Зеркало Белоснежки

Пролог

Зеркало Белоснежки

Пролог

Дождь стучил по ржавой крыше нашего контейнера-сквота так, будто хотел пробить её. Капли стекали по запотевшему стеклу, оставляя грязные дорожки. Мне исполнилось шестнадцать. Никто, кроме неё, об этом не знал. И никто, кроме неё, не должен был знать.

Мать стояла у плиты, её тонкие плечи напряжены под потертым свитером. Она готовила миёк-кук — суп из морских водорослей. По старинной примете, он нужен в день рождения. Чтобы очиститься. Чтобы начать с чистого листа. Ирония была настолько горькой, что я почти рассмеялась. Какой чистый лист, мама? Мы живём в пыльной коробке на окраине Сектора С, где воздух пахнет озоном и разложением. Где каждый день — это попытка не сломаться.

— Лилит, садись, — её голос был хриплым от вечного недосыпа. Она не обернулась.

Я села на шаткий табурет, упираясь локтями в липкий от времени стол. Наша жизнь состояла из таких деталей: липкие поверхности, скрипучие петли, постоянная влажность, въевшаяся в стены. И страх. Тихий, фоновый, как гул трансформатора за стеной.

Она поставила передо мной миску. Пар поднимался, затуманивая её лицо на мгновение.

— Спасибо, — пробормотала я. Не за суп. За то, что она ещё здесь. За то, что не сдалась, когда отец не вернулся. Когда мир накрылся медным тазом, а люди стали тварями в светлых мундирах.

Мы ели молча. Звук ложек по пластику резал тишину. Потом она отодвинула свою миску, посмотрела на меня. В её глазах была та усталая, выжженная нежность, которая больнее любой ненависти.

— У меня для тебя кое-что есть.

Она полезла в карман своих изношенных рабочих брюк, достала что-то, зажатое в кулаке. Разжала пальцы.

На её ладони лежал кулон.

Он был некрасивым. Грубым. Казалось, его выковали не ювелиры, а кузнецы в какой-то древней, забытой кузнице. Тёмный, почти чёрный металл, холодный даже на вид. Форма — несимметричный овал, будто капля, застывшая в падении. На поверхности — не рисунок, а скорее шрамы, царапины, складывающиеся в странный, тревожный узор. Он не отражал свет. Он его поглощал.

— Это… что это? — спросила я, не дотрагиваясь.

— Твоё, — просто сказала она. — От моей матери. И от её матери. Дальше я уже не знаю. Он всегда передавался по женской линии. В день шестнадцатилетия.

Я медленно протянула руку. В момент, когда мои пальцы коснулись металла, по спине пробежал ледяной спазм. Не боль. Не шок. Это было как… падение в бездонный колодец собственного тела. На секунду в ушах зазвенела абсолютная тишина, заглушившая и дождь, и скрип табурета, и наше дыхание.

Я отдернула руку, будто обожглась.

— Я не хочу, — выпалила я. Инстинктивно. Потому что эта штука была неправильной. Она была как та тишина в моей голове, что накрывала меня иногда перед обмороками. Как те тени на краю зрения, что шевелились, когда никто не смотрел.

— Ты должна, — голос матери стал твёрдым, как сталь. В нём зазвучало что-то древнее, не её. — Ты должна носить его всегда. Прятать под одеждой. Никто не должен его видеть. Никто.

— Почему? — моё сердце заколотилось где-то в горле. — Что он делает?

Она посмотрела на меня, и в её взгляде было столько горя, столько непрожитой тоски, что мне стало физически плохо.

— Он ничего не делает, детка. Он просто… напоминает. О том, кто мы.

— Кто мы? — прошептала я. — Мы — никто. Мы — мусор под сапогами Совета. Мы — те, кто выживает.

Она резко встала, её тень на стене взметнулась, огромная и искажённая. Она подошла ко мне, взяла моё лицо в свои холодные, шершавые ладони. Приблизилась так близко, что я видела каждую морщинку у её глаз, каждый прожитый день страха.

— Мы не мусор, Лилит. Мы — пепел от костра, который они пытались потушить. Мы — память. Твоя сила… та, что ты прячешь, от которой тебе плохо… она не случайна. И этот кулон… он часть тебя. Как твои глаза. Как твоя кровь.

