Здравствуй, пыль

Здравствуй, пыль

Здравствуй, пыль

Желтая пустота поглощала. Я мог часами лежать на кровати и смотреть в потолок. Еще раз посмотрел в окно, но там двигалось нечто несущественное. Редкие машины громыхали, как детские игрушки, по одной траектории проходили люди и падали листья. Родители опять фальшиво пьяные смеялись в соседней комнате. Казалось, что я один на всем свете кто не играет в эту игру - или наоборот - я тот над кем смеются (что гораздо страшнее). Глупо расплывались предметы по комнате. Глаз потерял объектив. Слезы не хотели тащиться вниз по щеке, словно вымотанные бурлаки. Что делать со своей жизнью я не знал. В такие моменты смерть приобретает еще более жуткую форму. Боль продолжала жечь. Орнаменты на обоях раздражающе попискивали. В бреду я надел куртку и пошел на мороз. Неглубокая ночь еще больше напрягала. Неизвестно зачем он шел к ней. И на что он мог рассчитывать? Она - обладательница невероятной красоты и смущенной души. Могла ли она найти что-то в его грубых желчных чертах? НЕТ. Но он не мог не идти. Состояние граничащее на грани смерти и жизни, мира и катастрофы полностью захватило его. Стыд пропал, да даже совесть испарилась. Пора! Вот ее кирпичный дорогой дом. Звоньк? Нет, не буду. Тук-тук-тук. Сначала так. Только сейчас он подумал, что может открыть совсем не она, а, например, ее злая матушка или сурьезный отец. Карикатура жизни. Ну давай же, давай! Послышались шаги. Это ОНА! Спасибо, господи! - Кто там? - Лена, это я, Андрей. Она отперла скрипучую дверь. - Чего тебе? - Я тебя люблю… И она чуть шире приоткрыла свои сонные совиные глазки. - Слушай, ну, заходи… - Правда? А родители? - Если будешь тихим, то никто не заметит. Ну? Заходишь? - Иду. Боже мой, как же она красива до сумасшествия, мучительных судорог, удушья, до сгорающих звезд в простудившейся вселенной, до затухания отрешенной свечи в молельной, до всего-всего на свете. Такой она не приходила даже в самых моих больных мечтах: одетая в бесцветную, как космос, кофту, которая обтягивала ее фантастическую и легкую, словно сон, талию; короткие шорты из кораллового шелка, подчеркивающие ее хрупкие юные бедра. Она опять повернулась ко мне своим бледным лицом, сияющим в темноте как жемчужина. Пустели и умирали улицы в ее желто-карих, будто пчелиные соты, глазах, над которыми красовались черные, как страсть, обжигающие аккуратные брови. Как же я люблю тебя! Будь моей смертью, прошу! Стань моим Богом! Останься со мной навсегда! Позади я услышал, как веточка скрипнула и маленькая птичка погремушкой отзвучала в широком небе. Мои грязные и убогие ботинки ступили в безупречное пространство ее Эдема. Я направился за ней. Она открыла деревянную дверь с почти окончательно отклеившимися узорами цветов (Цветаевские фиалки). Пригласила меня сесть на диван - шершавый и кожаный. Мы молчали. Отвлекшись от ее сияния, я устремил взгляд к окну. Там пыхтела тьма, из-за чего казалось, будто стекло покрыто копотью. - Прошу, не смотри туда. Ты видел новости? Нет? Тогда не надо. Останься, будь рядом. Мне страшно. И я остался. Взглянул на нее еще раз, но она смотрела куда-то вперед, сквозь стену с разноцветными попугайчиками, не замечая меня. Сначала я попытался осторожно поцеловать ее в горячую щеку, потом дошел до нежной сахарной шеи с изящным горбиком. - Не надо. Давай потом. Мне очень тревожно. Просто будь со мной. Тогда я просто лег к ней на колени. Она все так же сосредоточенно сверлила стену, но потянулась ко мне и стала гладить мой колючий свитер, мои русые кудри. Подобно беззаботному ребенку, я не понимал, что происходит, но до последнего не спрашивал. Тоски хватало, чтобы вместе с ней молча и бездумно смотреть вперед. Потом я услышал шепот: “Спасибо, что зашел”. Но промолчал. Тишина нагнетала, но ее касания успокаивали. Через минуту к нам с улицы ворвалась слишком яркая вспышка света. Попугаи продолжали сидеть на пальмовых ветках, не шевелясь. От отчаяния и страха я уткнулся лицом в ее колени, чтобы отказаться от происходящего (будто это имело значение), и крепко-крепко прижался к ней. Послышался треск и грохот, я почувствовал вибрации пола. Ровно мгновение она продолжала меня гладить, а потом наступила тьма.