Землянка раздора

Глава 1

Я не помнила, как попала сюда. Моя память была похожа на разбитый витраж — яркие, но бессвязные осколки: солнце за окном; мои руки, разбивающие яйца в сковороду; Тучка, моя чёрная любимица, настырно тыкающаяся мне в лицо лбом, чтобы я её погладила. А потом — провал. И эта клетка.

Холод. Он был первым ощущением, пробившимся сквозь вату беспамятства. Холодный, твердый пол под щекой. Я открыла глаза, и мир плыл в темно-сером, густом полумраке. Воздух пах металлом и чем-то кислым, чужим. Паника сжала горло. Где я?

И тут под ладонью, прижатой к груди, что-то зашевелилось. Теплое, мягкое, живое. Раздалось тихое, недовольное «мррр». Сердце бешено стукнуло, но уже не только от страха. Я осторожно приподнялась на локте. В скудном свете, падавшем откуда-то сверху, я разглядела ее. Тучку. Мою черную, как ночь без звезд, кошку. Она смотрела на меня огромными янтарными глазами, в которых не было ни капли страха, лишь привычное требование: «Ну, наконец-то проснулась. Где тут у вас поесть?»

Слезы благодарности и дикого облегчения подступили к глазам. Она здесь. Она со мной. Хоть что-то из моего мира, хоть один живой осколок дома, уцелевший в этом кошмаре. Я прижала ее к себе, чувствуя, как ее ровное, глубокое мурлыканье начинает успокаивать мой собственный трепет. Она была моим якорем. Единственной реальностью в этом нереальном месте.

Именно Тучка первой заметила других. Ее уши насторожились, она повернула голову, но не испугалась. Лишь с любопытством наблюдала. Я последовала за ее взглядом — и снова сжалась от ужаса.

В дальнем углу камеры, за решеткой, которая отделяла наше небольшое пространство от большего зала, двигались тени. Не насекомоподобные, а… другие. Я увидела переливчатые чешуйчатые пятна, гибкие щупальца вместо волос, кожу цвета опавших листьев под тремя парами глаз. Девушки. Или существа женского пола. Они тихо перешептывались на странном, шипящем языке, их движения были осторожными, полными такой же потерянности и страха, который клокотал во мне. Одна из них, с длинными, тонкими, как стебли, пальцами, плакала, издавая звуки, похожие на шелест ветра в камышах.

Мой первый инстинкт был диким, животным: отпрянуть, убежать, спрятаться. Но ноги не слушались. И разум, пробивающийся сквозь панику, нащупал ужасную истину: бежать некуда. Мы все были за решеткой. Разные, странные, пугающие друг друга — но одинаково пойманные.

Тучка, наученная моей городской жизнью, с интересом наблюдала за новыми соседями. Она потянулась, грациозно спрыгнула с моих колен и сделала пару осторожных шагов к решетке. Существо с щупальцами-волосами вздрогнуло и отпрянуло, но потом, завороженное, протянуло тонкую конечность. Тучка обнюхала кончик щупальца, благосклонно позволила себя коснуться, но затем, демонстрируя верность, вернулась ко мне, умостившись на моих ногах. Ее спокойствие было лекарством. Если она, эта воплощенная осторожность, не видела в них непосредственной угрозы, значит, мы были в одной лодке. Жертвами.

Именно это осознание и породило самую страшную тоску. Тоску по дому. Она обрушилась на меня не волной, а ледяной, тяжелой глыбой, придавив к холодному полу. Я закрыла глаза, и передо мной встало то самое окно, из моего осколка памяти. Солнечный зайчик на столе. Теплая сковорода, шипящая маслом. Пушистый бок Тучки, греющий ноги вечером на диване. Это было не просто воспоминание. Это был потерянный рай. Мир, где все было знакомо, предсказуемо, где страх был кинематографическим, а не физическим, холодным и щелкающим. Я готова была отдать все, чтобы услышать скрип входной двери, гул холодильника, звук дождя за стеклом. Это была физическая боль где-то под ребрами — ноющее, невыносимое чувство утраты.

