Запретный Ренессанс

Глава 1.

Утро начиналось с кофе.

Ника приоткрыла глаза, прежде чем зазвонил будильник – так было всегда. Пять утра, Флоренция еще спала, а она уже тянулась к томику Вазари на тумбочке, ее пальцы скользили по потертому переплету с привычной нежностью.

Включила настольную лампу – свет мягко разлился по крохотной комнате, выхватывая из полумрака стопки книг, репродукции, приколотые к стене, и единственное окно, за которым темнели черепичные крыши.

Встала, не включая свет. Знакомый путь: три шага до миниатюрной кухни. Пока закипала вода в чайнике, поправила волосы – русые, до плеч, с золотистыми прядями, которые появлялись летом.

Нужно было накраситься и подобрать образ. Как можно плохо выглядеть, когда ты каждый день рассказываешь про величавшие произведения искусства?

Кофе. Черный, без сахара. Первый глоток – и мир обретал четкие границы.

Она жила в этом крохотном гнездышке уже два года, с тех пор как выиграла стипендию во Флорентийском университете. Мама в российской глубинке до сих пор не могла понять, зачем дочь променяла нормальную жизнь на эту каморку и пыльные книги. «Тебе уже двадцать пять, – писала она стабильно раз в неделю, – когда же ты остепенишься?».

Ника никогда не отвечала на эти вопросы.

Она уехала в Петербург в 18, поступила на факультет истории искусств и мечтала о Флоренции. Перевестись не получалось. Хотела поступить на магистратуру, политическая обстановка не позволила.

Стипендии едва хватало на еду, но Ника экономила на всем — на одежде, на развлечениях, даже на электричестве, — чтобы раз в месяц купить билет в Эрмитаж.

А потом случилось чудо. Она прошла огромный конкурс и поступила в докторантуру. Во Флоренции. Как и мечтала с 14 лет.

6 лет изучения итальянского с пособий и видео на Ютуб, цитирование историков и искусствоведов наизусть, сотни мотивационных писем, которые она отправила в разные уголки Италии. И вот, мечта сбылась в полном объеме.

Два чемодана — один с книгами, второй с небольшим количеством одежды. Крохотная комната под самой крышей, где зимой гулял сквозняк, а летом прилипали к телу простыни. Первая лекция в Уффици, когда она так волновалась, что забыла текст и минут десять говорила о Лоренцо Медичи, глядя в пол, пока не услышала тихий смешок — и подняла глаза. Студенты слушали, раскрыв рты.

И вот она уже professore. Статус, которого думала, что не достигнет никогда.

Пока кофе заваривался, Ника расстелила на узкой кровати два платья – темно-зеленое с высоким воротом и васильковое с открытыми плечами. Выбрала первое – строгое, но с изящным силуэтом, подчеркивавшим ее хрупкую фигуру. «Искусство требует уважения», – говорила она себе, нанося тонкую подводку.

7:15. Выход из дома.

Ее квартирка находилась в старом здании на Виа дельи Альфани. Узкая лестница с потертыми ступенями, запах свежей выпечки из булочной на первом этаже. Хозяйка, синьора Мария, как всегда возилась у дверей:

«Доброе утро, профессор. Хорошего Вам дня!» – кричала она, махая рукой. Ника улыбалась в ответ – этот ритуал повторялся каждое утро.

Улицы Флоренции в этот час были практически пуств. Она шла привычным маршрутом: мимо антикварной лавки с венецианскими зеркалами в витрине, через площадь Сантиссима Аннунциата, где уже устанавливали мольберты уличные художники. Здесь она всегда замедляла шаг – невозможно было не задержаться, глядя, как первые лучи солнца золотили купол Брунеллески.

7:45. Кафе «Донателло».

– Здравствуй, Джузеппе.

Старик за стойкой, не спрашивая, наливал ей второй кофе в дорожную кружку – она ненавидела бумажные стаканчики.

– Сегодня про что будете рассказывать молодежи?

– Про то, как Сандро влюбился в Симонетту, – улыбалась Ника, беря круассан.

8:30. Галерея Уффици.

Сторож Марко открывал ей служебный вход раньше других:

– Госпожа, вы как всегда первая!

