Завтра наступит, я знаю

Пролог

Завтра наступит, я знаю

Всё бывает. Абсолютно всё. Просто кое-что – редко и не со всеми. Но это не значит – ни с кем и никогда

Макс Фрай, «Большая телега»

Пролог

Эти двое вели себя как заговорщики, причём заговорщики, не скрывающие, что у них заговор.

Мариам Петросян. «Дом, в котором…»

Едва не спихнув с карниза горшок то ли с геранью, то ли с петуньей – шутт их знает, старый Птиц не разбирался в этой хрени и не забивал мудрую голову ерундой – он протиснулся меж керамических горшечных боков и долбанул клювом оконное стекло. От души. Ибо был сердит. В конце концов, он так старался, спешил с долгожданными вестями, а хозяйка даже не приоткрыла раму, хоть всегда чувствует его появление. Мчись тут к ней через весь город, лети, задыхайся, предвкушай её изумление, ласковое поглаживание пёрышек, свежевскопанную грядку с вкусными жи-ирненькими червяками, блюдце сладкого молока, отобранное у кота… И натыкайся на закрытое окно. Тьфу! Одно слово – ведьма! Знает, что Аллан прилетит, но всё делает, чтобы его позлить.

Над его головой засмеялись. Услышь кто этот волнующий грудной смех – так и вообразил бы себе прелестницу, в коей чудесным образом ужились и юношеский задор, и флер особой зрелости, несущей в себе не какой-то гипотетический закат, но лишь новые грани совершенства, что раскрываются со временем. И не ошибся бы. Даму, гостеприимно распахнувшую окно, язык не повернулся бы назвать старухой, о нет! разве что величественной пожилой лейди. Настоящей лейди, из тех, в чьих жилах отливает благородной синевой кровь Артских королей. Безупречная осанка зрительно делала хозяйку выше, простое утреннее платье винного цвета подчёркивало тончайшую талию и стройные ноги, не потерявшие изящности линий, оттеняло белизну седины, взбитой в пышную причёску. Ярко-синие глаза лукаво щурились.

Ею, как античной статуэткой, можно было любоваться бесконечно, и, восхищаясь, признавать, что возраст для таких, как она, всего лишь количество оборотов планеты вокруг светила.

Дама снисходительно-ласково улыбнулась.

– Не сердись, Аллан. Я знала, что ты появишься, но никак не ожидала тебя так рано. Залетай. Ах, да, прости, милый…

Это кроткое «прости» стоило нескольких минут ожидания и неудобств, право же! Да к тому же, лейди соизволила подхватить крупное, прямо скажем – увесистое тельце Птица и аккуратнейшим образом извлечь его из плена горшков герани… или петуний, шутт их знает. Главное, что они мешали распахнуть ему крылья. Ворон догадывался, что хозяйке просто-напросто нравится эта игра в стервозную ведьму, забывающую о верном помощнике, что она незло потешается над его возмущённым пыхтением, но где-то в глубине души, пусть и очень глубоко, разгорается в ней в такие моменты искорка умиления. За которую старый Аллан По готов был, ежели понадобится, продать душу.

А у пернатых созданий есть душа, и даже не спорьте с трёхсотлетним Птицем. Есть. По крайней мере, у фамильяров.

На время он отвлёкся и даже забыл о сведениях, которые весь полёт складывал в своей умной голове, чтобы преподнести по нарастающей степени важности и удивить адресата. Ласковые пальцы погладили его по голове, перебрали пёрышки на крыльях, отливающих синевой, нежно провели пару раз по вискам, где, как у человека, серебрилось несколько белых пуховинок, похожих на седину.

– Старый мой друг, притворщик… – проворковала дама. – Ну, будет, будет. Я же знаю, что ты уже не дуешься.

Она вновь засмеялась и пересадила гостя на своё плечо. Ворча и устраиваясь, он без всякого зазрения совести вонзил когти глубже: не в плоть, разумеется, а в специально устроенный для него наплечник, который по желанию хозяйки оказывался то на правом плече, то на левом, смотря куда она пристраивала бывшего фамильяра. Официально бывшего. Ибо в памяти целого света – по крайней мере, столичного – лейди Дафна Мансу осталась без вести пропавшей в далёком-далёком путешествии, в которое порой отправляются маги, перевалившие свой тысячелетний рубеж. Поговаривали, что эти корифеи отбывают вовсе не умирать, а странствовать по иным мирам, считая свою миссию на Арте выполненной, а обязательства, налагаемые сильнейшим Даром, исчерпанными. Вернувшихся оттуда можно было пересчитать по пальцам одной руки. А потому никто и предположить не мог, что сильнейшая ведьма Арта обустроилась ныне здесь, в скромном домике столицы Королевства. И что иногда к ней нет-нет, да и залетает друг, которого она, не решившись когда-то взять с собой по обидной причине – преклонному возрасту, ха! – оставила на попечение бывшего ученика.

Одно утешало ворона при расставании с госпожой: это был лучший её ученик.

А когда через пять лет разлуки тоскующее сердце Птица неожиданно и так привычно затрепетало, он понял: хозяйка вернулась! И ринулся в небо, паря над крышами, выискивая знакомый маячок-огонёк… С той поры прошло около года, и он уже привык и к маленькому домику, ничем не напоминавшему бывший хозяйкин замок, мрачноватый, но обжитой и по-своему уютный; и к светлому саду, в котором – вот чудачество-то! – вперемежку с клумбами красовались грядки с овощами и зеленью, и паслась бодливая коза, суровая и желтоглазая. Если хочешь быть неузнанной – смени не только имя, но и личность; вот именно, не личину, а личность. Натуру, так сказать. А с новой натурой, когда в неё вживёшься, появятся и новые привычки, и соответствующие причуды… Пусть. Лишь бы его, Аллана, встречали каждый раз с улыбкой.

Глава 1

Глава 1

Не все в жизни кончается плохо и не все хорошие люди умирают молодыми.

Стивен Кинг. «Всемогущий текст-процессор»

Поганая это штука – микроинсульт. И даже не особо утешает приставка «микро». Оно конечно, хорошо, что не разбило параличом, что руку-ногу не волочишь, и речь восстановилась всего-то за три дня… Да и как восстановилась: она особо и не терялась, лишь язык слегка заплетался, не поспевая за мыслью, да губы не сразу слушались, как после анестезии у стоматолога. За эту неделю, вздёрнув себя с койки, Регина успела побродить по больничным коридорам, заглянуть в стеклянные двери соседних палат и насмотреться на прочих жертв помолодевшего недуга. А заодно и наслушаться.

И во всей полноте ощутила правоту опытных бабулек, сетовавших на скамейке у подъезда: в больницу лучше вовсе не попадать! Придёшь с пальцем – оттяпают руку. Пожалуешься на одно, а найдут кучу всего другого и как начнут стращать! И залечивать.

