Запретный долг

Пролог.

Тишина после взрыва — самая громкая вещь на свете.

Сначала идет оглушительный гул, выворачивающий мир наизнанку, рвущий его в клочья металла, стекла и человеческих криков. А потом — вот это. Глухая, звенящая пустота. Барабанные перепонки отказываются служить, и ты проваливаешься в безвоздушное пространство, где все движется как в замедленной съемке: летящие искры, медленно оседающая пыль, беззвучно открывающийся в крике рот.

Артем стоял посреди этого ада и не чувствовал ничего. Вернее, чувствовал — липкую теплоту на щеке, которая оказалась не его кровью, и дикий, животный страх, который заперт где-то глубоко внутри, под слоем бетона и алгоритмов, которыми он привык выстраивать свою жизнь. Он смотрел на то, что час назад было лимузином его отца и его новой жены, а теперь представляло собой черный, дымящийся остов, вмерзший в бетонное ограждение моста. Где-то выли сирены, но звук доходил будто сквозь вату.

Он приехал сюда по звонку из полиции, потому что был «ближайшим родственником». Ближайшим. Ирония судьбы была бы смешной, если бы не пахла бензином, гарью и смертью.

— Мистер Боголюбов? — К нему подошел человек в форме, его губы шевелились, но Артем лишь следил за движением капли пота на его виске. — Артем Дмитриевич? Вам нужно пройти…

Артем кивнул, не слыша. Он пошел за полицейским, его оксфорды хрустели по битому стеклу. Взгляд скользнул по желтому пластику, прикрывавшему что-то небольшое, человеческое, у самого бордюра. Женская туфля. Красная. Мачеха любила красное. Она была яркой, громкой, неудобной, как эта туфля. Она ворвалась в их с отцом выхолощенную жизнь пять лет назад, притащив за собой шлейф духов, смеха и девочку-подростка с бунтующим взглядом.

Девочку.

— Сестра… — его собственный голос прорвался сквозь вату в ушах, хриплый и чужой. — Где… сводная сестра?

Полицейский обернулся, его лицо стало профессионально-сочувствующим.
— Девушки не было в машине. Она… — он замялся, — по информации, была на частных занятиях. С ней уже работают психологи.

Не в машине. Значит, жива. Логический процессор в голове Артема, наконец, щелкнул, запустив первую ясную мысль. Жива. Одна единица родственных связей сохранилась. Требуется обработка нового статуса.

Идиотская, роботизированная формулировка. Но только так он и мог дышать. Не чувствовать. Анализировать.

Через три часа, в холодном, пахнущем антисептиком кабинете следователя, он узнал предварительные выводы: техническая неисправность, трагическая случайность. Артем смотрел на фотографии с места, на обгоревшие остатки тормозной системы, и его мозг, обученный видеть закономерности там, где другие видят хаос, уловил несоответствие. Слишком «идеальная» поломка. Слишком… своевременная.

Но он промолчал. Сказал лишь: «Я понимаю».

Еще через час адвокат отца, седой и невозмутимый как скала, вручил ему два конверта. В первом — смерть, оформленная в протоколы и справки. Во втором — жизнь, запечатанная в юридических формулировках.

Завещание.

Артем пробежался по пунктам глазами. Квартиры, счета, доли в бизнесе… Все четко, рационально, как и любил отец. Его, Артема, назначали исполнителем и основным бенефициаром. Логично. Он сын. Он продолжатель. Он предсказуем.

И последний пункт. Статья 6. «Опекунство».

«В случае нашей одновременной кончины, опекуном над моей несовершеннолетней дочерью, Ариной Сергеевной Коваль (далее – Подопечная), и ее законным представителем до достижения ею совершеннолетия, а также управляющим ее имущественными интересами, я назначаю своего сына, Артема Дмитриевича Боголюбова (далее – Опекун)…»

Текст расплывался перед глазами. Кровь застучала в висках, наконец пробив ледяной панцирь.

— Это ошибка, — голос его был плоским. — У нее есть другие родственники. Бабушка по матери.

