Заступник

Заступник

Аристарх Волконский знал цену лжи. Он обволакивал ею клиентов, как дорогим шелком, вышивал узоры полуправды и умолчаний на ткани уголовных дел. Его контора на Патриарших павлах дышала холодным величием: стальные и стеклянные поверхности отражали не лица, а статус. Он защищал тех, кто мог заплатить – олигархов с руками по локоть в крови, чиновников, разъедающих страну изнутри, как ржавчина, бандитов в дорогих костюмах, пахнущих дорогим парфюмом поверх запаха старой крови. Он выигрывал. Всегда. Система, коррумпированная и прогнившая, была его игровым полем. Он знал все её ходы, все слабые места, все потайные двери, ведущие к оправдательному приговору или условному сроку. Он был мастером игры в тенях, где правда была лишь неудобной помехой, которую можно было аккуратно удалить скальпелем адвокатской хитрости или раздавить грузом денег. Его собственная совесть давно уснула, замурованная где-то глубоко под слоями цинизма и привычной роскоши. Он называл это реализмом. Выживанием. Умением жить.

Пока не пришел звонок.

— Аристарх? — Голос жены, Ирины, был не голосом, а сдавленным воплем, вырвавшимся из перекошенного рта. — Лекса… Лекса забрали. Вчера вечером. Говорят… говорят, изнасилование. Групповое. И… и покушение на убийство. Девчонка… в реанимации. Он не мог, Аристарх! Не мог!

Мир Волконского, такой прочный, такой предсказуемый в своей грязной логике, треснул. Не с грохотом, а с тихим, леденящим душу хрустом, будто ломалась кость. Лекс. Алексей. Его сын. Двадцать лет. Угловатый, с его же, Аристарха, упрямым подбородком и глазами матери – слишком большими, слишком доверчивыми для этого мира. Студент юрфака, наивно мечтавший когда-то «бороться за справедливость». Глупец. Красивый, невинный глупец.

— Где он? — Собственный голос показался ему чужим, плоским.

— Петровка, кажется… Аристарх, он не мог! Он…

— Молчи, — отрезал он, уже набирая номер первого помощника, мысленно отменяя встречи, сбрасывая с себя, как грязную кожу, дела своих кровососущих клиентов. — Я еду.

Система, которую он так хорошо знал и которую так умело использовал, обернулась к нему ледяным, бездушным лицом. Первый же следователь, капитан Гуров, человек с глазами мокрой рыбы и пальцами, вечно липкими от дешевых пельменей, встретил его не почтительным полупоклоном, а циничной усмешкой.

— Волконский. Самолично. Сыночка выручать? — Гуров лениво ткнул папкой в сторону кабинета для свиданий. — Сидит, бедолага. Признался уже, между прочим. Под давлением, конечно, — он многозначительно хмыкнул, — но факт.

Аристарх вошел в камеру для свиданий. Запах хлорки, пота и страха впился в ноздри. Лекс сидел за столом, сгорбившись, как будто его били. Лицо было серым, под глазами – черные провалы. Он поднял голову. Глаза – огромные, как у затравленного зверька, полные животного ужаса и… стыда? Аристарх внутренне сжался. Нет. Не стыд вины. Стыд беспомощности. Унижения.

— Пап… — Голос сорвался в шепот. — Я не… клянусь, я не делал этого. Они вчера… на вечеринке… Я много выпил, помню обрывки. Потом эта девушка… Катя… Она была пьяная, очень. Мы говорили… Потом кто-то подсыпал мне ещё что-то в стакан… Помню крики… Темноту… Проснулся здесь. Они говорят, я… я её… с другими… и бил… ногой по голове… — Он сглотнул, с трудом выдавливая слова. — Она… жива?

— В коме, — холодно сказал Аристарх, изучая сына. Каждый нерв кричал: он говорит правду. Эта детская растерянность, этот чистый ужас – подделать невозможно. Или он уже настолько оторван от реальности? Нет. Это его кровь. Его плоть. Он знал.

— Они хотят посадить меня, пап! — Лекс вдруг вцепился пальцами в край стола, костяшки побелели. — Следователь… он говорил… говорил, что если не признаюсь, будет хуже. Что найдут способ… Что ты не поможешь, потому что… потому что ты защищаешь ублюдков, а не невиновных. — Слезы, горячие и яростные, потекли по его щекам. — Я не делал этого! Не делал!

Волконский почувствовал, как в его груди, давно остывшей, разгорается адское пламя. Не просто гнев. Ярость. Священная, праведная ярость. Система посмела тронуть ЕГО сына? Сфабриковать дело? Загнать в угол этого мальчишку, который был единственным светлым пятном в его грязном мире? Она забыла, кто он? Кто её создал, кто кормил, кто знает все её гнилые кишки?

— Молчи, — его голос был низким, опасным, как рычание. — Ничего больше не говори. Никому. Ты понял? Ни слова. Я тебя вытащу. Я их сожгу.

Он вышел из камеры, проходя мимо Гурова. Взгляды их скрестились.

— Ну что, убедился, что яблочко от яблоньки? — ехидно процедил следователь.

Аристарх остановился в полушаге. Повернулся. Подошел так близко, что почувствовал запах чеснока и пота от Гурова.

— Ты, — тихо сказал Волконский, и в его тишине был лед и сталь, — конченый мразь. Ты и вся твоя поганая контора. Ты тронул моего сына. Теперь ты сдохнешь. И твое дело сдохнет. Сдохнет в муках. Запомни мои слова.

Он не ждал ответа. Развернулся и пошел прочь, оставляя за собой волну леденящего страха. Гуров побледнел. Он знал Волконского. Знавал. И понимал, что этот человек не блефует.

Началась война. Война Аристарха Волконского против системы, которую он сам помогал строить. Он сбросил маску утонченного циника. Он стал мстительным демоном в дорогом костюме. Его методы были беспощадны, гранича с самоубийственной дерзостью.

Он бросил всех своих токсичных клиентов. Телефоны разрывались от возмущенных звонков, угроз. Его партнеры в конторе, бледные от ужаса, пытались образумить: «Аристарх, ты губишь дело! Губишь нас!». Он вышвырнул их из кабинета: «Убирайтесь к черту. Вы – часть этой помойки, которая хочет сожрать моего сына».