И впрямь, наглядевшись на лежачих, мычащих, плачущих, кое-как шевелящих одной рукой или только пальцами, одолевающих вместе с логопедом первые за время восстановления слова, оставалось только порадоваться. За себя, любимую. Которую сия тяжёлая чаша миновала. Кому-то ещё предстоит добраться до самого дна, до её горчайшей гущи, рыдая от многомесячной или многолетней неподвижности – порой, окончательной и бесповоротной; ей же выпало лишь слизать пенку, совсем не пивную, но отдающую запоздалым ужасом перед тем, что всё могло бы оказаться куда хуже.

И вообще: лежать бы ей сейчас… Когда её шарахнуло-то? Ага, в ночь под субботу. Значит, уже в понедельник похоронили бы. Нет, это если считать три дня, по православному обычаю, да если тело нашли бы сразу. Допустим, Жанка, что часто трезвонит по вечерам, в этот раз не дозвонилась бы и забеспокоилась. Впрочем, подруга в тот вечер собиралась в клуб, за «очередным последним шансом», и до завтрашнего полудня могла считаться вычеркнутой из жизни. А раз так – пока это она забила бы тревогу, пока вскрыли бы квартиру, вызвали и скорую, и полицию! Потом тело отправили бы в морг… (Тут Регина содрогнулась: думать о себе, как о «теле» оказалось неприятно.) Потом вскрытие. (Ещё ужаснее, просто отвратительно.) Но ведь положено; молодая, почти, здоровая баба – и вдруг померла; с чего бы это?

Прервав затяжной приступ душевного мазохизма, она великодушно опустила дальнейшие, леденящие душу, подробности мытарств неупокоенного тела и перешла к финалу. К изящному полированному деревянному футляру, в котором, среди цветов, рассыпанных по белому атласу обивки, лежала бы она сама, бледная и красивая после услуг похоронного дел визажиста. Ну да, мало того, что её перекошенную морду пришлось бы приводить в порядок; надо ж ещё и швы как-то замаскировать. При вскрытии таких, как она, с характерным «поплывшим» лицом в первую очередь снимают скальп, распиливают черепную короб…

Так, хватит!

Наслушалась, довольно!

Судорожно втянув воздух, со всхлипом, до занывших от холодного воздуха зубов, она зажмурилась и потрясла головой.

Вот так, Регина Брониславовна. Всё это могло бы случиться именно с тобой, да не случилось; отделалась лёгким испугом и переживаниями. Видишь, тебе даже погулять разрешили, за хорошее поведение и отличные показатели, до того изумительные, что дяди в белых и нежно-салатовых халатах всерьёз засомневались в первоначальном диагнозе. Радуйся, что уже можешь бродить по открытой веранде. Весна, март, оттепель… Восьмое число миновало как-то без твоего участия – и отлично.

А, чёрт…

Только сейчас она вспомнила, что пятница, закончившаяся для неё столь печально, как раз предваряла праздники: это было седьмого марта. Значит, Жанка могла загулять надолго, с новым-то «последним шансом»… Да шут с ней, пусть отрывается, но вот то, что она забыла дату – нехорошо само по себе.

С памятью вообще творилось что-то неладное.

Нет, хвала всем святым, с ней не случилось приступа банальной амнезии, навязшей в зубах у поклонниц слезливых сериалов. Регина Брониславовна Литинских отлично помнила, как её зовут, кем она работает и где проживает; не забыла и год рождения, и своих родителей – увы, покойных, подруг, коллег, и прочая, и прочая. Даже события трагично закончившегося вечера могла пересказать почти поминутно. Перемыкало её лишь при попытке вспомнить, что же случилось, когда она открыла дверь в собственную квартиру. В тот момент в левый висок ей словно впилась игла и, кажется, пронзила глаз – такой яростной оказалась набросившаяся боль… И всё.

Впрочем, её, по словам медсестры, так и нашли лежащей в прихожей, а незапертая входная дверь на хорошо смазанных петлях хлопала от сквозняка, чем и привлекла внимание соседки, бабы Шуры, чтоб ей жить ещё столько же, и полстолько, и четверть столько… Она-то и вызвала «Скорую».

Так что помнить особо было нечего. А вот странные пустоты, обнаруженные Региной в собственной жизни… не то, чтобы пугали – беспокоили. Слишком уж много встретилось ей странных пустот в воспоминаниях. А началось всё с какой-то ерунды.

Когда, на пятый день валяния на больничной койке, её вконец одолели скука с хандрой и достали соседки, жужжащие день и ночь о своих болячках, она выпросила у дежурной медсестры почитать хоть что-нибудь, чтобы не свихнуться. Вообще-то загружать мозги пациентам её профиля не разрешалось, но Регину причислили к «особо лёгким», а потому, поколебавшись, сестричка принесла ей из ординаторской забытую кем-то книгу в зелёном переплёте, со странными белыми фигурками на обложке, чем-то напоминавшими пришельцев. Ни фантастику, ни модное нынче фэнтези Регина, по жизни неисправимый реалист, не читала; но на безрыбье, как говорится, и рак рыба. А потому, вздохнув, пристроилась в постели удобнее, и открыла нежданно доставшийся подарок судьбы.

Глава 2

Глава 2

Во время испытания стекаются все беды.

Иоанн Дамаскин

Но что, если всё, что происходит здесь, имеет свою причину?

«Остаться в живых (Lost)»

Она надеялась, что хотя бы дома, в котором и пресловутые стены помогают, в голове прояснится; развеется, наконец, зыбкий туман, затягивающий временами сознание, пройдёт несвойственная ей, уже надоевшая апатия. Тем более что лечащий врач выписал её с лёгким сердцем, хоть и несколько недоумевая: видимо, всё же сомневался в диагнозе, но кто о таком говорит вслух при пациенте? Во всяком случае, очень немногие. Приступы полнейшего безразличия и отупения легко объяснялись лошадиными дозами успокаивающих средств, которые Регина твёрдо решила дома не принимать, желая, наконец, вернуться к кристальной чистоте рассудка. Несмотря на положенный ей месяц больничного она собиралась выйти на работу через неделю. Потихоньку-полегоньку подготовить дела к сдаче – и… Пока не остыло стремление убраться куда угодно, к чёрту на рога, в самом деле, лишь бы не видеть опостылевшей действительности.

Разумеется, она помнила мудрое высказывание, что, куда бы человек ни поехал, повсюду будет таскать за собой самого себя. Так оно и есть. От нажитых тараканов в голове сразу не избавиться. Но сделать это всё же легче, если не остаётся рядом привязок-якорей, упорно тянущих к прошлому, где спокойнее, надёжней… Проверено, знаем. Регина-то в своё время и замуж выскочила, чтобы не возвращаться в родительский дом, к домашнему рабству. Кому сказать – не поверят: взрослая женщина, а когда-то сжималась от страха при мысли, что мамочке не понравится её поступок, мама не одобрит… Или: что скажет папа? Как они огорчатся, если она не оправдает их надежд? Абсурд, вроде бы, но до того памятного тридцатника она не находила сил сбросить ярмо родительской опеки и удушающей любви. На то же, чтобы изжить окончательно чувство вины и желание вернуться, понадобилось десять лет.

