Земля после конца времён

I

Поверхность широкой серой реки, пересекающей равнину, кажется абсолютно спокойной, неподвижной. Эта обманчивая безмятежность смертельна: любое живое существо, попавшее в воду, уже не выберется на берег живым – течение здесь настолько сильное, что выворачивает даже гигантские валуны, покоившиеся на дне веками. Река проложила свое русло по прямой от Сумеречных Гор к Великому Морю: не в ее правилах было идти на уступки, поэтому все на пути стихии, будь то холмы или дремучие леса, оказалось стертым с лица земли. Правый берег ее изрыт шрамами осыпей и обвалов, отвесные обрывы резко переходят в заболоченные равнины, хотя последние встречаются крайне редко. За ними до самого горизонта тянется безбрежье вечнозеленых исполинов, закрывающих своими лапами высокое серое небо. Под их сенью водятся гигантские твари, степень опасности которых прямо пропорциональна их размеру, ограниченному только свободным пространством между массивными стволами деревьев на земле, переплетением ветвей над и лабиринту корней под ней. Поэтому обитают там только хищники, ибо все остальные рискуют немедленно быть сожранными, едва ступив на их территорию.

Левый берег скрывает сплошная завеса тумана, который, в зависимости от погоды, отвоевывает у реки большую или меньшую ее часть, но земля по ту сторону мертвой воды всегда остается в его власти – порой кажется, что ее просто не существует. Единственные, кто видит противоположный берег – прилетающие с Сумеречных Гор на охоту стервятники. Эти гигантские твари парят низко над водой, вылавливая прибитые к берегу трупы, порой рискуя сами угодить в ловушку течения, но иногда они не брезгуют и живыми существами, которые ютятся в пещерах и норах на обрывистых склонах. Тогда стервятники поднимаются выше, выслеживая добычу из рваных клочьев облаков, и только болтающиеся на ветру словно тряпье рваные хвосты хищников да блики солнца на  пепельной чешуе выдают их присутствие. И все-таки левый берег считается самым безопасным местом на многие мили вокруг: леса кишат кровожадными чудовищами, что пожирают друг на друга за неимением других жертв; выше по течению, в горах, обитают стервятники и гигантские ящеры. Благодаря убийственному течению река мертва: на ее дне не растут даже водоросли, а Великое Море, в которое она впадает, располагает к плотоядным созданиям размеров, повергающих разум в первобытный ужас.

 Этот мир жесток, в подавляющим большинстве населен хищниками, и поэтому не располагает к миграции в поисках лучших мест: если тебя не сожрут через десять миль, то сожрут через двадцать, в этом можно не сомневаться. Существа, менее преуспевшие в своем эволюционном развитии, а именно в обладании множеством приспособлений для убийства, предпочитают ютиться в сырых темных норах и пещерах, пытаясь выжить всеми мыслимыми способами, хотя даже при отсутствии желающих съесть тебя на второй завтрак сделать это довольно проблематично.

К природе серого мира олицетворение «мать», так свойственное многим другим мирам, едва ли применимо. Основной ее закон – абсолютная непредсказуемость: знакомые растения спустя несколько месяцев могут стать ядовитыми или совершенно изменить свой внешний вид; полакомившись мелкой тварью, не исключено отравиться точно такой же на следующий день. Создается впечатление, что эволюция впала в затянувшуюся истерику, причем, чем меньше подопытный объект, тем сильнее она над ним издевается. Многотонные морские твари ощущают эти глобальные возмущения лишь по внеочередному приступу желудочных колик (в одном или нескольких из десятка желудков), в то время как отдельно взятые виды жуков и растений за год могут изменить до неузнаваемости как внешние, так и внутренние свойства. От этого страдает, в первую очередь, промежуточное звено в пищевой цепи. Многие считают, что виной всему вода в небе и в земле – она никогда не отличалась постоянством. Иногда дождь испаряется, не долетая до земли, иногда капли рикошетом отскакивают от поверхности немногочисленных водоемов или же остаются на ней концентрированными лужицами ртути. В особо запущенных случаях изумительно красивые ливни лилового оттенка отравляют воздух на недели, прожигают насквозь камни, не говоря уже о шкурах нерасторопных животных – что и заставляет природу метаться в агонии, пытаясь приспособиться к изменчивому миру.