— Галина Петровна Коваль страдает тяжелой формой деменции и находится в специализированном пансионате, — адвокат отложил перо. — Была проведена проверка. Вы — единственный возможный кандидат, соответствующий требованиям суда. К тому же, такова была прямая воля вашего отца и ее матери. Они указали это в отдельном, нотариально заверенном письме. Они хотели, чтобы вы… позаботились о семье.

Семья. Это слово повисло в воздухе, тяжелое и неуместное, как тот красный башмак на асфальте.

— Ей семнадцать, — сказал Артем, словно это было возражением. — Через месяц она станет совершеннолетней.

— До этого момента — месяц и четырнадцать дней, — кивнул адвокат. — В течение которых вы несете полную юридическую, финансовую и моральную ответственность. Квартира Арины переходит под ваш контроль. Ее счета. Ее образование. Ее… безопасность. — Он многозначительно посмотрел на Артема поверх очков. — Вы были не очень близки, я понимаю. Но Дмитрий Иванович был уверен в вашем чувстве долга.

Чувство долга. Да. Это была единственная форма отношений, которую Артем понимал безоговорочно. Долг перед делом. Долг перед памятью. Теперь — долг перед призраком отца и живой, дышащей проблемой в образе девочки, которая его ненавидела.

Он представил ее лицо. Последний раз он видел её на похоронах… нет, на поминках после похорон их общих родителей. Она сидела в углу, в черном платье, которое казалось на два размера больше, и смотрела в стену. Он подошел, сказал что-то вроде «соболезную» или «держись». Она медленно перевела на него глаза. В них не было слез. Только чистая, незамутненная ярость.

«Твой отец все испортил. Он забрал мою маму, перевез нас в этот город-скелет, а теперь и ее убил. А ты… ты просто смотрел. Как всегда. Холодное, бесполезное дерьмо».

Он не ответил. Просто развернулся и ушел. Это было пять дней назад.

А теперь он должен был везти эту ярость в свой дом. В свою упорядоченную, выверенную до миллиметра жизнь. Ставить правила. Контролировать. Обеспечивать.

Защищать.

Мысль была настолько чужеродной, что вызвала физический спазм где-то под ребрами.

— А если я откажусь? — спросил Артем, уже зная ответ.

Глава 1. Столкновение орбит

Четыре дня прошло с момента, когда Артём Боголюбов подписал свою новую реальность. Четыре дня на то, чтобы завершить самые срочные дела, делегировать проекты и провести своеобразный «аудит» собственной жизни. Его квартира, занимающая весь этаж в «умном» доме-книжке с видом на залив, всегда была образцом стерильного порядка. Каждая вещь — от дизайнерского кресла до молотка для мяса на кухне — имела своё, единственно верное место. Теперь ему предстояло впустить сюда хаос.

Свой кабинет он запёр на ключ. Это было его святилище, мозговой центр, наполненный дорогим аудиооборудованием, несколькими мониторами и черновиками патентов. Никакого доступа. Гостевую спальню, больше похожую на номер бутик-отеля с белоснежным бельём и абстрактной графикой на стенах, он механически освободил от личных вещей. Комод пуст, в шкафу висели шесть вешалок-плечиков. Он положил на прикроватный столик новый блокнот и ручку. Ритуал подготовки к нежеланному, но необходимому проекту.

Он не стал покупать ничего «подросткового». Это было бы лицемерием, на которое у него не хватало не то что желания — даже внутреннего ресурса. Пусть живёт в этой минималистичной клетке. Может, дисциплинирует.

Позвонила социальный работник, приставленная к делу, Валентина Семёновна. Голос у неё был тёплым и усталым одновременно.

— Артём Дмитриевич, завтра в десять утра я буду с Ариной у вас. Подготовьтесь, пожалуйста. Она… — пауза, лёгкий вздох, — переживает тяжело. Отрицание, гнев. Будьте терпеливы.

— Я всегда терпелив, когда это рационально, — ответил он, глядя на залив, где буксир тащил за собой баржу.

— Дело не в рациональности, — мягко сказала Валентина Семёновна. — Дело в сердце.

Артём вежливо попрощался. Сердце. Орган, перекачивающий кровь. У него с ним было всё в порядке, что подтверждала ежегодная диагностика в швейцарской клинике.