Но сегодня речь шла не о бегстве или скороспелом замужестве. Регина собиралась продумать дальнейшую жизнь, не поддаваясь эмоциям и порывам. Для правильного решения и нужна была ясная голова. Отдых в родных стенах. Крепкий полноценный сон. Анализ ситуации – и спокойствие, спокойствие…

Ага, как же.

Познаешь тут дзен, когда сперва едва не психанёшь из-за таксиста, перепутавшего улицы Строителей и Машиностроителей, потом продрогнешь на ледяном ветру, хоть от машины до подъезда десять шагов... Морозы, знаменитые мартовские морозы всё же ударили в ночь, да ещё с пургой, перешедшей в обильный снегопад, что унялся лишь к полудню; так что эти десять шагов Регина брела, как через поле, выдирая ноги в лёгких сапожках из свеженаметённых белых барханов. Единственный на три двора дворник не успевал расчищать дорожки к подъездам…

А потом на лестничной площадке выскочила из квартиры досужая баба Шура-спасительница – вот словно сердцем почуяла, что соседка объявилась – и запричитала:

– Ой, Региночка, живая, ну, слава те хоссподи! Вернулась? Выписали? Не рано ли? А то, глянь, плохая какая, краше в гроб кладуть… Не нужно ли что? Ты только скажи или в стенку стукни, я бабка крепкая, ещё сгожусь куда сбегать, в аптеку там, или к батюшке, пригласить пособоровать…

Регина вымучено улыбнулась.

– Спасибо, баб Шур. Сказали – всё в норме, жить буду, и даже, вроде бы, неплохо.

– Ну да, ну да… А ты всё-таки побереги себя, пожалей-то, а то вон и с лица вся синяя, как покойница, прости-хоссподи, и ноги еле волочёшь. Куда это годится – мощи такие выписывать? Давай, помогу...

И даже всерьёз попыталась поддержать под локоть, пока она доставала ключи.

Памятуя, что ежели б не бабкин звонок в скорую, то пятничный вечер мог оказаться для неё последним, Регина стиснула зубы и, в пику назойливой грымзе, улыбнулась ещё шире.

– Это я от больничной жратвы чуть живая, баб Шур, чесслово! Ты же сама, поди, знаешь: там для всех диета номер десять, на цвет лица влияет отрицательно. Ничего, сейчас борща наварю – и живо пойду на поправку. Тебе спасибо, баба Шура, что в беде не оставила: с меня пирог и вечная благодарность, ты же знаешь!

Убедившись, что её человеколюбие оценено, соседка выпустила-таки Регинин локоть и отступила.

– Да что ты, что ты! Я ж не спасибо ради, я по доброте… Точно, ничего не нужно? Ну, отдыхай, отдыхай, а то глядеть на тебя страшно, болезная ты наша.

Переборов желание плюнуть на бабкин след, Регина, нарочито не торопясь, открыла дверь, закрыла за собой, шваркнула сумочку и ключи на тумбу и, подавив рычание, прислонилась спиной к холодной дверной поверхности. Ну, бабка!.. Впрочем, есть и от неё польза: апатию как рукой сняло, на смену ей пришла здоровая злость, и это, пожалуй, было первой сильной эмоцией, испытанной с роковой пятницы.

– Да дай бог тебе здоровья, баба Шура! – сказала она громко. И расслышала на площадке торопливо удаляющиеся шажки и щёлканье замка. Вот так. Не дождёшься, соседушка, не отвампиришь. Хоть всё это, конечно, хрень насчёт энергетического вампиризма, но чувство удовлетворения от того, что не повелась на развод, не закипела, не взбеленилась – грело душу.

Однако что там она несла про «краше в гроб кладут»? Регина сбросила шапочку, щёлкнула выключателем и подошла к большому зеркалу. Доля правды в словах сердобольной перечницы была. Побледневшая, осунувшаяся, с тенями под глазами, потускневшими волосами, собранными в простецкий хвост, Регина мало походила на всегдашнюю, ухоженную, следящую за собой пусть без фанатизма, но с известной тщательностью, появляющейся у многих женщин после сорока. Приучив себя во всём находить положительные стороны, она изучила своё отражение, втянула и без того запавшие щёки…

Глава 3

Глава 3

Когда всё плохо, любая мелочь может стать последней каплей.

Макс Фрай. «Большая телега»

Ночью мороз ударил под сороковник. Давно такого не случалось в их чернозёмном краю; последние зим десять стояли на удивление мягкие, а традиционные мартовские стужи, «когда отчаянье берёт[1]», проскакивали как-то несерьёзно, словно для галочки… Поэтому увидеть на снежном гребне из откинутого с тротуара снега кучку заиндевевших воробьиных трупиков стало для Регины шоком. Ветер ерошил пёрышки на навсегда застывших тельцах. Ёжась, поджимая лапы, спешили в убежище бродячие коты, не обращая внимания на неподвижных птиц; сигналила откуда-то издалека Жанка, не нашедшая места для парковки, а Регина всё не могла отвести взгляд от пёстрых комочков, в которых больше не оставалось жизни…

«Дурное предзнаменование». Так, кажется, ляпнула нехорошей памяти Анна Каренина брату Стиве. Именно что дурное. Предзнаменование. Жуть. Плохое слово. Плохое событие. Плохой день, ай-ай-ай, какой плохой… И щёки от стужи немеют сразу, и пробираться до Жанкиной «Реношки» придётся через весь двор, сквозь вонючие дымовые столбы от разогревающихся машин и вялый мат выдохшихся автовладельцев, добрая половина которых обнаружила аккумуляторы разряженными… И на сердце скребёт.

– Жуть какая-то, – пожаловалась подруга, пытаясь отрегулировать поток тёплого воздуха, упорно отчего-то не желающий отогревать всё лобовое стекло, а лишь выдувший прозрачное окошко перед ней самой. – И без того еле добралась, сколько времени потеряли… Ой, опоздаем!

– Да ладно, тут ехать то два квартала, – пробормотала Регина, всё ещё полная мрачных предчувствий.

Жанна поперхнулась леденцом, привычно сунутым за щёку при очередном отвыкании от курения, и уставилась на неё:

– Рин, ты чего? Какие два квартала? Никитины уже седьмой год, как на Космонавтов переехали! Ты ж сама…

Осеклась, пробормотала, отведя глаза:

– Сама рассказывала, как с Игорешкой там встречалась, пока Маринка с детьми в Турцию летали…

Регина так и застыла.

– Я рассказывала? Ты что? Когда это было?

– Да в сентябре, разве не помнишь?

Жалостливый голос так и хлестнул по нервам.