Ее кабинет – крохотная комнатка под лестницей – больше походил на келью монаха-бенедиктинца: книги до потолка, репродукции на стенах, идеально расставленные карандаши на столе.

Ника доставала конспекты – листы, испещренные пометками разными цветами. Красным – даты, синим – цитаты, зеленым – собственные замечания. Каждую лекцию она писала заново, даже если тема повторялась.

–Сегодня будем говорить о «Рождении Венеры», – шептала она, раскладывая материалы.

Пальцы сами находили нужную страницу в записной книжке – там, где был приклеен кусочек пергамента с ее любимой цитатой Вазари: «Истинное искусство рождается из одержимости».

9:55. Выход

Она стояла перед зеркалом в своем кабинете, поправляя прядь волос. Повторение материала заняло больше часа. Глубокий вдох.

–Поехали, – говорила себе Ника и пошла в коридор.

Ее шаги звенели по мраморным плитам. За дверью зала уже слышался гул голосов. Еще мгновение – она распахивает дверь и видит двадцать пар глаз, полных ожидания.

– Сегодня мы поговорим не просто о картине... – говорит она, и весь мир сжимается до этого зала, до этих лиц, до одного-единственного полотна, которое ждало их в следующем зале.

Как всегда. Как мечталось.

Глава 3.

Ровно в десять утра машина плавно остановился у ворот виллы, скрытой за высокими кипарисами. Ника вышла из такси, поправив сумку с блокнотом и камерой. Солнце уже припекало, но здесь, в тени вековых деревьев, воздух оставался прохладным.

Ворота были старинные, кованые, с гербом — щит, разделенный на четыре части: лев, башня, меч и роза. «Типичная геральдика флорентийских богачей XV века», — автоматически отметила Ника.

— Профессор Лемперт.

Голос Витторио раздался слева. Он стоял в тени арки, одетый в темный костюм, без галстука. Сегодня он казался менее формальным, но от этого не менее прекрасным.

Фамилия «Лемперт» досталась Нике от прадеда - скромного реставратора икон из Палеха. В 1920-х годах, когда религиозное искусство оказалось под запретом, он тайно спасал церковные фрески, зарисовывая их перед уничтожением. Эти альбомы с акварельными копиями стали семейной реликвией.

«Настоящий Лемперт видит то, что скрыто под слоями времени», - любил повторять дед Ники, обучая внучку азам реставрации в их маленькой мастерской в старом доме под Вологдой.

Именно он подарил Нике первый том «Жизнеописаний» Вазари, на титульном листе которого дрожащей рукой написал: «Искусство - это не профессия, а судьба».

Позже, в университете, Ника узнала, что «Лемперт» - это искаженное «luminarius», средневековое название мастеров, создававших свет в храмах. Это открытие заставило ее по-новому взглянуть на семейное предание о том, что их предки расписывали церкви на Русском Севере. Теперь, стоя перед воротами виллы Россолини, Ника невольно провела пальцами по старому блокноту в сумке - тому самому, в который когда-то записывала дедовы уроки.

— Я начала сомневаться, что вы приедете, — сказал Витторио, подходя ближе.

— Я всегда выполняю обещания, — ответила Ника, стараясь говорить сухо, но внутри ее уже раздирало любопытство.

Витторио улыбнулся, словно угадав ее мысли, и жестом пригласил следовать за ним.

Дом оказался не просто богатым — он был живой историей. Полы из полихромного мрамора, фрески на стенах, резные потолки с позолотой. Ника невольно замедлила шаг, рассматривая детали.

— Вилла принадлежала моей семье с 1483 года, — пояснил Витторио, ведя ее через анфиладу залов. — Но последние сто лет здесь почти не жили. Я решил… вернуть ей былое величие.

— И для этого вам нужен искусствовед? — спросила Ника, останавливаясь перед фреской с изображением Юдифи, держащей голову Олоферна.

— Мне нужен опытный взгляд.

Она повернулась к нему, удивленная.

— Почему именно мой?

— Потому что вы профессионал. И вы скажете мне правду, без лукавства и желания выбить из меня больший чек.

Его слова звучали как комплимент, но в них чувствовался и вызов.

Ника достала блокнот и начала делать заметки.