В десять ноль-ноль в понедельник домофон издал свою мелодичную трель. Артём впустил их. В лифте, как он видел на камере, стояли две фигуры: плотная, в практичном плаще Валентина Семёновна и высокая, худая, вся в чёрном.

Они вошли.

Первое, что поразило Артёма, — запах. Не духи, не бытовая химия. Запах улицы, сигаретного дыма, въевшегося в ткань, и чего-то горького, вроде полыни. Он вступил в конфликт с цитрусово-кедровым ароматом его прихожей.

Арина сняла потрёпанные высокие кеды, не касаясь рукой стены, и осталась в носках с черепами. Она не смотрела на него. Её взгляд скользил по глянцевому бетону пола, по встроенным светильникам, по безупречной вазе на консоли — пустой, конечно. Ничего лишнего.

— Проходите, — сказал Артём.

Он повёл их в гостиную, в зону с низким диваном и панорамным окном. Арина шла, словно по минному полю, держа на груди чёрный рюкзак, набитый до предела. Она села на самый край дивана, положив рюкзак рядом, как единственного союзника.

Валентина Семёновна начала говорить: об официальной передаче под опеку, о графике отчётности, о пособии, которое будет приходить на его счёт. Артём кивал, изредка задавая уточняющие вопросы. Арина смотрела в окно, на пасмурное небо и свинцовую воду залива. Её профиль был острым, недетским. Тёмные волосы, выкрашенные в местах в цвет баклажана, собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Широко поставленные глаза, тени под ними. Она была похожа на мать — ту яркую, стремительную женщину, которая смеялась слишком громко и трогала отца за руку при всех.

— Арина, — осторожно начала соцработник. — Тебе есть что сказать? Может, вопросы?

Арина медленно повернула голову. Её взгляд упал на Артёма, и он впервые за много лет почувствовал нечто вроде физического воздействия. Это был не просто взгляд подростка. Это был взрыв концентрированной, выдержанной ненависти.

— Да, — её голос был низким, слегка сиплым, будто от крика или долгого молчания. — Вопрос один. Когда ты от меня избавишься?

— Арина! — вздрогнула Валентина Семёновна.

Артём поднял руку, жестом останавливая её. Он сложил пальцы домиком, привычный жест на совещаниях, когда нужно было взять паузу.

— Конструктивно, — произнёс он. — Через один месяц и девять дней ты станешь совершеннолетней. До этого момента я твой законный опекун. Моя цель — обеспечить твою безопасность, жильё и продолжение образования. Никаких иных планов у меня нет.

Он говорил ровно, как зачитывал техническое задание.

Арина усмехнулась. Это было беззвучное движение губ, больше похожее на оскал.

— Безопасность. Классно. У тебя не вышло с нашей общей безопасностью, если ты не заметил. Родители-то мертвы.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые, как ножи. Валентина Семёновна побледнела. Артём почувствовал, как что-то холодное и твёрдое сжимается у него в груди. Не эмоция. Механизм защиты.

— Их смерть — трагическая случайность. Я не могу нести за неё ответственность, — сказал он.

— Конечно не можешь. Ты несешь ответственность только за свои коды и свои деньги. А мы были помехой. Теперь я — последняя помеха.

— Это паранойя и неуважение к памяти родителей, — отрезал он, чувствуя, как теряет контроль над беседой. Он ненавидел потерю контроля.

— Неуважение? — Арина резко встала. Она была высокой для своих лет, почти его роста. — Ты, который на поминках просидел тридцать минут, проверил почту и ушёл, говорить мне об уважении? Ты даже не плакал!

— Я не выражаю эмоции публично. Это не означает, что я их не испытываю.

— Да ты просто их не испытываешь! Ты пустой! Холодный сухарь в дорогой обёртке!

— Девушка, успокойтесь, пожалуйста! — встала и Валентина Семёновна, пытаясь встать между ними. — Это очень сложный период для всех…

— Для всех? — Арина засмеялась, и в этом смехе прозвучала истерика. — Он живёт в этом… в этом музее современного искусства! У него всё есть! А у меня ничего не осталось! Ни-че-го! И он теперь будет мне указывать, когда спать и что есть? Нет уж.

Она схватила рюкзак и двинулась к выходу.

— Арина, куда ты? — почти вскрикнула соцработник.