– Не помнишь? – тихо повторила Жанка. – Рин, как же так, а? Это после чёртова инсульта, да? А я гляжу, ты и вчера всё тормозила…

– Не помню, – сдавленно ответила Регина. И вдруг шарахнула кулаком по пластиковой панели. – Не помню, не помню ни хрена! Да что со мной такое?

Застонав, уткнулась лицом в ладони, угнулась вперёд.

– Ну как же, так? Как же так? Амнезия ведь или есть, или её нет, а тут – будто кусками выдрано всё! Не помню! И дома хрень какая-то… Фотографий нет, книг нет, тряпок нет… Что это? Что?

– Ой, Рина, Рина, Риночка, Региночка, ты только успокойся, ладно? На-ко вот, хлебни!

Подружка не только лепетала, но и дело делала. Отведя ладони от лица, Регина обнаружила прямо перед глазами флягу. Поспешно перехватила. Да. Обжечь горло, пищевод чем-нибудь едким, да хоть кислотой – вот то, что сейчас насущно необходимо, иначе она просто с ума сойдёт. Коньяк упал в желудок огненным шаром, непостижимым образом взорвался где-то в голове…

…и принёс желанное спокойствие вкупе с вновь затуманенным разумом. Впрочем, не совсем уж поплывшим: просто она словно со стороны себя видела и слышала. А внутри всё умерло. Или отключилось. Хорошо бы навсегда.

Оказывается, Жанночка уже вырулила на проспект и влилась в поток машин. Вот и славно, вот и хорошо, они всё же успеют, подумала Регина. И сглазила. Четверти часа не прошло, как «Реношка» чихнула двигателем и стала, как Сивка-Бурка. Как лист перед травой. Жанка тихо взвыла, ругнулась и застучала ладонями по рулю.

– Чтоб тебя, образина!

Регина уставилась на шестнадцатиэтажную высотку, одну из трёх в жилом комплексе по ту сторону дороги.

– Это… здесь? – спросила неуверенно.

– Ну, хоть что-то узнаёшь, – выдала подруга, снова и снова пытая зажигание. – Гадская сила, уже скоро вынос… Слушай, Рин, беги. Беги без меня, оно тебе важней, ей-богу! Мне тут теперь долго торчать, вот печёнкой чую, всеми потрохами, что долго. Не брошу же я машину посреди дороги, я даже на обочину не зарулю, гадская сила…

Не печёнкой, а всем нутром Регина вдруг поняла: не зарулит. Не выйдет. Не вместе с ней, во всяком случае. Нечто, не подвластное разуму, просто не выпустит Жанку из машины, пока она сама здесь. А значит, идти, прощаться с Игорем надо одной. Отчего-то так нужно. То ли коньяк нашептал, то ли и впрямь продолжала твориться какая-то мистика, но твёрдое знание, что сделать это придётся, осело в голове накрепко.

Молча она вышла из машины, даже не закашлявшись от едкого морозного воздуха, ободравшего лёгкие. Аккуратно прикрыла дверцу. На автомате шагнула к переходу, до которого было метров пять, подняла руку в нетерпении – только что зелёный человечек на пешеходном светофоре сменился красным, а ждать не хотелось – и вот чудо: поток машин, тронувшийся было с обеих сторон, застыл, пропуская одиночную женскую фигуру в длинном пальто, отороченном лисьим мехом. Она шла, почти не глядя по сторонам, да и перед собой ничего не видя, словно увлекаемая таинственным зовом, который тянул её за собой бережно, но торопливо, по кратчайшему расстоянию к ему одному ведомой цели.

Словно по наитию она юркнула под арку между домами и оказалась в просторном дворе, обрамлённом, как крепостной стеной, тылами многоэтажек. По периметру хоккейной коробки, которую пришлось обогнуть, приткнулось множество иномарок; возле одного из подъездов собралась уже порядочная толпа мужчин и женщин со скорбными, багровыми от холода, а потому плохо узнаваемыми лицами. Не во всех семьях, но ещё соблюдалась традиция – выносить покойного проститься с домом, с соседями и друзьями, дать возможность сказать несколько добрых слов тем, кто не сможет проводить до самого кладбища. Правда, в этот раз прощание не затянется: распорядитель уже трёт пунцовые щёки, его команда нетерпеливо подпрыгивает у распахнутых дверей машины-катафалка, из которой проглядывает красный бархат траурного постамента и угадывается зелень соснового лапника…

Глава 4

Глава 4

Я вообще люблю уезжать, потому что, не уехав из одного города, довольно затруднительно приехать в другой, а приезжать мне нравится больше всего на свете.

Макс Фрай, «Большая телега»

Время от времени Регину словно перемыкало. В очередной раз она пришла в себя уже в купе, протягивая билет, паспорт… да так и застыв на манер ледяной статуи. Увидела, как брезгливо поджала губы немолодая проводница, и вдруг ясно ощутила, как оно всё выглядит со стороны. Ну, вылитая наркоманка в вагон ввалилась, да ещё свежеобдолбанная, теперь жди неприятностей…

Спокойно, Регина, спокойно. Главное – показать, что ты нормальная.

– Простите, – едва выговорила, язык еле слушался. – Я… с похорон. Никак отойти не могу, наглоталась вот таблеток, чтобы успокоиться…

И вновь ей захотелось вознести хвалу всем богам, существующим и забытым, поскольку женщина в форменном кителе РЖД, заметно смягчившись, потянула, наконец, к себе её билет и даже глянула сочувственно.

– Бывает, – отозвалась скупо. – Ложитесь, отдыхайте, до Ельца никто не войдёт. Да и в Ельце вряд ли сядут – не сезон. Вагон, считай, пустой.

– Чаю… можно? – спросила Регина. По сухому горлу словно наждаком прошлись. То ли она заболевала, то ли и впрямь домчалась до вокзала на своих двоих, наглотавшись на бегу морозного воздуха. Тоже ничего хорошего, чревато… К тому же, её, кажется, начинало потряхивать.

– Принесу, как всех обойду, – отозвалась проводница. Посмотрела внимательно. – Если что – у меня в купе аптечка, вы подходите, не стесняйтесь.

Кивнув, Регина отодвинулась к окну. Откинувшись на мягкую стеновую панель, какое-то время бездумно провожала взглядом проплывавшие мимо пригородные садовые участки с пышными снеговыми шапками на деревьях, с кочками кустарников, с палочками штакетников; железнодорожный переезд с колонной дымящих горячими выхлопами легковушек, столбы, столбы, столбы… Постукивание колёс успокаивало, помогало собраться с мыслями.

Спохватившись, она сбросила пальто, разулась, снова села, поджав ноги. Почти домашняя поза привнесла свою долю в обретение относительного спокойствия.