Она надела цепь мне на шею. Металл коснулся кожи ниже ключицы. И снова — этот удар тишины, это ощущение падения. И… тепло. Странное, глубинное тепло, идущее изнутри, а не от металла.

— Кто я, мама? — спросила я, и голос мой предательски дрогнул. Шестнадцать лет, а я чувствовала себя потерянным ребёнком в кромешной тьме.

Она прижала лоб к моему лбу. Её дыхание пахло полынью и безнадёгой.

— Ты — моя дочь. И ты — последняя. И когда-нибудь тебе придётся выбрать: продолжать прятаться или позволить тому, что внутри, вырваться наружу. И этот день будет страшнее любого другого в твоей жизни.

Она поцеловала меня в макушку и отошла к раковине, будто ничего не произошло. Будто она не вручила мне какую-то древнюю, проклятую реликвию и не намекнула, что я — ошибка природы, которую надо скрывать.

Я сжала кулон в ладони. Он казался живым. В такт моему сердцу в нём пульсировала чужая, тёмная жизнь.

Дождь усилился. Где-то вдали, в небе над Сектором А, проплыл луч прожектора с дрона-стража, разрезая грязную пелену туч. Скоро комендантский час. Скоро мир снова затаится, и только твари вроде нас будут бодрствовать, прислушиваясь к скрипу шагов за стеной.

Я посмотрела на мать. Она мыла миски, её спина была сгорблена под тяжестью всех наших лет, всех наших страхов. А у меня на шее висел ключ. К чему — я не знала. Но я знала одно: это не было подарком.

Это было предупреждением.

Последним подарком перед концом света, который жил уже во мне.

Я выпустила кулон. Он упал на грудь, холодной тяжестью легя поверх костяшки. Частью меня. Моей тюрьмой. Моей тайной.

«С днём рождения, Лилит», — прошептала я сама себе в пустоту. И впервые за много лет в голосе не было ничего, кроме ледяной, беззвучной ярости.

Мир хотел сломать меня? Хорошо.

Но сначала он должен был увидеть, что именно собирается ломать.

Глава 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ВОСЕМНАДЦАТЬ

Кулон жёг кожу. Не метафорически. Он лежал под тканью рваной водолазки и впивался в грудину холодным, живым жаром, как кусок льда, который обжигает. Два года. Семьсот тридцать дней этого молчаливого, постоянного давления. Я уже почти не замечала его. Почти.

Сегодня мне исполнилось восемнадцать. Никто не знал. Даже я сама пыталась об этом забыть.

Я стояла в тени арки, ведущей в полуразрушенный тоннель метро между Секторами B и C. Влажный воздух пах ржавчиной, мочой и озоном от неисправных проводов где-то выше. Мои пальцы, засунутые в карманы потрёпанного плаща, непроизвольно сжались в кулаки. Под ногтями — чёрная грязь с прошлого задания. «Задания». Какое громкое слово для того, чтобы быть живой лакмусовой бумажкой для подполья.

Мне нужно было проверить маршрут. Группа Ночников везла что-то важное из японского сектора — технологию или артефакт. Что-то, что могло бы нарушить сканирование дронов хотя бы на пару часов. Моя задача была проста: пройти по указанным координатам, почувствовать, нет ли «засадных трещин» — спонтанных разрывов реальности, которые могли выплюнуть всё что угодно, от светового патруля до… чего-то похуже. Я чувствовала их. Всегда. Затылок начинал ныть, в висках стучало, а мир по краям зрения терял чёткость, как плохая голограмма.

Сейчас всё было чисто. Только скучная, гнетущая стабильность прогнившего мира.

Я сделала шаг из тени, и свет уличного фонаря, мигающий аритмично, упал на мои руки. На левое запястье — браслет. Официально — ограничитель биоритмов, выданный Академией. На самом деле — датчик, считывающий любые аномальные всплески. Если я использую силу, даже самую крошечную, он вколет мне успокоительное и пошлет сигнал. Всё по Закону Чистоты. Всё ради безопасности общества. От этого железного обруча у меня была стёртая в кровь кожа. Я его ненавидела. Как ненавидела и свой собственный страх, который заставлял его носить.