Что они с нами сделают? Зачем мы им? Мысли метались, как пойманные птицы: рабы? Эксперименты? Еда? Мое воображение, отравленное страхом, рисовало самые чудовищные картины. Я прижимала к себе Тучку, будто могла впитать ее кошачье бесстрашие. Мы умрем здесь, в темноте, и никто никогда не узнает. Никто не придет. Солнце будет всходить за моим окном, а я…

Громкий, механический скрежет заставил всех нас вздрогнуть. Тучка вжалась в меня, шипя. Дверь в наш общий зал, массивная и покрытая странными символами, с глухим стоном поползла в сторону.

И в проеме возникло Оно.

Глава 2

То самое, из самого темного угла моего подсознания, ожившее. Жук. Огромный, выше человека. Хитиновый панцирь отливал сине-черным, как гниющий металл. Фасеточные глаза, холодные и бездонные, обшарили помещение, остановившись на нашей группе. Длинные, острые мандибулы пошевелились, издав влажный щелкающий звук. Запахло озоном и гнилью.

Ужас сковал меня ледяными оковами. Я не могла пошевелиться, не могла издать звук. Рядом одна из девушек-инопланетянок тихо вскрикнула, похожим на писк.

И тут Тучка, моя маленькая, совсем домашняя, вырвалась из моих ослабевших рук. Она встала между мной и чудовищем, выгнула спину дугой. И зашипела. Не испуганно, а яростно, низко, с таким первобытным вызовом, будто она была не пятикилограммовым комочком меха, а огромной пантерой, защищающей свою территорию. Этот звук, такой знакомый и такой дикий в данном контексте, разорвал ледяной паралич.

Жук на мгновение замер, его щупальце дёрнулось, будто в нерешительности. Этот крошечный, пушистый зверь, шипящий на него в полутьме, явно не вписывался в его расчеты.

А я смотрела на свою кошку, на это воплощение бесстрашной преданности, и в груди, рядом с тоской и страхом, вспыхнула крошечная, хрупкая искра. Если она не сдается, то и я не имею права. Мы можем умереть. Но мы не будем жертвами тихо.

Искра погасла почти сразу, затоптанная новым витком ужаса от щелкающих мандибул. Но она была. И пока Тучка стояла между мной и кошмаром, я цеплялась за это чувство, как утопающий за соломинку. Мы вместе. И это пока все, что у нас есть.

Время потянулось, лишенное всяких ориентиров. Оно превратилось в густую, вязкую субстанцию, в которой мы медленно тонули. Не было окон, не было смены света, только вечный искусственный полумрак, изредка нарушаемый резкими вспышками холодного голубоватого света на потолке, которые, казалось, ничему не служили. Единственным подобием ритма были кормления.

Глухой скрежет, щелчок — в стене открывалось узкое отверстие, и оттуда выдвигались плоские чаши с серой, желеобразной массой. Она не имела ни вкуса, ни запаха, лишь оставляла на языке ощущение мелкого песка и легкой горечи. Даже голод, острый и сводящий с ума в первые «дни», не мог заставить меня съесть больше пары ложек. Мое тело отвергало эту чуждую пищу. Тучка, после одного осторожного обнюхивания, отворачивалась с таким видом царственного презрения, будто ей предложили дохлого таракана вместо тунца. Она худела, ее блестящая шерсть тускнела, но в ее янтарных глазах по-прежнему горел непокорный огонек. Она охотилась в нашем каменном мешке на несуществующих мышей, лазила по решетке, будто это была домашняя стенка, и требовательно тыкалась лбом в мою руку, заставляя чесать ее за ухом. Ее ритуалы, ее упрямая верность привычкам — вот что оставалось нашей единственной хронометрией.

Я следила за циклами вспышек и кормлений, пытаясь вести счет в уме. Но скоро цифры спутались и потеряли смысл. Что такое «день», если он не несет в себе рассвета, а лишь приносит новую порцию безысходности? Соседки по несчастью, те самые странные существа за решеткой, вели себя тихо. Плач той, что с пальцами-стеблями, давно стих, сменившись апатичным оцепенением. Мы иногда переглядывались, и в их многочисленных глазах я читала ту же истощающую душу тоску, ту же усталость от страха, который стал фоном, как этот вечный гул в стенах.