— Эта фреска… — она указала на Юдифь. — Необычная трактовка. Обычно её изображают торжествующей, но здесь — задумчивой. Почти сожалеющей.

Витторио замер.

— Вы первая, кто это заметил.

— Это мог быть заказ. Ваш предок хотел показать, что победа — не всегда радость. Иногда это тяжелый выбор.

— Возможно.

Он наблюдал за ней, скрестив руки на груди.

— А это? — Ника подошла к другой стене, где была изображена сцена пира. — «Брак в Кане», но…

— Но что?

— Здесь нет Христа.

Витторио рассмеялся — низко, почти беззвучно. Про себя Ника подумала, что даже смех у него показывает уверенность в себе.

— Остроумно. Действительно, нет.

— Это не ошибка художника. Это послание.

— Какое?

— Что чудо — не в божественном вмешательстве, а в людях. Ваш предок, похоже, был… необычным человеком.

Витторио задумался, затем кивнул.

— Продолжайте.

Витторио провел ее через все залы на первом этаже, показывая интересные для нее произведения искусства. Через два часа Ника закончила предварительный осмотр.

— Вам повезло. Фрески в хорошем состоянии, но нуждаются в реставрации. И… некоторые детали требуют дополнительного исследования.

— Значит, вы согласны работать?

Она колебалось.

— Я не беру частные заказы.

— Это не просто частный заказ. Мне нужен полный анализ этих произведений. Все, что вы сможете о них сказать: год, замысел, гипотезы.

Он подошел к столу, взял конверт и протянул ей.

— Аванс. Остальное — после завершения.

Ника открыла конверт. Сумма заставила ее поднять брови.

— Вы… серьезно?

— Абсолютно.

Она вздохнула.

— Хорошо. Но только на условиях: я работаю по своему графику, и никаких вмешательств.

Витторио улыбнулся.

— Договорились.

Когда Ника уходила, она почувствовала его взгляд на своей спине.

«Зачем ему нужен такой подробный анализ? Неужели он все это хочет продать?», - подумала про себя Ника и отметила, что спросит при удобной возможности.

Глава 2.

Лекция Ники в галерее Уффици подходила к концу, когда она заметила необычного слушателя в последнем ряду.

Высокий мужчина в темно-сером костюме Brioni, с аккуратной бородой и внимательными карими глазами, не сводил с нее взгляда. Он не просто слушал — он изучал, оценивал, словно проверял каждое ее слово на достоверность.

Когда студенты начали расходиться, к ней подошел ректор Флорентийского университета — почтенный синьор Марчелли, ее научный руководитель. Именно он рассмотрел в обычной русской девочке настоящего профессионала. Он поддерживал и помогал ей все время, что она была в Италии. Во многом она чувствовала себя обязанной эту прекрасному человеку.

— Профессор, позвольте представить вам синьора Витторио Россолини, — его голос звучал тепло, но в глазах читалось уважение к незнакомцу. — Он обратился ко мне с необычным запросом, и я сразу подумал о вас.

Незнакомец по имени Витторио стоял чуть в стороне, его крупная, но удивительно изящная фигура казалась высеченной из каррарского мрамора. Каждый жест, каждый поворот головы дышал отточенной грацией хищника, привыкшего владеть пространством.

Его карие глаза под густыми бровями изучали Нику с почти научной тщательностью — золотистые искры в глубине зрачков вспыхивали.

Витторио слегка наклонил голову. Его движения были удивительно грациозны для мужчины такого роста и телосложения.

— Ваша лекция была... впечатляющей, — сказал он. Голос — низкий, бархатистый, с легкой хрипотцой. — Особенно анализ символики Боттичелли. Вы видите то, что упускают даже именитые искусствоведы.

Ника невольно сжала пальцы на конспектах.

«Какой вздор», — подумала она. «Я всего лишь собрала работы Панофского и Гомбриха, добавила пару собственных наблюдений...».

— Вы слишком любезны, — ответила она вслух, стараясь, чтобы голос не выдавал раздражения. — Но все, о чем я говорила, давно известно в академических кругах. Я просто... пытаюсь сделать это доступным для студентов.

Витторио улыбнулся — медленно, как будто читал ее мысли.

