Защищая Коту!

Глава 1. Сопля с вороньим гнездом

Чемодан не закрывался.

Хина Такаяма навалилась на него всем телом, пыхтя как загнанный кабан, но проклятая молния упрямо не желала сходиться. Из щелей уже вылезал край кимоно — тот самый, тёмно-синий с журавлями, который бабушка всучила со словами «в городе пригодится, там люди культурные».

Чемодан наконец щёлкнул.

Хина выпрямилась, вытерла лоб тыльной стороной ладони и оглядела свою комнату. Пустую. Даже постер с драконом сняла со стены — бабушка сказала, что в культурное место с драконом не едут. Хина тогда фыркнула: «А с кем? С воробьём?»

— Соскучилась по Коте? — бабушка отхлебнула чай.

— Ни капли, — Хина плюхнулась на пол, скрестив ноги. — Сопля с вороньим гнездом на голове. У него даже голос не ломался, когда мы в последний раз... ну, когда он уезжал.

Два года назад. Кота стоял у калитки с рюкзаком, из которого торчал край подушки. Кота — тогда ещё низкий, ниже Хины на полголовы — смотрел в землю и молчал.

Хина вышла, сунула руки в карманы толстовки и сказала:

— Ну, удавись там, сопля.

Он поднял голову. Карие глаза — мокрые, конечно, куда без этого. Но тогда он не заплакал. Просто кивнул и сел в автобус.

А Хина потом два дня злилась на себя за то, что не сказала ничего нормального.

— Он вырос, — бабушка поставила чашку. — Говорят, теперь совсем другой.

— Какой другой? Усы отрастил?

— Хина.

— Ладно-ладно. — Она поднялась, хлопнув ладонями по коленям. — Я его хоть узнаю?

Бабушка посмотрела на неё долгим взглядом. Тем самым, от которого Хина в детстве всегда сдавалась. После него она однажды согласилась пойти на фестиваль в юбке — и потом три дня не выходила из дома.

— Узнаешь, — сказала бабушка. — Но сначала, может быть, ударишь.

— Это обязательно.

— Поэтому я и послала тебя к нему. Чтобы ты научилась не бить при первой встрече.

Хина замерла с рюкзаком в руке.

— Ба, ты чего?

Бабушка Рен улыбнулась — краешком губ, по-своему, будто знала что-то, чего Хина никогда не поймёт.

— В городе другие правила, внучка. Там нельзя просто взять и зарядить в нос, если что-то не нравится.

— Это почему?

— Потому что там вызывают полицию.

Хина представила полицию. Представила себя в наручниках.

— Ладно, — вздохнула она. — Буду паинькой. Не буду бить твоего драгоценного Коту-тян.

— Ты его Соплёй звала.

— В детстве. А теперь будет Кота-тян. Или Кота-кун. Хотя «сопля» звучит отлично.

Бабушка покачала головой.

— Иди уже. Автобус скоро.

Хина накинула куртку — джинсовку, всю в нашивках, которые бабушка ненавидела — и подхватила чемодан. У двери обернулась.

Комната, где она прожила шестнадцать лет. На стене остались следы от скотча. В углу — царапина от того раза, когда она запустила в Коту ботинком. На подоконнике — засохший кактус, который она пыталась поливать колой.

— Ба, а если он меня не узнает?

— Узнает, — бабушка поднялась с трудом — колени болели, но она никогда не жаловалась. — Он тебя до сих пор боится.

— Это хорошо.

— Это плохо, Хина. Человек не должен бояться того, кто его защищает.

Хина задумалась.

Защищает. Она вспомнила тот день — ей было пять. Кота сидел в канаве, разбитая губа, рукав рубашки порван. Трое мальчишек из соседней улицы стояли над ним и ржали. Кто-то из них пнул его рюкзак, и оттуда высыпались тетрадки.

Хина тогда не думала. Просто разбежалась и прыгнула.

После драки — быстрой, грязной, с волосами и ногтями — мальчишки разбежались. Остался только Кота, сидящий в канаве и размазывающий по щекам слёзы и кровь.