Я сама превращалась в тень. Силы уходили, утекали сквозь пальцы вместе с бесцветным временем. Мысли становились вялыми, медленными. Даже паника притупилась, стала глухой, ноющей болью где-то в глубине. Я цеплялась за тепло Тучки, спящей у меня на коленях, за ее мурлыканье, которое казалось теперь единственной реальной вибрацией во всем этом искусственном мире. Иногда мне снилось то самое окно, сковорода, солнечный зайчик. Но сны были хрупкими, как мыльные пузыри, и лопались, едва я открывала глаза, натыкаясь взглядом на холодную решетку.

И вот, в конце одного такого неотличимого от других цикла, когда я чувствовала себя абсолютно вымотанной, опустошенной до дна, почти примирившейся с этой вечной серой петлей, раздался знакомый, леденящий душу звук.

Не тихий скрежет кормушки, а тяжелый, гулкий скрежет основной двери. Тот самый, что возвещал появление Них.

Тучка мгновенно проснулась. Ее тело напряглось, уши прижались. Из ее горла вырвалось низкое, предупреждающее рычание. В дальнем углу зашелестело, зашевелились испуганные тени.

Но прежде чем дверь сдвинулась с места, снаружи донеслось нечто новое. Не тишина и не привычный механический гул. Откуда-то издалека, приглушенно стенами, прорвалась отрывистая трель, похожая на выстрел, затем другой звук — глухой удар, словно что-то тяжелое рухнуло. Потом — крики. Но не крики страха, какие могли бы издавать мы, а резкие, отрывистые возгласы, скорее похожие на команды или боевые кличи. Воздух содрогнулся от низкого, вибрирующего гула, от которого заныли зубы.

Бой. Снаружи шел бой.

Сердце, уже привыкшее к немому ужасу, забилось в новом, лихорадочном ритме. Это хорошо? Это плохо? Любая перемена в этом аду могла нести как освобождение, так и смерть, еще более мучительную. Инстинкт самосохранения, заглушенный было апатией, проснулся острым, животным уколом. Спрятаться.

Одним движением, на остатках адреналина, я схватила Тучку, прижала к груди и отползла в самый дальний угол камеры, за тень выступающей балки. Здесь было чуть темнее. Здесь нас, возможно, не сразу увидят. Хотя бы не так быстро. Я вжалась в холодный металл, стараясь слиться с ним, затаив дыхание. Тучка не сопротивлялась, лишь тихо рычала, уставившись на дверь.

Скребущий звук открывающейся створки заглушил на секунду шум схватки снаружи. Дверь распахнулась не до конца, резко и неровно, будто ее толкнули с силой.

И в проеме показались не знакомые хитиновые твари.

Это были другие. Инопланетные рожи, как я мысленно окрестила их в первый же миг. Существа в одинаковых, плотно облегающих костюмах серо-стального цвета, но вот формы тел и голов под этими костюмами различались. Я мельком увидела вытянутый череп с крупными темными глазами; широкое, плоское лицо со складками кожи; голову, больше похожую на голову ящерицы с гребнем. Их движения были резкими, скоординированными. Они не смотрели на нас с безразличным любопытством жуков. Их взгляды, быстрые и оценивающие, метались по камере, сканируя пространство, и в них читалась не злоба, а напряженная целеустремленность.

Глава 3

Тучка, словно почуяв свободу, вырвалась у меня из рук и прошмыгнула в дверной проём.

Искра обиды вспыхнула тускло и тут же угасла, не в силах разжечь даже слабый огонек. Просто очередная капля в море безнадежности. Даже Тучка. Даже она. Словно последняя ниточка, связывающая с жизнью, лопнула беззвучно. Я не плакала. Слез больше не осталось, только сухая, всепоглощающая пустота, где раньше билось сердце. Я безвольно наблюдала, как инопланетянин с чертами ящера быстрым, точным движением поднес к моей голове небольшой прибор. Он издал тихий писк, и на его экране пробежали непонятные символы. Инопланетянин посмотрел на показания, затем на мою истощенную фигуру, закутанную в грязные лохмотья (откуда они взялись? я не помнила), и развел руками — жест, универсально понятный даже здесь: «Ничего ценного. Брак».

Он что-то прокричал своим на гортанном языке и двинулся дальше, к следующей камере. Меня оставили сидеть в пыли. Я и не пыталась встать. Какая разница?