Движение было резким, отработанным до автоматизма. Я шла быстро, но не бежала, взгляд опущен вниз, плечи ссутулены — поза невидимки. Так меня научила мать. За два года я довела этот навык до совершенства. Я могла растворяться в толпе, становиться частью пейзажа — грязной стеной, тенью, очередным безликим силуэтом.

Она умерла полгода назад. Официальная причина — сердечная недостаточность. Неофициальная — я нашла её без единой внешней раны, но с глазами, полными такого ужаса, будто она увидела само нутро Зеркального Шва. Рядом валялся разбитый сканер, тот, что вшивают в кожу. BioLink. Он был вырван с мясом. Я не стала сообщать о смерти. Просто вынесла её тело в Запретную Зону и оставила у границ леса. Пусть тень заберёт свою дочь. Пусть земля, отравленная аномалией, примет её кости.

С тех пор я была совершенно одна. И кулон горел на шее немного сильнее.

Я свернула в узкий проулок, заваленный битым кирпичом и обрывками световых рекламных баннеров. Здесь пахло по-другому — затхлостью, плесенью и сладковатым, тошнотворным запахом гниющей органики. Мой пункт назначения — старая котельная. Своеобразный «клуб по интересам» для тех, кто предпочитал не светиться.

Дверь была из рифлёного металла, вся в граффити и следах от пуль. Я постучала особым ритмом — три коротких, два длинных. Замок щёлкнул изнутри.

Внутри было тесно, душно и темно. Воздух гудел от низкого гулкого разговора и треска помех в дешёвых радиочастотниках. За столом из ящиков сидело несколько человек. Я знала их в лицо. Контрабандисты. Информаторы. Мелкие воришки, которые промышляли в Секторе С. Они не были Ночниками. Они были просто крысами, которые умудрились выжить в канализации этого мира.

— А, Лилит, — сипло произнёл мужчина за столом, которого звали Док. Не врач. Просто кличка. У него не хватало двух пальцев на правой руке. Говорили, он сам их отрубил, когда сканер заподозрил в них следы теневой инфекции. — Принесла?

Я кивнула, не говоря ни слова. Вытащила из внутреннего кармана плаща небольшой плоский предмет, завёрнутый в чёрную ткань. Это был обломок зеркала с артефактного рынка. Не просто стекло. Оно было добыто у самой границы Шва и хранило слабый отзвук Зеркальной Тени. Для них — диковинка, которую можно продать какому-нибудь богатому уродцу из Сектора А для его извращённой коллекции. Для меня — способ поддерживать контакт с подпольем. Я находила аномалии, они давали мне деньги, еду, иногда — информацию.

Док развернул ткань. Обломок, размером с ладонь, тускло поблёскивал в свете единственной коптилки. В его глубине что-то шевельнулось — не отражение, а нечто иное, тёмное и вязкое.

— Чисто, — пробормотал он, тыча в зеркало грязным пальцем. — Сила есть. Получишь свою долю в конце недели. Как обычно.

Я снова кивнула, уже разворачиваясь к выходу. Мне не нравилось это место. Воздух здесь был густым от алчности и страха. И ещё… что-то щекотало заднюю часть сознания. Лёгкий, едва уловимый диссонанс. Как фальшивая нота в знакомой мелодии.

— Эй, девочка, — окликнул меня другой, молодой парень с пустым, стеклянным взглядом. Его звали Грим. — Слышала новости? На Восьмой улице опять облава. Охотники вломились в целый квартал. Говорят, искали не мутантов. Искали кого-то одного. След крови вели. Интересно, кого?

Мои ступни приросли к липкому полу. Я медленно повернула голову.

— Кого? — мой голос прозвучал глухо, будто не мой.

Грим усмехнулся, обнажив жёлтые зубы.

— Ходят слухи. Что проснулось что-то старое. Из времён до Рассечения. Что Совету мерещится тень какой-то… королевской семьи. — Он презрительно фыркнул. — Бред, конечно. Какие короли в нашем дерьмовом мире?

Ледяная волна прокатилась по спине. Кулон под одеждой будто вздрогнул и на мгновение стал невыносимо горячим. Я сглотнула ком в горле.

— Бред, — повторила я беззвучно и двинулась к двери.

