.

Он подходит ко мне ближе, и на секунду в его взгляде исчезает шутливость. Остаётся только то, что я всегда чувствовала в нём сильнее всего: нежность, которую он прячет за язвительностью, и тревога, которую он умеет держать так, чтобы не заразить ею меня.

— Ты прекрасна, Фина, — говорит он уже мягче. — Даже не верится, что моя сестрёнка уже такая большая.

Он обнимает меня, и я отвечаю сразу, крепко, прижимаясь к нему. Я обхватываю его за талию, будто боюсь, что если отпущу, то снова останусь один на один с этим вечерним страхом. От него пахнет привычно: чистым парфюмом, тканью рубашки, лёгкой прохладой улицы.

— Спасибо, моя душа, — говорю я тихо. Потом я заставляю себя вернуться в привычный ритм, туда, где мне легче: в юмор и колкость. — Но я уверена, что больше буду охранять тебя, нежели чем ты меня. Все будут сходить с ума по тебе. Кто же этот, красавчик? Я хочу быть женой этого парня.

Я театрально прижимаю ладонь ко лбу, изображая обморок.

Дэймон закатывает глаза и смеётся.

— Ой, молчи ты, малявка, — отмахивается он и отходит назад, устраиваясь на моей кровати. Он садится, опирается локтями о колени, смотрит на меня уже серьёзнее. — Ты уверена, что ты хочешь этого? Ты даже не видела его.

Я машинально поправляю волосы, будто этот жест способен поддержать мою уверенность снаружи. Улыбка остаётся на губах, но внутри меня всё напрягается, потому что я слышу в его голосе не просто вопрос. Я слышу тревогу. Я слышу попытку найти для меня выход там, где выходов уже не осталось.

— Почему это я не могу быть уверена, — отвечаю я весело, слишком легко.

Я произношу это так, будто у меня есть выбор. Будто я решаю. Будто это мой ужин, моя жизнь и мой мужчина.

А внутри — столько страха, что не каждая выдержала бы даже одну минуту с ним наедине. Он стоит во мне стеной: страх быть разоблачённой, страх быть осуждённой, страх потерять лицо, страх потерять свободу, страх потерять брата.

Я смотрю на Дэймона и продолжаю улыбаться, потому что так меня учили.

Но в груди, под ровным дыханием, уже давно живёт одна-единственная мысль, которая не отпускает меня ни на секунду: если эта ночь станет ошибкой, расплачиваться будут не только мной.

— Ты же знаешь, что я могу помочь, — произносит Дэймон. И взгляд у него именно такой. Не просто внимательный. Он смотрит на меня, как человек, который вырос рядом со мной, видел меня в любом состоянии и всё равно каждый раз пытается дотянуться до настоящего, не до моей идеальной маски. Будто упрямо ищет щель, через которую можно вытащить правду наружу.

Я подхожу ближе и мягко касаюсь его руки.

— Я знаю, Дэймон, — отвечаю я спокойно.— Но рано или поздно я должна это сделать. И сейчас я согласна.

Слова звучат правильно. Они должны успокоить его. Должны успокоить меня. Я даже на мгновение верю в них, потому что проще поверить, чем признать.

Я добавляю легкомысленности, как добавляют каплю сладкого в горький кофе.

— Не всю же жизнь мне оставаться в старых девах, — говорю я весело.

— Фина, тебе двадцать один, не говори глупости, — отвечает он.

Мне становится тесно в собственном воздухе. Я чувствую, как мысли пытаются пробить себе дорогу — те, которые нельзя говорить вслух, потому что тогда они станут реальностью окончательно. И я делаю то, чему меня научили лучше всего: меняю тему, когда становится опасно.

— Всё, папа с мамой, наверное, уже ждут нас, — произношу я.

— Я люблю тебя, моя маленькая частичка, — тихо говорит Дэймон.

Я выдыхаю, и на секунду у меня появляется ощущение, что я действительно ещё не одна.

— И я тебя, моя огромная душа, — хихикаю я.

Мы выходим из комнаты, и дверь закрывается за нами тихо. Лестница встречает нас ровным светом и холодной роскошью дома. Шаги звучат сдержанно, каблуки отбивают ритм, который слишком похож на отсчёт. Я держу плечи расправленными, подбородок чуть выше, дыхание ровное — я снова становлюсь правильной Афиной, той, которую показывают людям.

Внизу, у основания лестницы, стоит мама. Она поправляет своё платье, и это движение у неё идеальное, точное, без лишней мягкости. Светлые волосы собраны в строгий пучок, ни одной выбившейся пряди. На ней чёрное платье французской длины, идеально подогнанное по фигуре, и сама она выглядит так, как будто никогда не знала сомнений, усталости и слабости.

Мама всегда была примером для многих. Строгая, ухоженная, холодная. Её холодность — не случайность, не настроение, а стиль жизни. Ко мне она относилась так же: как к тому, что нужно воспитать, подчинить правилам. Любовь у неё всегда была избирательной и рациональной. Дэймона она любила иначе — говорила, что он будущее, что он продолжение, что он опора. И я слишком рано поняла, что в этой семье “будущее” ценится выше “чувств”.