Что бы там ни произошло, возле подъезда Игорева дома…

«А ты уверена, что тебе не привиделось?» – тотчас спросила она у себя. И после некоторого колебания всё же кивнула. Глюками Рина никогда не страдала. Наркотиков не принимала. От глотка… ну да, не более чем глотка Жанкиного коньяка в машине её так капитально, до видений, развести не могло. Это непросыхающих алкашей разбирает с нескольких капель, да на вчерашние дрожжи, а Регина всегда, если можно так выразиться, дружила с алкоголем: он её не брал, лишь согревал. Да и больше пресловутого глотка она себе никогда не позволяла, и в минуты великих горестей, и в редкие часы счастья.

К тому же, всю жизнь она была неисправимой реалисткой, не допускающей в своём присутствии даже болтовни о мистике, колдовстве, порчах, сглазах, приворотах… То ли сказывалось жёсткое атеистическое воспитание, то ли вспоминалась печальная судьба Олега, так и закончившего дни в палате с мягкими стенами, вопящего что-то о Князе Тьмы; но ирреальному или эфемерно-волшебному в жизни Регины места не было. Говорят, в видениях и галлюцинациях чаще всего воплощаются затаившиеся страхи или навязчивые идеи; так вот, ни о чём подобном, чему совсем недавно оказалась свидетельницей, она не мыслила. Ни о себе, дьявольски красивой, ни о каких-то сверхвозможностях… А жезл, высасывающий жизненные силы? Откуда? И, наконец, самый идиотский вопрос: почему это случилось именно с ней?

Как бы то ни было – она сбежала. И чувствительнейшая, как оголённый нерв, интуиция подсказывала, что удрала вовремя и не зря. Что крепкие ноги, натренированные на утренних пробежках, спасли, унеся подальше, не дожидаясь приказа от затуманенной головы. Впрочем, и голова… хм… похоже, временами работала, раз уж сообразила прикупить билет как можно дальше, да на ближайший поезд. Вот только память, чтоб ей, опять подвела.

Ничего. Она найдёт какую-нибудь безопасную нору, отсидится и подумает, как жить дальше. Всё наладится.

До Сочи ехать ещё полтора суток. Так что можно обустраивать берлогу прямо сейчас. И залечь в спячку, благо, проводница, кажется, всё поняла правильно, тревожить не станет. И хоть бы никто не подсел, хоть бы…

Хоть бы всё это закончилось! И никогда, никогда больше…

Чаю она всё-таки дождалась. Почти залпом залила в себя два стакана и как-то разом отмякла. Возможно, виной временному душевному покою оказались дивные мельхиоровые подстаканники, обжимающие гранёные ёмкости с крепким горячим напитком? С детства Регина обожала ездить поездом, и подстаканники – непременный атрибут спокойной и, в своём роде, ритуальной вагонной трапезы – показались ей вдруг добрым знаком. Там, в детстве, всё было хорошо, правильно. Там остались папа и мама – добрые, заботливые, понимающие… А вот лет после двенадцати всё как-то разом поменялось. Сперва между родителями будто чёрная кошка пробежала. Потом вроде бы всё наладилось, но вот проложенная стервой-кошкой разделяющая борозда навсегда залегла между подрастающей Региной и любимыми людьми. Откуда-то в их обращении появилась жёсткость. Властные нотки. Наставления. Команды. Поначалу девочка слушалась их по привычке, удивляясь переменам, потом… стала бояться. И хоть за всё время до окончательного ухода из дому до неё и пальцем не дотронулись, её до сих пор не оставляло ощущение, что не послушайся она хоть раз – случилось бы что-то страшное.

…Она потрясла головой, отгоняя тяжёлые воспоминания. Полюбовалась на подстаканники, стараясь вызвать прежнее чувство умиления. Не слишком-то и помогло, но стало спокойнее. Нашла силы отнести посуду проводнице, поблагодарить, заодно предупредила, что заляжет отдыхать – надолго!

Глава 5

Глава 5

О чудо! Какое множество прекрасных лиц!

Как род людской красив! И как хорош

Тот новый мир, где есть такие люди!

Уильям Шекспир. «Буря»

О дивный новый мир…

Олдос Хаксли

Регина даже испугаться не успела. А потом и не смогла. Вопрошавший громила выдохнул прямо ей в лицо – да-да, выдохнул, как джинн из какой-то полузабытой детской сказки – клуб сизого дыма. И тотчас стало безразлично, что там с ней сейчас сделают и куда поволокут: отупение нашло почище больничной апатии, когда, хоть вяло, но она могла чему-то удивляться или тревожиться. Сейчас же эмоции угасли разом, все, а вместе с ними и желание сопротивляться. В другое время она нашла бы силы изумиться хотя бы этому – но, увы, не теперь. А потому равнодушно глянула в чёрные глаза жреца.

Почему жреца? Да вот, показался похожим на египетских служителей из «Мумии»… Довелось как-то посмотреть за компанию с Жанкой этот шедевр, так едва дотерпела до хеппи-энда. Впрочем, сейчас эти воспоминания были вообще не к месту. Включились логика и сообразительность, которым отсутствие эмоций пошло на пользу.

– Я вас не понимаю, – сказала Регина, глядя в чёрные, полыхающие гневом глаза. Надо же, бритый – а всё же красив. Редко встречается такая совершенная форма головы…

Жрец с ненавистью прошипел что-то, почти по-змеиному, поминая чьё-то очень уж знакомое имя, и в голове у Регины отозвалось:

«Не лги, смертная! Здесь, в храме Ану-бисса, нет речевых барьеров! Ты отлично меня понимаешь! Последний раз спрашиваю: где украденный тобою Жезл?»

Регина сморгнула. Ещё раз. Видение не исчезло. Мужские пальцы по-прежнему впивались в плечи, в воздухе зависала дымная пелена от неведомых приторно-сладких благовоний – даже глаза щипало. Но главное – царила духота, как в июльский солнцепёк. Всё это – и обжигающая, как в парилке, влажность, и слёзы, невольно проступившие, и боль в плечах – ощущалось столь же явственно, как коллоидная оболочка нитроглицериновой капсулы в подъязычье и ментолово-масляное послевкусие сердечных капель, сохранившееся на языке. Всё творилось на самом деле.

– Я поняла вопрос. Но не поняла, каким образом он относится ко мне, – ответила спокойно. Какой-бы дрянью её только что не окурили, та лишила её сопротивления, но не способности соображать. Похоже, или её принимают за другую, или…

За другую, холодно ответила сама себе. Ту, что устроила шоу на похоро…

Мир дёрнулся и взорвался болью – отчего-то в левой щеке. Даже навеянная извне непрошибаемость не спасла от ошеломления. Пощёчина? Её что, ударили? Её?

Навязанное безразличие треснуло, как пустой горшок, хлопнувшийся об пол. И в эту трещину заползал потихоньку страх – ну, как без него? – и сопутствующая злость. Её, независимую, уважающую себя женщину – и так унижать?

Жрец, кажется, замахивался для новой оплеухи, но короткий оклик заставил его замереть, а затем склониться в поклоне перед новым действующим лицом, плохо различаемым в полумраке и дымке курильниц. Голос, низкий, недовольный, рокотал что-то, выговаривая злющему служителю неведомого культа.