Выходя, я услышала, как Док сказал Гриму:

— Не пугай её. Она ещё пригодится. Чувствует трещины, как собака чуму.

Дверь захлопнулась за моей спиной, отсекая их голоса, но не холод внутри меня.

Глава 2

ГЛАВА ВТОРАЯ. ДРУГОЙ ВОЗДУХ

Адреналин — это кислый привкус во рту и вата в голове. Он гнал меня вперёд, заставляя ноги хлестать по грязному асфальту, забитому щебнем и битым стеклом. Я бежала, не оглядываясь. Бежала домой — в ту самую ржавую коробку, которая уже не была убежищем, но оставалась единственным местом, где я могла схоронить кулон, старые дневники матери, всё, что могло выдать… что? Я сама не знала. Но инстинкт выл, как раненый зверь: спрятать следы.

Мысль о дроне, его холодном красном глазе, впившемся в меня, заставляла желудок сжиматься в тугой болезненный узел. Они видели кровь. Видели, как я смотрю на стену. Зафиксировали аномалию. На обработку данных и запуск протокола у них уйдёт час, может, два. Это был мой шанс.

Я влетела в наш двор — пустырь, заваленный скелетами старых машин. Воздух здесь всегда пах перегоревшим пластиком. Сердце колотилось где-то в горле, каждый вдох обжигал лёгкие. Рука потянулась к скрипучему замку контейнера…

И замерла в сантиметре от него.

Внутри горел свет.

Тусклый, желтоватый, но свет. Я его никогда не оставляла. Электричество было слишком дорогим, чтобы тратить его впустую.

Ледяная тишина накрыла меня с головой. Даже собственное сердцебиение в ушах стихло. Я осторожно, на цыпочках, отступила от двери, прижавшись спиной к холодной, рифлёной стене соседнего контейнера. Вариантов было немного. Бежать? Но куда? За мной уже следят. И в доме мог быть кто угодно: от воров до патруля быстрого реагирования, который пришёл меня взять.

Из-за угла послышался шорох. Едва уловимый. Как шаг кошки по мягкой земле.

Я инстинктивно рванулась в сторону, в темноту между двумя грудами металлолома.

— Не стоит, — раздался голос прямо за моим ухом.

Низкий. Спокойный. Без угрозы, но и без возможности возразить. В нём была такая уверенная, леденящая сила, что все мускулы в моём теле сковало мгновенно.

Из тени передо мной вышел человек. Нет, не вышел. Он материализовался, будто сама тьма сгустилась и приняла его форму. Высокий, в чёрном, облегающем тело костюме из матовой ткани, не отражающей свет. Лицо скрывал капюшон, но я видела нижнюю часть — резко очерченный, напряжённый подбородок, тонкие губы. И глаза. Боже, глаза. Они светились в полутьме тусклым, фосфоресцирующим жёлто-зелёным светом, как у хищника. Ночник. И не простой. Высокого уровня.

— Лилит? — произнёс он. Мой имя на его устах прозвучало как приговор.

Я молчала. Сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Кулон на груди будто замер, превратившись в кусок льда.

— Мы не причиним тебе вреда, — сказал второй голос, мягче, с какой-то странной, певучей интонацией. С другой стороны, перекрывая путь к отступлению, появился ещё один. Моложе. Серебристые волосы, выбивающиеся из-под капюшона, и острые, как у лиса, черты лица. Его глаза тоже светились, но менее интенсивно. — Но если ты сейчас же не пойдёшь с нами, через семь минут здесь будет элитный отряд Охотников. И их методы… отличаются.

— Кто вы? — выдавила я из себя, и голос прозвучал хрипло, как у побитой собаки.

Первый, тот, что с глазами хищника, медленно сдвинул капюшон. Под ним открылось лицо — молодое, но состаренное не годами, а чем-то иным. Резкие скулы, тёмные брови, густые ресницы. И этот всевидящий, пронизывающий взгляд. Минхо. Я ни разу не видела его вживую, но слышала. Полуночный Охотник. Лидер. Призрак, за чью голову Совет обещал годовое содержание в Секторе А.

— Друзья, — коротко сказал он. И в его интонации не было ни капли дружелюбия. Была констатация факта. — Джисон, проверь помещение. Быстро.