Есть во всем этом что-то неумолимо прекрасное: например, чарующий черный снег короткими, но предельно жестокими зимами, убивающими до двух третей живых существ на планете. С равнодушного неба за ними наблюдает каторжное блеклое солнце, приносящее с рассветом в серый мир смерть и забирающее на закате ее многочисленных жертв.

II

Дрим стоял на берегу, разглядывая свое отражение в воде, которая сегодня была словно серебро. Он знал, что стоит ему сделать шаг вперед, и через пять минут в сотне метров отсюда течение будет рвать его труп на части. Поэтому Дрим просто скреб короткими мощными когтями слежавшийся песок, время от времени дергал прозрачными ушами в красных прожилках сосудов, отгоняя мелких летающих паразитов, любой из которых мог оказаться смертельно опасным, и втягивал длинным носом воздух, по привычке принюхиваясь к изменчивому миру. Со стороны казалось, что он завороженно следит за собственным отражением в зеркале реки, на самом же деле его внимание было сосредоточено на обманчиво-пустом небе, откуда в любую минуту мог спикировать стервятник. Тогда с проворностью, удивительной для столь коротконогой, круглой, неуклюжей туши Дрим кидался в укрытие, которым служил ему многие годы каменный мегалит. Убежище представляло собой нагромождение многотонных плит, сложенных наподобие шалаша – столь причудливо потрудились над камнем кислотные дожди и сезонные ветра. Однако вовсе не появление хищника заставило Дрима отвлечься от созерцания собственной морды в зеркале воды.

С ближайшего склона кубарем скатилось нелепое, покрытое вылинявшей, серой шерсткой существо, состоявшее, казалось, из одних только тощих, длинных конечностей на шарнирах. Зверёк тащил в цепких лапах целую охапку корешков, грибов, пытавшихся улизнуть жуков и прочей подозрительной на съедобность всячины. Существо задыхалось от быстрого бега, однако ни на минуту не переставало бубнить себе под нос:

- … а вот жучек такой зелененький,  жирный очень – ты такого еще не видел, они, наверное, вывелись на прошлой неделе из темно-красных полосатых гусеничек, вот бы он оказался съедобным… Я нашел еще улитку, но у нее крапинки на панцире – значит, она ядовитая, хотя на самом деле я проверил – от ее слизи шерсть тут же выпадает… Я не рассказывал, как внучатая семиюродная тетушка моей сводной кузины отравилась склизкими корешками?

Дрим не обратил на болтовню зверька никакого внимания – он уже привык к лишенным смысла, бесконечным монологам своего друга, общавшегося со всем и вся, включая тех, кто пытался его сожрать. К тому же, замолкал он только в трех случаях: когда ел, спал и слушал Дрима.

Пэк, так звали существо, вывалил перед товарищем добычу, прижав лапой одну особо вертлявую личинку, и затих (что само по себе было событием примечательным), ожидая вердикта.

- Не таскал бы ты волосатых, только время тратишь зря, они ведь все ядовитые. Зачем еще гусеницам шерсть, если на ней нет яда? – Дрим шумно втягивал носом запах корений и насекомых, каждого по очереди, в левую сторону отодвигая лапой ядовитых, в правую – съедобных. – Я заметил: все желтые плохие, ни одного хорошего не видел, только не вздумай проверять…

Пэк и Дрим составляли идеальную пару для выживания в этом мире: Пэк, будучи зверем социальным, болтал без умолку; Дрим, молчаливый отшельник, умел слушать и слышать.  Пэк обладал неуемной энергией, расходуя ее на бесполезные, большей частью хаотичные телодвижения; медлительный, неуклюжий Дрим умел направить энергию друга в нужное русло. Пэк умудрялся находить пищу везде, но совершенно не умел определять степень ее съедобности (разве что сожрать все сразу – если через пару часов не сдохнет, значит все удобоваримое). Дрим крайне неохотно пускал в дело свои когти, неприспособленные для рытья земли и поимки извивающихся многоножек (обычно он считал их ножки любопытства ради), зато его вытянутый, смешной нос обладал удивительной способностью по запаху определять ядовитые растения и насекомых. И, в конце концов, у них в целом мире не было никого кроме друг друга.