Она тогда села рядом. Спросила:

— Ты чего ревёшь, сопля?

Он шмыгнул носом. Сказал тихо:

— Они сказали, что у меня нет отца.

Хина не знала, что ответить. У неё отец был. Просто уехал в город и забыл позвонить. Может, это одно и то же.

Она тогда обняла его. Неловко, как мешок картошки. И сказала:

— Зато у тебя есть я. А я страшная. Так что вместе мы сила.

Он засмеялся сквозь слёзы. Она вытерла ему лицо подолом своей футболки — вся грязь с его щёк перешла на неё.

Бабушка тогда сказала: «Ты молодец. Но запомни: защищать — это не только драться. Это иногда — просто быть рядом».

Хина не понимала тогда. Не уверена, что понимает сейчас.

— Ладно, — она перекинула рюкзак через плечо. — Уезжаю. Буду звонить.

— Каждый день.

— Каждый? Ба, у меня колледж, там наверняка...

— Каждый день, Хина.

— Да чтоб тебя... Ладно.

Она вышла за калитку. Деревня встречала её утренним туманом и запахом рисовых полей. Вдалеке лаяла собака. Кто-то рубил дрова.

Хина сделала глубокий вдох и полезла в карман за телефоном. В сообщениях — пусто. Кота не писал два года. Да и она не писала. Зачем? Что сказать? «Привет, я всё ещё помню, как ты ревел»?

Автобус показался из-за поворота, пыхтя как старый дед.

Хина посмотрела на чемодан, на свои кеды с отклеившейся подошвой, на руки — сбитые костяшки, хотя она не дралась уже месяц.

«В городе другие правила», — сказала бабушка.

— Посмотрим, — пробормотала Хина и шагнула в автобус.

Она не знала, что через три часа, когда она будет трястись в сиденье и считать коров за окном, Кота Хаяси будет стоять у своей двери в Токио, смотреть в зеркало и поправлять волосы.

Они оба не спали прошлую ночь.

Глава 2. Блондин с вокзала

Поезд дернулся в последний раз, и Хина чуть не впечаталась носом в стекло.

— Твою мать, — прошептала она, хватаясь за поручень.

Выходя на перрон, она ожидала чего угодно. Толпы. Шума. Вывесок, от которых рябит в глазах. Но не этого.

Сакура падала.

Не просто цвела — она именно падала, медленно, нагло, как снег посреди весны. Лепестки кружились над головой, опускались на плечи, на рюкзак, на чемодан, который Хина тащила за собой, как упирающегося козла.

— Красиво, — нехотя признала она.

Никто не услышал. Вокзал жил своей жизнью: люди бежали, говорили по телефонам, пили кофе на ходу. Никто не смотрел на сакуру. Никто не смотрел на Хину.

И это было странно. В деревне на неё всегда смотрели. То с уважением, то с опаской.

А здесь — никому не было дела.

Хина вытащила телефон. Бабушка прислала адрес. И карту. И смайлик. И ещё раз адрес.

— Я тебя умоляю, — пробормотала Хина, вглядываясь в экран. — Куда идти-то?

Она двинулась в сторону выхода, одновременно читая карту и пытаясь не врезаться в людей. Это было сложно. Люди в Токио двигались слишком быстро. И слишком прямо. Никто не уступал дорогу. Никто не извинялся.

— Грубияны, — фыркнула Хина.

Она завернула за угол, сверяясь с телефоном, и тут...

— Ой.

Это не было «ой». Это был звук, который издаёт человек, когда его сбивают с ног чем-то большим и твёрдым.

Чемодан упал. Рюкзак съехал набок. А Хина впечаталась в чью-то грудь — твёрдую, пахнущую чем-то свежим, вроде цитрусами.

— Эй! — она отшатнулась, вскинув голову. — Совсем слепые в своём городе?

Перед ней стоял парень. Высокий. Такой высокий, что ей пришлось задрать голову — а Хина не привыкла задирать голову, она привыкла смотреть на всех сверху вниз. Белая рубашка, расстёгнутая у ворота. Волосы — гладкие, блондинистые. И лицо... ровное, красивое, с добродушной улыбкой, которая выглядела так, будто её рисовали специально для рекламы зубной пасты.

Парень улыбнулся.

— А ты не изменилась. Такая же рыжая и грубая.

Хина моргнула.

— Чего?

Она оглядела его с ног до головы. Дорогие кроссовки. Длинные ноги. Плечи, которые не влезли бы ни в один деревенский пиджак. И это лицо... что-то в нём было. Что-то знакомое, но такое далёкое, будто она пыталась вспомнить сон.

Парень рассмеялся.

— Что? Не узнаёшь? — он наклонил голову, и прядь упала ему на лоб. — Это хорошо. Значит, я действительно красавчик.

И тут до Хины дошло.

Не потому, что она узнала его. А потому, что никто другой в её жизни не мог сказать такую самоуверенную чушь с таким идиотски-добрым лицом.

— Кота? — выдохнула она.

— Агась.

— Ты че волосы покрасил?!

Слова вырвались раньше, чем мозг успел обработать информацию. А потом Хина расхохоталась. Так, что люди на вокзале начали оборачиваться. Так, что у неё заболел живот.

— Ахахахахахахаха! — она согнулась пополам, хлопая себя по колену. — Ты действительно их покрасил! Боже, Кота! Ты теперь блондин! Да тебя же в деревне засмеяли бы!

Кота вздохнул. Но улыбка не сходила с его лица.

— Вообще-то, — сказал он, поправляя воротник рубашки с таким видом, будто позировал для обложки, — я теперь модель.

Хина перестала смеяться. Посмотрела на него. Потом снова рассмеялась, ещё громче.

— Кто-кто? Модель? — она вытерла выступившие слёзы. — А ты сопли уже научился вытирать?

Кота сделал обиженное лицо. Но его глаза блестели.

— Знаешь, — сказал он спокойно, — модели не вытирают сопли. У них для этого есть ассистенты.

— Ахахахаха! Ассистенты!

Хина не успела договорить. Потому что Кота шагнул вперёд и обнял её.

Неловко. Крепко. Так, что она почувствовала между ними глубокое «бум-бум».

— Эй! — Хина дёрнулась, попыталась вырваться. — Ты чего?!

— Скучал, — сказал он тихо. В голосе не было шутки. — Очень скучал.

Хина замерла. Руки её повисли в воздухе. Она понятия не имела, куда их девать. Обнять в ответ? Оттолкнуть? Ударить?

— Ладно-ладно, отпусти уже, — пробормотала она, утыкаясь носом ему в плечо. — Задушишь.

Кота отпустил. Отошёл на шаг. Улыбнулся снова — той же добродушной улыбкой, которая, кажется, стала его фирменным знаком.

— Идём? Такси ждёт.

Они пошли по вокзалу. Хина тащила чемодан, Кота пытался помочь — она отбивалась локтями. Мимо пробегали люди. Где-то объявляли отправление поездов.

Кота посмотрел вверх.

— Сакура сегодня особенно прекрасна.

Хина проследила за его взглядом. Лепестки падали, кружились, ложились на асфальт розовым ковром.

— Пф, — фыркнула она. — Как перхоть у моей бабки.

Кота рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. Люди снова обернулись. Но ему, кажется, было всё равно.

— Ты невыносима, — сказал он, вытирая глаза.

— А ты — крашеный.

Машина подъехала быстро — чёрная, блестящая, пахнущая кожей и деньгами. Хина села на заднее сиденье, прижала к себе рюкзак и уставилась в окно.

Город проплывал мимо. Высокие здания. Огни. Люди, люди, люди.

— С ума сойти, — прошептала она.

Кота сидел рядом. Не смотрел на неё. Но улыбался краешком губ.

Квартира находилась на седьмом этаже. Хина ожидала чего-то обычного: дверь обшарпанную, коридор узкий, запах чужой еды.

Она ошиблась.

Кота открыл дверь, и Хина зашла внутрь.