Серебристоволосый — Джисон — кивнул и бесшумно скользнул к двери моего контейнера. Он даже не прикоснулся к замку — просто провёл рукой перед ним, и механизм щёлкнул. Техномагия. Запрещённая, опасная.

— Что вы хотите? — спросила я, чувствуя, как страх начинает медленно замещаться гневом. Эта наглая, спокойная оккупация моего пространства, моего последнего угла.

— Тебя не поймали с поличным у трещины, — сказал Минхо, игнорируя мой вопрос. Его горящий взгляд скользнул по моему лицу, остановился на запёкшейся крови под носом. — Но дрон зафиксировал энергетический всплеск, несовместимый с твоим статусом ученицы Академии. Они уже поднимают твоё дело. Через двадцать минут твой BioLink подаст сигнал о нарушении, и тебя локализуют в радиусе десяти метров. Навсегда.

Из контейнера вышел Джисон. В руках он сжимал потрёпанную тетрадь в клеёнчатой обложке. Мамин дневник. Моё сердце упало в пустоту.

— Чисто. Ничего подозрительного, кроме этого, — он бросил тетрадь Минхо. Тот поймал её, даже не глядя.

— Это личное, — прошипела я, делая шаг вперёд. Глупо. Безнадёжно.

Минхо открыл дневник на случайной странице, пробежал глазами. Его лицо не дрогнуло.

— «Сегодня Лилит снова увидела тени в углу. Говорит, они шепчут. Я дала ей двойную дозу блокаторов» — прочёл он вслух ровным, бесстрастным голосом. Потом поднял на меня взгляд. — Блокаторы теневой активности. Нелегальные. Где ты их брала?

Я сжала зубы. Молчала.

— Неважно, — он захлопнул дневник. — Ты едешь с нами. Сейчас. Это не предложение.

Джисон приблизился, и в его руке мелькнул небольшой цилиндр. Ингалятор с мгновенным седативным. Паника, острая и слепая, ударила в голову.

— Нет! — я рванулась назад, натыкаясь на груду металла. Кулон на шее вдруг дернулся, как живой. Воздух вокруг меня сгустился, зазвенел…

— Не надо! — резко скомандовал Минхо, и его голос прозвучал с такой властной силой, что инстинктивный порыв внутри меня замер, подчинившись. Он подошёл ко мне вплотную. От него пахло холодным металлом, дождём и чем-то ещё — диким, нечеловеческим. — Если ты сейчас используешь силу, они почувствуют тебя за километр. И пришлют не патруль. Пришлют его. Хёнджина. Ты хочешь встретиться с Охотником, который разбирает таких, как ты, на молекулы, чтобы понять, как ты устроена?

Я застыла, дрожа. Он был прав. Любой всплеск сейчас — смерть.

Глава 3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КЛЕТКА ИЗ СТЕКЛА

Слово «Корона» повисло в воздухе, как физический удар. Оно звенело в тишине, отдавалось в висках низким, угрожающим гулом. Артефакт. Класс «Корона». Они знали. Они не знали всего, но знали уже слишком много.

Мой мозг, отяжелевший от еды, страха и седативного, лихорадочно заработал. Притворись дурочкой. Самой обычной. Напуганной, слабой, ничего не знающей. Это единственное, что могло сработать. Мать учила: когда загнали в угол — прикинься трупом. Перестань дышать. Перестань быть угрозой.

Я широко раскрыла глаза, сделала их пустыми, наполненными животным страхом. Дрожь, которая и так трясла меня, теперь стала заметнее, театральнее. Я обхватила себя руками, съёжилась.

— Я… я не понимаю, — мои губы дрожали, голос сорвался на визгливую, детскую нотку. — Что за корона? Я ничего не брала! Я просто шла домой, мне стало плохо, и всё закрылось! Я не виновата!

Я смотрела на Банчана, умоляюще, по-собачьи. Внутри всё сжималось в ледяной, ядовитый комок. Поверь. Поверь, что я никто.

Банчан не двигался. Его тёплые глаза, которые секунду назад могли казаться почти отеческими, теперь стали плоскими, как у рыбы на льду. Он медленно поднялся с подушки. Казалось, он вырастал в размерах, заполняя собой пространство комнаты. Его широкие плечи напряглись.