«Жезл меняет владельцев лишь по своему желанию, ты забыл, Инхамон? Ему может не понравиться твоё обращение с новой владелицей. Прочь. Я сам поговорю с ней».

К Регине шагнул совсем иной представитель жреческой касты: невысокий, сухощавый, уже немолодой, а главное – в более приличном виде, задрапированный в одеяния, шитые золотом. Голову его, впрочем, бритую, как и у остальных, венчала небольшая тиара.

– Бу-бу-бу? Бу-бу бу-бу-бу-бу?.. – басом, никак не ожидаемом при подобном телосложении, начал он. Разумеется, излагал-то он внятно и достаточно раздельно, но незнакомые слова сливались для Регины в сплошной гулкий бубнёж.

Однако подсознание торопливо перевело:

«Ты понимаешь серьёзность положения, смертная? Или тебе напомнить, что служителям Ану-бисса так же легко прервать жизнь ведьмы, как простой недолговечной женщины?»

И вновь ей пришлось с усилием разомкнуть онемевшие губы: левая сторона лица, похоже, начинала отекать.

– Вы меня с кем-то путаете. Я впервые слышу и о вашем жезле и…

Амбалы, удерживающие её, подсечкой свалили на пол и ткнули лицом в мраморный пол.

– Ры-ры! – рявкнули над головой. – Баррнум-р-ры!

«На колени перед великим Баар-нумом, перед устами самого Проводника в нижний мир!»

Барнумом? Правильно ли она расслышала, или подсознание, невесть каким образом настроившись на синхронный перевод, перевело имя местного босса созвучно с фамилией Финеаса Тейлора, мистификатора и владельца империи цирков? Её вдруг пробило на истерическое хихиканье. Самое что ни на есть натуральное. Она корчилась на полу, не в силах подняться, потому что дурацкий смех, рвущийся из неё вопреки здравому смыслу, сводил на нет все попытки встать. Но, кажется, он же и порядком шокировал похитителей. Потому что нервный, не прекращающийся, срывающийся временами на всхлипы, смешок душил её минуты три, не меньше, пока, наконец, Регину не вздёрнули на ноги.

Прохладные пальцы местного Главжреца коснулись её висков. И смех как отрезало.

Из тёмно-вишнёвых раскосых очей в глаза Регине заглянула Бездна.

И отступила.

– Бу-бу, – с досадой бросил Главжрец и отступил. – Бу. Бу-бу-бу-бу…

«Дети шакала, обезьяноголовые! Вы ошиблись. Это не ведьма, неразумные».

– Ры бар-ры ры… Ры?

«Но, Говорящий с Проводником, как же так? Мы её хорошо выследили!»

Глава 6

Глава 6

Всякий, кто употребляет выражение: «легче, чем отнять конфету у ребенка», никогда не пробовал отнять конфету у ребенка.

Роберт Асприн. «Ещё один великолепный МИФ»

Брызжа золотисто-голубыми, как от аргонной сварки, искрами, за спиной Ангела с отчётливым шорохом свернулись крылья. Однако фигура в белых одеждах продолжала источать мистический свет, разве что нимба над головой не хватало, да роскошных золотых кудрей ниже плеч, уж для полного сходства с иконописным образом… От колонны, куда успела отползти Регина, хорошо проглядывалось, что Ангел коротко и стильно стрижен, что движения его, хоть и неторопливы, но чётки, выверены и изящны, а шаг скользящ, как у хищника…

– Стража Ордена Равновесия, – холодно сообщил присутствующим Регинин… Спаситель? О да, разумеется, спаситель! Иначе как объяснить перекошенные рожи жрецов во главе с милахой Барнумом, половину физиономии которого, к тому же, украшал изрядный синячище? Аборигены явно не ожидали вторжения, как такового, а уж посланца от какого-то там Ордена, судя по всему – пользующегося достаточно широкими полномочиями – и подавно. Эх, им только что обломали такое жертвоприношение!

Но Регина была не в претензии. Напротив, если бы не повреждённая нога, она бы уже бросилась в объятья белого рыцаря, защитника пленённых дам и будущих жертв. Да вот пока не могла. Впрочем, её и без того заметили.

Лезвие пылающего меча, словно лазерная указка, шевельнулось; луч света, расширившийся конусообразно, отыскал её, скорчившуюся у подножья колонны. И как-то сразу стало неуютно. Она почувствовала себя нелепой, смешной, в этом пальто с чужого плеча, в промокшей от пота одежде, с растрёпанными волосами, лишившимися нескольких заколок… С чего это она вообще решила, что это спаситель? Может, у него просто свои разборки с местными боссами, а она сейчас возьми, да и попадись под горячую руку?

– Мы забираем её, – коротко сказал Ангел. И шагнул вперёд. А вслед за ним бесшумно, но внушительно проскользнул в храм…

У Регины вдруг перехватило дыхание.

Огромный бенгальский тигр – или лигр, очень уж он показался велик, и не со страху – шёл, вроде бы, не спеша, но, как и Ангел, каким-то образом умудрился в два шага покрыть расстояние, отделявшее их от Регины. Она так и замерла, не в силах отвести взгляд от голубых берилловых глаз, от клыкастой пасти, от огромной белой башки, украшенной тёмно-коричневыми полосами. Не торопясь, зверь уселся рядом с ней и снисходительно покосился сверху вниз. Казалось, голова его возвышается где-то под самым куполом. Но вот он повёл носом… и на его красивой морде отразилось искреннее изумление. Склонившись, опалив своим дыханием оцепеневшую пленницу, он принялся обнюхивать её волосы, плечи, одежду…

– Бу-ту-бут! – неожиданно шустро возмутился Барнум, или как его там. – Бу Ану-биис бу-бу, ё! Бу…

«Вы не можете её забрать! Эта жертва… Эта ведьма наша! Она нам должна, а раз не может расплатиться – будет отдана Ану-биссу!»

– Это наша ведьма, – парировал Ангел. – Принёсшая присягу Его Величеству Алану и Ордену Равновесия. Она под защитой Его Величества и Ордена. А вам, служителям неразрешённого к действию храма, придётся ответить за произвол по закону Королевства.

Тут взорвались криками все аборигены:

– Бу! Ё, кар-ный бу-бу! Ни Ану, бу-бу-бутта! – кипел Баар-нум.

«Невозможно! Она не ваша! Неужели вы сами не видите разницу? Она оскорбила Ану-бисса воровством, но отказывается вернуть украденное, и теперь нам ничего не остаётся, как принести её в жертву!»

– Тш-ш-ш! Ану-ш-ш-ш шо-ша-рах! О, т-ш-ша-ра-рах! – изгалялся его шипящий приспешник.

«Иначе он разгневается, и гнев его сотрёт с лица Арта всё живое!»

Подпрыгивали и били себя в грудь гориллы-охранники:

– Р-р-ры! Ё! Ра-ры-грыз ё! Хряп ё!