Но через несколько минут он вернулся. Резко кивнул, указывая рукой в сторону двери. Повинуясь скорее инстинкту подчинения, выработанному в неволе, чем собственной воле, я поднялась и поплелась за ним. Он подвёл меня ко входу и жестом указал сесть на нары. Видимо, ждать дальнейшей своей участи. Но на что вообще могла рассчитывать забракованная всеми?

Я села на самый край, не глядя на них, уставившись в грязный пол. Воздух снаружи все еще гудел от отзвуков боя, пахло гарью и чем-то едким, электрическим.

И тогда в проеме двери, заливаемом теперь резким светом из коридора, появился Он.

Сначала в мозгу, отравленном образами хитин и щупалец, просто не нашлось категории. Высокий. Очень высокий. Широкие плечи, казалось, заполняли собой весь проем. Он был в чем-то вроде боевого облегающего костюма темно-серого цвета, который не скрывал, а подчеркивал невероятную, скульптурную мускулатуру — каждую выпуклость, каждый тяж. Это была мощь, воплощенная в плоти, но лишенная грузности, исполненная опасной, хищной грации. Лицо… Лицо было поразительно, шокирующе человеческим в своей основе — четкий овал, высокие скулы, твердый подбородок. Но все черты были высечены будто из гранита, с нечеловеческой безупречностью пропорций. А глаза… Они горели холодным, пронизывающим светом, как два куска полярного льда, в которых пляшут отраженные молнии. В них читался не просто интеллект, а абсолютная, непоколебимая власть и ярость, еще не утихшая после боя.

На миг мой обманутый разум схватился за соломинку: человек. Очень большой, очень красивый, очень сердитый человек. Спасение.

Но иллюзия развеялась в следующее же мгновение, стоило ему сделать шаг внутрь. Его движения были слишком плавными, слишком экономичными, с едва уловимой инопланетной манерностью. И эта аура… Она исходила от него волнами — физическое ощущение подавляющей силы, дикой, необузданной энергии, едва сдерживаемой волевым усилием. От него пахло горящим металлом и чем-то диким, первозданным, вроде грозового ветра с гор. Ни один человек так не пах. Ни один человек так не чувствовался.

Он задержался на мне взглядом на долю секунды — без интереса, просто констатация объекта, — и ушёл.

А потом снаружи донесся звук. Знакомый. Дерзкий. Возмущенный.

«Мяу!»

И не просто «мяу», а то самое требовательное, настойчивое «МРРААУ!», которым Тучка будила меня по утрам, требуя завтрак.

Сердце, которое, казалось, уже окаменело, судорожно сжалось. Я подняла голову.

И на меня, словно из ниоткуда, выскочила маленькая, черная, чуть запачканная фигурка. Тучка. Она выглядела не испуганной, а довольной? Прыгнув мне на колени, кошка довольно облизнулась. И где только успела найти себе еду?

Устроившись у меня на коленях, она начала громко, на всю камеру, урчать, зажмурившись. Ее бок, теплый и живой, прижался ко мне.

В горле встал ком, горячий и болезненный. Это были не слезы отчаяния. Это было что-то другое, острое и щемящее. Она не убегала. Она... она пошла на разведку. И вернулась

Я обхватила Тучку руками, прижалась щекой к ее мягкой голове. Хрупкая, дрожащая надежда, острая как лезвие, впервые за все это время вонзилась в пустоту внутри. Мы были вместе.

Но, кажется, у солдат были другие планы, ведь он жесты опять требовал от меня куда-то идти.

Визуалы

Знакомимся с нашими героями))

Аня и Тучка

Генерал Зориан

Его брат и соперник Зариан, политик

***

Мои прекрасные! Добро пожаловать в мою новую историю!
Надеюсь, мы вместе узнаем, как сложится судьба Ани и ее пушистой черной питомицы Тучки)) Новая глава уже в полночь!

Поддержите, пожалуйста, книгу, поставьте звездочку, напишите комментарий, и обязательно добавьте историю себе в библиотеку, чтобы не пропустить новые главы!

