Запретный Аккорд Старого Кичкаса

Запретный Аккорд Старого Кичкаса

Однажды меня удостоили звонком хозяева. Те самые, в чьей квартире я имел глупость чувствовать себя как дома. Голос из трубки источал фальшивое, бюрократическое сожаление. Такой интонацией в итоговом выпуске новостей обычно констатируют поражение нашей сборной по футболу.

Я сразу понял расчёт: этот тон был специально разработан, чтобы лишить меня возможности выражения возражений.

Оказалось, их дочь вышла замуж. И чтобы молодая семья могла в комфорте и уюте практиковать взаимное отвращение друг к другу, им требовалась отдельная клетка. Моё убежище сочли подходящим местом для их пьяных кулачных разборок с искромётными триадами брани.

Великолепно. Вся моя зыбкая конструкция благополучия, собранная из тишины, привычек, знакомого расположения супермаркетов и автобусных остановок, испарилась в одночасье. Мгновенно и бесследно исчезла, оставив после себя лишь оглушительную тоску в телефонной трубке.

И вот главный урок, который преподнесла мне эта история: чтобы пострадать от брака, в нём даже не обязательно состоять. Меня сделали потерпевшим в деле, где я даже не был свидетелем.

После непродолжительной, демонстративной скорби я перешёл в прагматическую фазу активного поиска новой квартиры.

Я собрал все нажитые за годы жизни вещи. Они, к моему счастью, умещались в одну небольшую сумку через плечо.

По большей части мой жизненный багаж состоял из накопленных неудач и разочарований, а не из материальных вещей. Я был бледен и беден. По причине последнего я был вынужден искать ту самую, условно пригодную для жизни квартиру в самых низах ценового диапазона.

Что, по иронии судьбы, и привело меня прямиком в социальное гетто. Так я и оказался в районе Кичкаса, или, как его ещё здесь называют - Кичман. Здесь был рассадник непризнанных поэтов, нераскрывшихся писателей, спившихся артистов, сколовшихся музыкантов и других, до упора напичканных скрытыми и до сих пор не найденными талантами личностей.

Новая квартира оказалась неожиданно обустроенной. Электричество давали по 2–3 часа в день, чего с лихвой хватало, чтобы зарядить мой гаджет. По средам вечером в ванной комнате из крана текла тёплая, почти горячая вода, а еще на кухне стояла газовая плита, которая при наличии газа могла бы исправно работать. К тому же в дом уже два раза попадали ракетой, а это значит, что дом ракетоустойчив. Это давало особое, стойкое чувство безопасности при наличии комфортных бытовых условий.

Переезд прошёл с подозрительной, почти оскорбительной простотой. Я испытал чувство, которое обыватели, не искушённые в горьком опыте, наивно называют удачей.

Теперь моим истинным желанием стало постичь Кичкас, его суть и философию. Для этого требовалось полное, безоговорочное внедрение в шкуру рядового обитателя Кичмана. Данный акт тотальной мимикрии предполагал крайнюю меру: отказаться от принципа внутренней отдельности, позволив толпе и месту поглотить себя без остатка.

Я прошёл по всем злачным закоулкам Кичкаса, как парфюмер, собирающий запретные ноты для своего букета. Моими цветами стали использованные шприцы, хранившие исконный дух этого района. Аккуратно выцедил из них остатки растворов и смешал всё в одной колбе, где и родился багрово-красный, маслянистый концентрат. Этим концентратом я пропитал табак. Так на свет появилась финальная композиция "Запретный Аккорд Старого Кичкаса". Ядовитая курительная смесь с отчётливым металлическим привкусом окислившейся крови, обнажавшая на выдохе всю горькую правду рабочих кварталов.

Подъезд соответствовал стандартам Кичкаса. Заселённый спивающимися мужиками и гримированными женщинами с закрашенными гематомами на лице.

Но настоящей загадкой моего подъезда, его вишенкой на торте, была моя соседка напротив. Женщина лет сорока с хвостиком, окончательно и с непоколебимой решимостью выжившая из здравого рассудка. Покинувшая нашу беспонтовую реальность ради построения на обломках здравого смысла однокомнатного, суверенного кошачьего государства.

Точное количество подданных в её кошачьем королевстве было неизвестным, но раз в два-три дня она выходила на охоту. Возвращалась, неся в руках нового, обречённого на вечное томление в аммиачных парах, животное. Она была одержима навязчивой идеей заполнить каждый метр собственной тоски пушистыми, мяукающими тварями.

И всё бы казалось ничего, мы здесь все самое необычное и странное зовём нормальным, но существовала одна деталь, методично подтачивающая мой, как мне казалось, здоровый рассудок. Каждую ночь сквозь стену просачивался хохот. Не сдержанное скромное хихиканье, а полновесный, гомерический рёв, заполнявший мою комнату и мешавший уснуть.

Конечно же, мне приходила в голову идея приобрести беруши. Но моя интуиция нашептывала зловещую альтернативную версию событий. А что, если эта женщина, не сумасшедшая кошатница-затворница, а и не женщина вовсе, а переодетый в женщину мужчина. Это может быть неуловимый серийный маньяк-садист, снимающий по ночам снафф ролики для даркнета.

Мой разум выстраивал безупречную цепочку доказательств. Я восхитился: какая продуманная практичность в каждом элементе. Кошки - идеальные мясоеды-утилизаторы, чьё естественное зловоние служит алиби для сокрытия запаха от трупного разложения. Каждая деталь работала на общую идею, образуя безупречный контур зла.

Стало очевидно: так может хохотать только тот, кто обвел всех вокруг пальца и упиваясь своей безнаказанностью, заливается леденящим душу, триумфальным хохотом победы.

И если это так, то беруши были бы не просто затычками для ушей. Они стали бы инструментом моего молчаливого соучастия в кровавых преступлениях.

Мой долг перед обществом — вывести преступника на чистую воду или хотя бы договориться с ним о взаимном ненападении.

Я регистрировал все выходы из квартиры, анализировал содержимое мусорных пакетов.

После недель слежки пришлось отступить. Версия с маньяком была отброшена за отсутствием состава преступления. Но факты оставались фактами: замкнутое пространство, десятки кошек, специфический химический запах. Люди так жить не могут.