«Повелители, давайте просто убьём этих шакалов! Мы быстро!»

– Гр-р-рм! – Вклинился в беседу до сей поры молчавший громоподобный глас, исходящий, кажется, изо всех уголков зала. – Тр-рах вах та-ра-рам дым! – И, подумав, добавил с досадой: – Ё-о-о-о-о…

Почему-то перевода этой выразительной тирады не последовало.

Невольно отвлёкшись на содержательный диалог, решающий её судьбу, Регина спохватилась – и скосила глаза на застывшего неподвижно Сурового Ангела (как мысленно его окрестила): что-то он возразит? Потом опять на беснующихся жрецов… И вдруг почувствовала прикосновение чего-то тёплого, мягкого и пушистого к щеке. И заорала бы, если бы не спёрло дыхание. Белый тигр осторожно потёрся щекой о её щеку, припечатав голову Регины к колонне. И… подмигнул. Затем величаво уселся.

Мать моя женщина, в ошеломлении подумала Регина. Да ежели я сейчас встану… Он же мне даже так на макушку запросто плюнет!

Полосато-белое чудовище, словно подслушав её мысли, вдруг смешно хрюкнуло, как от смеха, и поспешно прикрыло пасть лапой.

И в этот момент задымленная курильницами дальняя стена за спинами жрецов треснула. Половинки её разъехались, и из открывшегося провала, полного звёздной черноты, шагнула огромная фигура почти обнажённого гиганта с шакальей головой.

– Сколько раз повторять, бестолковые слуги Сета: уважайте законы страны, в которой вы построили храм, и учитесь говорить на её языке! Невежи! Пустоголовые!

Посохом ткнул в сторону Ангела:

– Ты, посланец Великого Магистра! Я согласен отдать эту смертную Ордену, но цена тебе известна. Никто не может покинуть мой храм без выкупа!

– Бур-бу! – восторженно вякнул Барнум, но под тяжёлым взглядом своего божества рухнул ниц. Его подельники уже валялись на полу, изображая экстаз и полное раболепие.

Глава 7

Глава 7

Уровень культуры мужчины определяется его отношением к женщине

Максим Горький

– …А надо было сразу сообразить, что всё это добром не кончится. И вообще – что ничего не закончилось. Сбежала, прыгнула в поезд и успокоилась, дура… – пожаловалась самой себе Регина. Но как-то замедленно, словно сквозь сон.

И очнулась.

Мозг, паршивец этакий, даже в отключке не переставал мандражировать, оказывается. И с первыми же словами выплеснул всё, что было на уме. Предатель.

– Вам не в чем себя упрекнуть, лейди, – мягко проговорил совсем рядом мужской голос. – Не каждый в вашей ситуации сохранит рассудок, как таковой. Вы же, скорее всего…

Вскинувшись, Регина испуганно огляделась.

Она полулежала то ли в широком кресле, то ли на коротком диванчике, в просторном помещении, которое, пожалуй, более всего уместно назвать гостиной. Впрочем, нет: то было странное смешение гостиной, библиотеки и рабочего кабинета. Несколько шкафов, забитых книгами, пушистый ковёр на полу, в отдалении – пара кресел, придвинутых к камину… На одном – небрежно брошенный клетчатый плед. Второй, такой же, укутывал её ноги. Чужое пальто, невольный подарок проводницы Жанны, заботливо перекинуто на спинку стула и смотрится среди этой изысканной обстановки абсолютно чуждо.

А на другом стуле, напротив кресла-дивана, обустроился какой-то джентльмен в превосходном строгом костюме, при галстуке, в старомодных очках – кажется, в роговой оправе! – и протягивал ей стакан с водой, даже на вид восхитительно вкусной и свежей.

– …скорее всего, по характеру и складу ума весьма рациональны и практичны, Регина Брониславовна, – истинно по-джентльменски выдержав паузу и предоставив гостье возможность оглядеться, завершил он начатую фразу. – Что, собственно говоря, и позволило вам сохранить здравость ума. Относительную, разумеется, поскольку без негативных моментов не обошлось. Встреча с собственным двойником, проявление магии в немагическом мире – нелёгкое испытание для неподготовленной психики. Вот, выпейте, прошу вас. Это пойдёт вам на пользу.

Нетвёрдой рукой Регина взялась за толстостенный стакан, более уместный, пожалуй, для виски со льдом, чем для воды, предлагаемой обессилевшей от жизненных передряг даме. Правильно истолковав её нерешительность, элегантный мужчина деликатно поддержал стакан, помогая напиться. На самом дне кружились и таяли едва заметные голубоватые кристаллы, а над поверхностью воды витало почти призрачное искристое облачко. Несмотря на кажущуюся эфемерность, оно ощутимо упруго надавило на губы… но вот странность: никакой опасности Регина не почувствовала. Напротив. Стойкое ощущение пользы, приносимой питьём, не оставляло её до последнего глотка, пока и впрямь в голове не прояснилось и исчезла предательская слабость… Предчувствие не обмануло и теперь.

Возвращая стакан, она испытующе глянула на джентльмена. И встретилась с таким же взглядом. Довольно благожелательным, хоть и настороженным. Кивнула.

– Значит, вы меня знаете. И, судя по всему, не только меня и не только обо мне. Вот вы-то мне всё и объясните.

Не потребовала. Не попросила. Просто констатировала факт. Сидящий перед ней мужчина был исполнен не только врождённого изящества и аристократизма; в нём угадывалось спокойствие человека, преисполненного знаний, владеющего информацией и всегда и везде контролирующего ситуацию. Любую. Разной степени тяжести и методов решения проблем.

И то, что он, не скрывая осведомленности, открыто назвал её полным именем, само по себе значило многое. Например, возможное намерение посвятить в тайну происходящих странных событий,

– Вам легче? – участливо спросил незнакомец. – Говоря откровенно, сейчас я более склонен предложить вам отдохнуть хотя бы до утра, а потом уже приступить к беседе. Но…

И выразительно приподнял бровь.

Регина сглотнула. Более всего ей хотелось заорать, что какой уж теперь отдых, что она и впрямь сойдёт с ума, если не получит внятных объяснений. Но под взглядом незнакомца, будто сканирующим, прикусила язык. Она не первый год работала с людьми, и текучка кадров на её предприятии была низшей по области благодаря ей, директору по персоналу. Умея читать по лицам, используя задатки психолога, Регина почти всегда с первого взгляда определяла, подходит ли им очередной соискатель или распрощается задолго до конца испытательного срока.

Сейчас на спокойном благожелательном лице она прочла ожидание. Её, похоже, испытывали, не просто предлагая отдых, но и оттягивая объяснение, которое, возможно – или наверняка! – ей не понравится. Как бы тестировали. Как она сама на собеседованиях, задавая порой вопросы безобидные, но знаковые, помогающие выяснить психотип собеседника и его наклонности.

Впрочем…

«Хотя бы до утра», сказал он.