С любовью ваша Ольга
https://litnet.com/shrt/-eI6

Глава 4 Генерал

Мог ли я предположить, что типовой рейд в улей к мирангонцам, этим пиратам и возмутителям спокойной жизни космоса, перевернет всю мою жизнь…

Я сидел в кабинете, бывшим когда-то генеральным штабом местного бандформирования, восстанавливая силы после сражения, пока мои бойцы проводили обыск базы, как ищейки. Варварски сколоченный стол и стул лишний раз напоминали мне об их жучьей натуре. Мирангонцы были настоящими паразитами… и похитителями. Сколько инопланетных форм жизни мы успели вызволить из их лап, даже не сосчитать.

Ход моих мыслей прервали три стука в дверь - код, означавший, что за чистка прошла успешно, но оставались вопросы, требовавшие моего вмешательства. Такое происходило редко и зачастую было связано с тем, что бойцы не желали брать на себя ответственность в неоднозначных вопросах.

Что же… Я поднялся и вышел. В коридоре передо мной стоял Яп, невысокий лейтенант со светлой (во всех смыслах) головой.

— Ваше генеральство, улий очищен…— начал командным голосом отчитываться он.

Я поднял руку, останавливая его. То, что миссия была завершена - это было ясно, как день. Меня интересовал другой вопрос: где требовалось мое вмешательство?

— Лейтенант, что произошло? — привычно стальным голосом для таких случаев произнёс я.

Яп кашлянул, явно нервничая:

— Всех пленных мы идентифицировали и отправили на родные миры согласно протоколу. Всех… кроме одного. Существо не сканируется, не говорит на известных языках. Мы не знаем, куда его девать.

«Существо». Обычное дело. Мирангонцы таскали по галактике кого угодно.

— Где оно? — спросил я, уже разворачиваясь в сторону коридора, ведущего к временной зоне содержания.

— В камере восемь. Но, генерал…

Я не стал слушать. Мое присутствие требовалось для решения административной проблемы — определить вид, найти родной мир, отправить домой. Рутина.

Дверь в камеру восемь с тихим шипением отъехала в сторону. Внутри не было ни привычного воя, ни стука щупалец о стекло. Было тихо.

И тогда я ее увидел.

Она сидела на краю грубой нар, поджав под себя ноги, и смотрела в пол. Длинные, цвета воронова крыла волосы скрывали ее лицо. На ней была простая, серая одежда из той же ткани, что и у других пленных, но сидела она на ней иначе. Не как мешок. Как… платье. Когда она услышала шаги, то подняла голову.

И я забыл, как дышать.

Это было лицо с планет, которых я никогда не видел. Глаза огромные, миндалевидные, цвета лесного озера в сумраке — зеленые с глубокими золотыми искорками. Кожа бледная, словно фарфор, с легким румянцем на скулах. Ее черты были удивительно четкими и в то же время мягкими, лишенными хитиновых пластин, перьев или чешуи, которые я видел каждый день. В них была странная, тревожащая гармония.

Она не произнесла ни слова, лишь смотрела. В ее взгляде не было ни страха, ни злобы. Было спокойное, почти отрешенное изучение. Как будто это она была освободителем, а я — диковинным пленником.

Что-то горячее и неуклюжее кольнуло меня под ребра. Сердце, привыкшее биться ровно в такт сиренам тревоги и гулу двигателей, сделало странный, сбивающийся удар. Я почувствовал внезапное, острое желание… подойти ближе. Услышать звук ее голоса. Узнать, пахнут ли ее волосы, как выглядит ее родная планета, и как ее зовут.

Это желание было настолько сильным, чуждым и неожиданным, что я физически отшатнулся, наткнувшись на косяк двери. Смущение, жгучее и нелепое, как у курсанта на первом смотре, охватило меня.

Яп что-то говорил сзади, но слова доносились, словно сквозь толстое стекло. Мне нужно было убраться отсюда. Немедленно.

— Доставить… на флагман, — прозвучал мой собственный голос, странно чуждый. — В мои апартаменты. Обеспечить охрану и… все необходимое.

Я не стал дожидаться ответа, не посмел бросить на нее еще один взгляд. Резко развернувшись, я почти побежал по коридору, чувствуя, как жар стыда и этого дикого, необъяснимого влечения пылает у меня на щеках.

Моя жизнь, выстроенная по уставу, четкая, как схема звездолета, только что дала глубокую трещину. И из той трещины на меня смотрели глаза цвета моей родной планеты.