— Именно в этом и есть ваша ценность, профессор. — Он сделал шаг ближе, и Ника невольно вдохнула аромат его парфюма — древесный, с горьковатыми нотами. — Вы не просто повторяете чужие мысли. Вы чувствуете искусство.

Его слова задели ее за живое. Ника вдруг вспомнила, как в университетские годы однокурсники смеялись над ее «фанатичной преданностью пыльным фрескам». Пока большинство ее друзей и знакомых хотели уйти в современный арт-менеджмент, она зачитывалась Вазари и другими историками искусство Возрождения.

— Синьор Россолини нуждается в консультанте по интерьерам виллы начала эпохи Ренессанса, — вмешался ректор. — Я сразу подумал о вас, Ника.

Витторио достал из кармана пиджака визитку.

— Я не просто так посещал ваши лекции, — сказал он, протягивая ей тонкий пергамент. — Мне нужен человек, который сможет объяснить, почему в спальне моего предка фрески с Юдифью, а не с Мадонной.

Ника автоматически взяла визитку. «Какая наглость», — мелькнуло у нее в голове. «Он что, проверял меня?».

Но любопытство пересилило.

— Юдифь — символ победы слабого над тираном, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Если ваш предок заказал такие фрески, значит, либо считал себя борцом за свободу... либо хотел, чтобы все так думали.

Витторио замер. В его взгляде вспыхнуло что-то дикое, неожиданное.

— Именно поэтому я и пришел к вам, профессор, — прошептал он. — Я сказал вам лишь предложение, а вы уже нашли объяснение. Это то, что мне необходимо. Точность и одержимость.

«Истинное искусство рождается из одержимости», - вновь знакомые слова Ники закружились в попытке выстроить логическую цепочку.

Ректор тактично отвернулся, делая вид, что изучает фреску на стене. Ника вдруг осознала, что стоит слишком близко к этому человеку — достаточно, чтобы разглядеть его карие глаза и тонкий шрам над бровью.

— Завтра в десять, — повторил Витторио. — Я покажу вам не только виллу.

— Боюсь, мне придется отказаться, — Ника сделала шаг назад, чувствуя, как тепло разливается по щекам. — Моя преподавательская нагрузка не оставляет времени на частные проекты.

Она аккуратно вернула визитку, стараясь не смотреть в эти пронзительные карие глаза, которые, казалось, видели ее насквозь.

Витторио не спешил забирать пергамент. Его пальцы, сильные и ухоженные, лишь слегка сжали карточку.

— Я понимаю вашу занятость, профессор, — его голос звучал мягко, но в нем появилась новая, стальная нота. — Поэтому предлагаю обсудить условия лично. Завтра в десять.

— Я уже сказала...

— Не отказывайте сразу, — он перебил ее с непривычной прямотой. — Вы ведь сами говорили сегодня, что истинное искусство требует жертв. Разве не любопытно увидеть фрески, которые не видел никто из ваших коллег?

Ника почувствовала, как в груди что-то дрогнуло. Это был низкий удар — он знал, что она не сможет устоять перед такой приманкой.

Ректор Марчелли, до этого хранивший тактичное молчание, наконец вмешался:

— Ника, это действительно уникальная возможность. Вилла Россолини — жемчужина раннего Ренессанса. Даже я, — он многозначительно поднял бровь, — не имел чести там побывать.

Витторио тем временем достал из внутреннего кармана пиджака небольшой футляр.

— В качестве аванса, — он открыл крышку, и Ника увидела старинный рисунок — эскиз руки самого Филиппо Липпи.

Ее пальцы сами потянулись к драгоценности, но она резко одернула себя.

— Это...

— Подлинник. Из моей личной коллекции. — Витторио закрыл футляр. — Завтра в десять. Если решитесь — он ваш.

И прежде чем она успела что-то ответить, он развернулся и ушел, оставив в воздухе шлейф дорогого парфюма и неразрешенный вопрос.

Ректор вздохнул:

— Он всегда добивается своего, этот Россолини.

Ника сжала конспекты так, что бумага смялась.

— А я — нет.

Но когда она вернулась домой и увидела на столе открытый том Вазари, Ника вдруг представила, какие тайны могут скрываться в той вилле.