Рина перевела взгляд на сводчатое окно с мелкой расстекловкой, за которым притаилась темень. Странно, по её ощущениям только вечер… Но об этом она подумает позже.

– Возможно, ночь не слишком удачное время для разговора? – отозвалась она, стараясь подражать изысканно-светскому тону собеседника. – Мне, разумеется, хочется услышать объяснения этой…

Слова «чертовщина, хрень», и уж совсем непарламентские, так и просились на язык, но были неуместны. Ей надо быть на высоте. И хоть немного скрасить впечатление от картины, когда её, бесчувственную, в самом неприглядном виде притащил сюда…

Оборотень?

Оглянулась украдкой. Ни тигра, ни молодого человека поблизости не наблюдалось.

– …ситуации. Если только это не будет вам в тягость, – завершила она. – Похоже, время позднее, и мне не хотелось бы причинять вам излишнее беспокойство.

Глава 8

Глава 8

Сломать можно почти кого угодно, было бы желание. Зато привести сломленного человека в порядок – тяжкий труд, не каждый за такое возьмётся.

Макс Фрай, «Властелин Морморы»

К дамской комнате респектабельного особняка, в котором оказалась Регина, примыкала самая настоящая душевая. Немного старомодная, с огромным блином-лейкой, низвергающей водопады от ледяного до почти кипящего, в зависимости от предпочтений посетительницы. Об этой особенности оборотень предупредил сразу. И правильно сделал, иначе Рина всю голову сломала бы, гадая, как настроить воду без единого смесителя. Оказалось, всё здесь работало на «простейших заклинаниях бытовой магии». Захотела, чтобы вода пошла – она пойдёт, хочешь сделать теплее или холоднее – прикажи, можно мысленно... Сей факт пришлось принять как объективную реальность.

– Вещи бросаешь сюда. – Оборотень хлопнул по коробу, похожему на старинный ларь, разве что в облегчённом варианте, без резьбы и железных скоб. – Здесь встроены чары стирки и глажки. Обувь туда же, в отделение поменьше, там увидишь. Хочешь – вот в этом шкафу потребуй полотенца, но, вообще-то, здесь и сушка неплохая, в самом душе.

– Что, тоже по желанию пользователя? – непривычно робея, уточнила Регина.

– Ну да. Ты ещё… – парень вдруг смутился. – В шкафу пошарь, там для женщин много чего может найтись. Всякие там жизненно необходимые мелочи… Олла сама его настраивала, она у нас девушка прогрессивная, любит разные новинки. И не волнуйся за стерильность, там всё выдаётся новое. Потом, что ненужно, выкинешь в утилизатор, вот в эту урну, под раковиной, видишь? Если что уронишь туда случайно – спокойно доставай, она сработает только при твоём уходе. Всё поняла?

– М-м-м… Будем надеяться. А кто такая Олла?

– А, это наша младшенькая. Ещё не Страж, только стажёр. Вы с ней… фу, шутт, не вы, а та, что до тебя была… В общем, единственные дамы в нашем суровом мужском прайде. Олла – хорошая девчонка, только немного шумная и… сердитая иногда. Ну, знаешь, когда попала в наш мир – затосковала, от этого характер не улучшается, а он у неё и без того не конфетка. Ничего, уживётесь. Мы с Эрнесто за ней присмотрим. Давай, осваивайся.

– А…

– Ухожу. Особо долго не возись, нехорошо заставлять начальство ждать.

– Чьё начальство? – успела она крикнуть вслед удаляющейся кожаной куртке.

– Моё. – Он обернулся, сверкнув улыбкой. – Пока что исключительно моё, лейди!

«Пока что…» – фыркнула Регина.

Этот молодой шалопай на поверку оказывался далеко не так прост. Ловко увёл разговор в сторону, брякнув случайно о «той, что была до неё». Намекнул, что с пресловутой Оллой ужиться будет нелегко. Кстати, а зачем с ней уживаться? И это загадочное «пока что моё», о пресловутом начальстве… Уж не прямой ли намёк на будущую кабалу?

Скептически глянула на себя в зеркало. Да. Как выражается незабвенной памяти баба Шура, краше в гроб кладут. Опять бледная до синюшности, с намёком на недавнишний кровоподтёк во всю щёку… Божество не особенно старалось. Что с него возьмешь – мужчина… Регина обречённо прикрыла глаза и ткнулась лбом в зеркальную поверхность. От безнадёги.

О, да, она реалист, она взрослая, состоявшаяся личность. И потому, несмотря на творившуюся чертовщину, вынуждена признать её реальной. Просто оттого, что деваться некуда. Магия есть. Перенестись в другой мир возможно в мгновение ока, даже не заметив, когда из-под ног выдернут родной российский перрон и заменят мрамором древнего храма. Оборотни существуют: один из них таращился на неё голубыми глазами и дышал в ухо, и щекотал усами. И шастают между мирами двойники, которые крадут ценные артефакты, а затем подставляют вместо себя лохов-скептиков. А впереди, похоже, нелёгкий разговор неизвестно о чём, и нужно на эту неизвестность настроиться, чтобы не дрогнуть. Ой, дурдом...

…Начальство, даже чужое, и впрямь не следовало раздражать долгим ожиданием. Особенно этакого джентльмена, что так радушно о ней заботился. Интересно, он и на самом деле такой душка, или это всего лишь образ? Посмотрим…

Полчаса спустя запотевшее зеркало, шустро испарив с себя конденсат, явило новую Регину: освежённую, строгую, подтянутую и готовую к бою. Хотя бы интеллектуальному. В заветном шкафчике нашлись и расчёска, и несколько заколок; одежда, обновлённая, чистейшая и словно отутюженная, легла к телу надёжно, как доспех. И даже обувь порадовала… новыми стельками. Плевать, что их никто не видит; зато от макушки до самых пяток Рина чувствовала себя бойцом.

Мысленно пожелала себе ни пуха, ни пера, послала к чёрту и вышла в небольшой холл, где тотчас спрыгнул с кресла красавчик Реджинальд Роу. За секунду до того, как он успел нацепить маску великовозрастного болвана, она вдруг осознала, что парень этот и впрямь может оказаться лучшим… следопытом? Ищейкой? И каким-то там экспертом, о чём недавно вскользь упомянул в храме Ану-бисса…

В её отсутствие кабинет преобразился, изгнав элементы гостиной. Разъехались, отступив вплотную к стенам, книжные шкафы. Удлинился письменный стол, окружив себя несколькими стульями с высокими спинками. Исчезли кресла и пледы, одним видом располагавшие к отдыху, камин отгородился матово-белым экраном, и не осталось ни одного неосвещённого уголка. Лейди желала более официальную обстановку? А пожалуйста.

Давешний джентльмен, развернувшись к окну, беседовал вполголоса с… большой чёрной птицей, сидящей на подоконнике. Повернувшись на звук шагов, глянул на Регину одобрительно, кивнул и обратился к её спутнику: