Зарядка

Зарядка

Ольга жила на разнице потенциалов. Буквально. В её восьмиметровой пизде, некогда бывшей частью парадной залы сталинского говна, теперь существовал перманентный полумрак, измеряемый не нахуй метрами, а ваттами. От былой роскоши, сука, осталась только высоченная лепнина на потолке, местами сбитая до дранки, да дубовая дверь, которую соседи никак не могли поделить из-за её толщины, как старые хуи на зоне. В этой двери торчало три замка, но Ольга ебашила только один: воровать всё равно было нехуй. Главное сокровище, её личный портал в этот гнилой мир, старенький коммуникатор с потрескавшимся, как жопа старой бляди, экраном, валялся на тумбочке, разряженный в ноль.

Каждое утро начиналось с ритуала, с дрочки на надежду. Ольга брала коммуникатор, удлинитель, намотанный на спинку стула, как сперма старого педика, и шла на кухню. Там, в углу, чудом уцелевшая ещё с советских времен розетка, жёлтая, как зубы доходяги, с обломанными ушами, еле заметно фонила жизнью, как последний вздох кончающего. Ольга вставляла вилку в переходник, который держался в этом гниющем отверстии только благодаря синей изоленте. Единственной вещи, которая ещё держала этот мир, как геморрой держит кишки. Индикатор зарядки загорался не сразу. Сначала он теплел, как говно в жопе после острого, потом на нём выступал бледный призрак молнии (хуй, нарисованный пальцем на запотевшем стекле), и лишь спустя полчаса появлялась надпись: «1% в час». Двое суток. Именно столько нужно было, чтобы наполнить аккумулятор жизнью, чтобы этот дохлый электронный хуй хоть немного встал. Это была не скорость, это была скорость света в густом сиропе реальности, в сперме времени, застывшей на морозе.

Сегодня был особенный день. Двадцать седьмое число. Единственный день в месяце, когда её брат, сваливший год назад в город, который все ещё называли Питером, выходил на связь по защищенному каналу. Двадцать седьмого числа, ровно в восемь вечера. Если она не позвонит, он подумает, что она сдохла. Он включит свой защищенный мессенджер, увидит её чёрный аватар (пустую пизду) и через минуту сотрёт переписку, чтобы не светить данные. А она не сдохла. У неё просто сел телефон. И до восьми вечера оставалось шесть хуёвых часов.

Ольга посмотрела на индикатор. 1%. Процесс пошёл, медленный, как перистальтика старика. Но времени не хватало катастрофически, как спермы у импотента. Нужно было искать обходные пути, альтернативные источники энергии, как учили их в старых играх про выживание, где последнюю банку тушняка выёбывают зомби. Она накинула ватник, тот самый, из армейских запасов, пропахший потом и махоркой, и вышла в коридор коммуналки. Коридор был длинным, тёмным и пах щами, которые уже третью неделю грели на общей плите. Запах этот, кислый и навязчивый, как несвежая пизда, был, по сути, главным навигатором в этом лабиринте из восьми дверей.

Дверь дяди Гриши была обита старым дерматином, из-под которого торчала вата, точно грязные лобковые волосы из прохудившихся трусов. Дядя Гриша был легендой. Он чинил дизель-генератор. Не какой-то конкретный, а вообще дизель-генератор как идею, как хуй, который должен стоять у каждого мужика. Пять лет назад он притащил во двор ржавую железку, якобы движок от старого трактора, и с тех пор каждые выходные он выходил во двор, открывал ящик с инструментами и ковырялся в этом агрегате, как педик в чужой жопе. Генератор не подавал признаков жизни, но дядя Гриша свято верил, что однажды он заведётся и даст всем столько электричества, что можно будет даже смотреть телевизор, не боясь за перепады напряжения, и дрочить под порнуху, не экономя каждый ватт.

Ольга постучала. Дверь открылась не сразу. Сначала в глазке потемнело, точно глаз дохлого удава, потом лязгнула цепочка, и на пороге появился дядя Гриша, в тельняшке, с неизменной папиросой в зубах, которая, впрочем, никогда не горела. Табак был дороже золота, дороже спермы Христа. Ольга объяснила ситуацию коротко, как умела: брат, связь раз в месяц, мёртвый аккумулятор, слабая розетка, которая еле сосёт. Дядя Гриша слушал, почёсывая бороду, в которой запутались хлебные крошки и стружка, как в жопе после ночи с пекарем. Он понимал. Он был частью этой экосистемы дефицита, этого великого говённого круговорота. Он кивнул и исчез в темноте своей комнаты, заваленной железками, пахнущей машинным маслом и старческой мочой.

Вернулся он с тяжёлым, покрытым маслянистой пылью предметом. Автомобильный аккумулятор. Старый, бэушный, с облупившимися клеммами, покрытыми белым налётом окиси, как зубы прокажённого. Дядя Гриша объяснил, что аккумулятор дохлый, энергии в нём на час от силы, если подключить фару, чтоб посветить в пустоту. А для телефона, для быстрой зарядки, может, и хватит на пятнадцать минут. Может. Если повезёт. Если бог не окончательный педик. Но есть проблема. Аккумулятор в машине. В машине, которая стоит во дворе, под снегом. И машина эта — «копейка», ржавая, как жопа старой шлюхи, без колёс, уже три года как припаркована на вечную стоянку. Ольга должна сама его открутить и притащить. Дядя Гриша дал ей ключ на «десятку» и старую сумку, чтобы тащить этот кусок свинцового говна.

Ольга вышла во двор. Снег за зиму намело по колено, а местами и по пояс, как спермы в порнофильме для извращенцев. Тропинки были пробиты только к мусорным бакам и к парадной. До машины, сиротливо стоящей у сугроба, пришлось пробираться целиной, проваливаясь в ледяную крошку, которая резала ноги, как битое стекло. Валенки, подшитые кусками автомобильной камеры, намокли мгновенно, и каждый шаг сопровождался хлюпаньем, точно кто-то трахает болото. Машина встретила её открытой дверцей со стороны водителя, в которую намело сугроб поменьше, но достаточно, чтоб набить снега в штаны. Ольга забралась внутрь, на сиденье, из которого торчали пружины, готовые впиться в жопу, и открыла капот. Рычаг заклинило намертво, как член в холодной воде. Пришлось лезть наружу и поддевать капот монтировкой, которую дядя Гриша предусмотрительно сунул ей в другую руку, готовя её к насилию над металлом. Капот поддался, взвизгнув проржавевшими петлями, как девственница на первом аборте. В моторном отсеке, забитом снегом и листвой, как жопа анахорета, стоял тот самый аккумулятор. Чёрный прямоугольник, присыпанный ледяной крупой, тяжёлый, как проклятие. Ольга голыми руками, потому что варежки промокли насквозь и только мешали, как член в попе у монашки, начала откручивать гайки. Металл обжигал холодом, пальцы немели и не слушались, превращаясь в культи. Она сорвала одну гайку, матерясь сквозь зубы, потом кое-как, с третьей попытки, сняла вторую. Мат лился из неё, как гной из прорванного фурункула. Аккумулятор был тяжёлым, как будто внутри был не свинец, а вся тоска этого двора, всё говно этой страны. Она вытащила его, чуть не сорвав спину, и опустила в сумку. Лямка сумки впилась в плечо, как удавка. Путь обратно, через сугробы, с этой ношей, превратился в полосу препятствий, в крестный путь онаниста. Она падала три раза. Первый раз, оступившись на припорошенной льдом тропинке, второй раз, когда сумка перевесила и её повело в сторону, как пьяную шлюху, третий раз уже у самого подъезда, споткнувшись о порог, о этот вечный порог. Колени горели огнём, ватные штаны на коленках промокли и отяжелели, набухли, как член при виде свежей пизды. Но аккумулятор она не выпустила. Вцепилась в него, как в последний хуй в жизни.