Завалите меня, Крис Пална?

Пролог

Мирон

Пятница. Последняя пара и свобода на два дня.

Коридор четвертого этажа гудит — все валят к лестнице разом, как будто в универе пожар. Я закидываю рюкзак на плечо и иду в противоток, к автоматам с кофе в дальнем крыле, потому что после двух пар матана мой мозг — выжженная пустыня, а впереди еще ночь с курсовой в обнимку.

Народ схлынывает быстро. Через пару минут коридор пустеет, и в этой непривычной тишине я слышу то, от чего невольно замедляю шаг.

Плач.

Тихий, надрывный, с тем особенным всхлипом, который бывает только у маленьких детей — когда они уже не ревут в голос, а просто не могут остановиться.

Я останавливаюсь. Оглядываюсь.

Какой ребенок? Здесь? В корпусе?

Звук идет из-за поворота, от окна в тупике у запасного выхода. Туда вообще никто никогда не ходит — разве что покурить на пожарной лестнице, когда охранник зверствует на крыльце.

Я сворачиваю за угол и вижу ее.

Девочка. Лет пяти, не больше. Сидит прямо на полу, прижавшись спиной к стене, подтянув коленки к груди. Светлое платье с какими-то ромашками, белые кроссовки с блестками, растрепанный хвостик — темно-русый, густой. Она уткнулась лицом в коленки, и плечи ее мелко подрагивают.

У меня что-то сжимается внутри. Резко, почти болезненно. Я вообще не умею с детьми находить общий язык — у меня нет младших братьев-сестер, нет мелких племянников, я понятия не имею, что делать. Но чтобы пройти мимо — это надо быть совсем конченым.

Я подхожу медленно. Присаживаюсь на корточки в паре метров, чтобы не напугать малышку.

— Эй, — говорю негромко. — Привет.

Она поднимает голову — и я забываю, что хотел сказать дальше.

Потому что это лицо…

Огромные глаза — серо-зеленые, яркие даже сейчас, заплаканные, с мокрыми ресницами-стрелочками. Аккуратный нос. Упрямый подбородок. Четко очерченные скулы, которые в таком возрасте вообще-то редкость — обычно у малышей щечки круглые, а тут уже видно, какой красавицей она будет.

И я ее знаю.

Нет, не ее, не эту малышку. Но эти черты. Этот разрез глаз. Этот взгляд — одновременно уязвимый и колючий, даже сквозь слезы.

Я точно это видел. Часто. Где-то совсем близко…

— Ты потерялась? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она всхлипывает. Кивает. Нижняя губа дрожит, и я вижу, как она изо всех сил старается не разреветься снова — стискивает кулачки, втягивает воздух.

Сильная.

— Меня зовут Мирон, — говорю я и сажусь на пол напротив нее, прислонившись к противоположной стене. Так мы с ней на одном уровне. — А тебя?

Она моргает. Слеза скатывается по щеке, и она вытирает ее тыльной стороной ладошки — быстро, сердито, как будто злится на себя за то, что плачет.

— Даша, — говорит тихо-тихо.

— Даша, — повторяю, и почему-то улыбаюсь. Ей идет это имя. — Красивое имя. А мама твоя где?

— Мама на работе. Здесь. — Она обводит рукой пространство вокруг, и так по-взрослому, что я едва не усмехаюсь. — Она ушла ненадолго, и… и…

Глаза снова наполняются.

— Эй-эй-эй, — я поднимаю ладони. — Все нормально. Мы найдем маму. Обещаю. Расскажешь, что случилось?

Она шмыгает носом. Смотрит на меня оценивающе. Боже, этот взгляд, откуда я его знаю?

И, видимо, решает, что мне можно доверять.

— Мама сказала сидеть у нее в кабинете и рисовать. И ушла. А потом пришли девочки… большие девочки. Много. — Она показывает «много» растопыренными пальцами обеих рук. — Они были красивые. И добрые. Они спрашивали, как меня зовут, и рассказывали про «Леди Баг». И про «Волшебницу». И сказали, что у них есть наклейки, и…

Она замолкает, и подбородок снова начинает дрожать.

— И вы пошли за наклейками? — угадываю я.

Кивок.

— А потом они ушли на свои… заня… — она запинается, подбирая слово, — …занятия. И я была уже не там, где мама. И я пошла искать, но тут все одинаковое, и лестница, и я… и я…

Все. Плотина прорвана. Слезы текут ручьем, бесшумно, только плечи дрожат. Она зажмуривается и тихо всхлипывает.

Я не думаю. Просто протягиваю руку — ладонью вверх, открытой. Не хватаю, не тяну. Просто предлагаю:

— Идем, — говорю. — Я знаю тут каждый угол. Найдем маму за две минуты. Обещаю.

Она открывает глаза. Смотрит на мою ладонь. Потом на меня. И вкладывает свою крошечную руку в мою.

Ладошка горячая, мокрая, и пальцы у нее — тонкие, невесомые. У меня перехватывает дыхание от того, какая она маленькая. Какая уязвимая. Какой хрупкий человек посреди гулкого казенного коридора.

Я поднимаюсь на ноги и подхватываю ее на руки — легкая такая, она весит всего ничего. Она сначала каменеет — на секунду, — а потом вдруг обхватывает меня за шею и утыкается лицом мне в плечо. И я чувствую, как ее дыхание щекочет кожу над воротником футболки — быстрое, прерывистое, постепенно выравнивающееся.

Она мне доверилась.

Доверие детей обычно порождает какие-то необъяснимые чувства и я, кажется, сейчас чуть не грохнулся от волны этих чувств.

— Мама в каком кабинете? — спрашиваю, шагая к лестнице. — Помнишь номер?

— Нет, — бубнит она мне в плечо. — Но там доска. Большая. И пахнет мамиными духами.

Я фыркаю. Это описание подходит под любую аудиторию, кроме последнего пункта.

— А что мама делает? Она учитель?

— Мама — преподаватель, — серьезно поправляет Даша, и я прикусываю щеку, чтобы не рассмеяться. — Она учит студентов. Они большие и глупые, мама так говорит.

— Она права, — соглашаюсь я с чистой совестью.

— Мама на третьем этаже, — вдруг вспоминает Даша, отлепляясь от моего плеча. — Точно! Девочки говорили, что нужно подняться на этаж ниже, на четвертый… Значит, мы были на третьем!

Третий этаж. Кафедры. Аудитории потокового крыла. Я разворачиваюсь и иду к центральной лестнице, и Даша уже не плачет — она крутит головой по сторонам, рассматривая стенды, расписания, плакаты.

— А ты тоже студент? — спрашивает она вдруг.