— Не понимаешь? — его голос был тихим, но в нём зазвучала сталь, напитанная разочарованием и гневом. — После всего, что мы видели? После того, как ты, сука, закрыла спонтанную трещину одним только взглядом? После того, как твой браслет даже не пикнул?

Он сделал шаг вперёд. Я инстинктивно отползла назад, ударившись спиной о низкий диван.

— Я не… я не делала ничего! — закричала я, и слёзы, настоящие, от бессилия и ужаса, хлынули сами. Они текли по щекам, смешиваясь с остатками крови под носом. — Она сама закрылась! Может, это вы что-то сделали? Может, это дрон её закрыл? Я не знаю! Отстаньте от меня!

Банчан наклонился, упёршись руками в стол. Сухожилия на его шее напряглись. Его лицо приблизилось к моему, и я почувствовала исходящий от него жар разочарования.

— Ты думаешь, мы идиоты? — он уже почти кричал, и от этого его тихий обычно голос звучал в десять раз страшнее. — Ты думаешь, мы рискуем своими жизнями, своей сетью, чтобы вытаскивать из дерьма какую-то случайную заразу, которая даже спасибо сказать не может? «Класс Корона»! Это высший приоритет! Это то, за что они готовы сжечь половину Сектора С! И ты сидишь здесь и трёшь мне мозги своими дешёвыми детскими слезами?!

Он ударил кулаком по столу. Фарфоровая тарелка с остатками рыбы подпрыгнула и со звоном разбилась о пол. Янтарная жидкость из бокала расплескалась, как кровь. Я вздрогнула, вжав голову в плечи. Кулон под одеждой заныл низкой, вибрационной болью, будто в ответ на агрессию.

— Банчан.

Голос был тихим,но он прорезал гневный рёв, как лезвие. Это был Джисон. Он не встал. Он просто посмотрел на Банчана своими спокойными, слишком умными глазами.

—Хватит. Ты её пугаешь. И ты себя не контролируешь. Это не поможет.

— А что поможет?! — Банчан резко выпрямился, повернувшись к нему. — Угрозы? Пытки? У нас нет на это времени! Если они уже подняли класс «Корона», значит, у них есть данные! Значит, они уже в пути!

— А крик твой они уже слышат через три этажа, — холодно заметил Джисон. — У неё шок. Смотри на неё. Она не врёт сознательно. Она… отключила часть себя. Это защита. Ты ломишься в закрытую дверь. Сломаешь и дверь, и то, что за ней.

Он говорил странные вещи. Но Банчан, кажется, к нему прислушался. Его могучая грудь вздымалась от гневных вздохов, но он отступил на шаг, сжав кулаки так, что кости затрещали.

Минхо всё это время молчал. Он наблюдал. Как хищник, оценивающий слабость жертвы. Его взгляд скользил по моим слёзам, по дрожащим рукам, задержался на месте на груди, где прятался кулон. Я почувствовала, как под его взглядом моя ложь становится тонкой, как паутина.

— Джисон прав, — наконец произнёс Минхо. Его голос был ледяным ручьём, гасившим остатки гнева в воздухе. — Она никуда не денется. У неё нет выбора. Феликс.

Стоявший у двери парень встрепенулся.

—Убери это, — кивнул Минхо на осколки. — И принеси ей что-нибудь… успокаивающее. Травяной. Без химии.

Потом он посмотрел на меня.— Ты поела?

Я,всё ещё всхлипывая, кивнула, не в силах вымолвить слово.

—Хорошо. Теперь ты идёшь отдыхать. Умываешься. Спишь. Завтра мы продолжим.

Это не было предложением. Это был приказ, обёрнутый в бархат. В его тоне звучала такая непререкаемая власть, что даже Банчан лишь мрачно хмыкнул, но не возразил.

Феликс быстро и ловко собрал осколки в энергетическое поле, выступившее из его браслета, и бесшумно скрылся. Джисон поднялся.

—Пойдём, — сказал он мне, и в его голосе не было ни капли утешения, только холодная практичность. — Покажу, где ты будешь жить. Пока что.

Мне пришлось встать. Ноги были ватными. Я покорно поплелась за ним, не оглядываясь на тяжёлые взгляды Минхо и Банчана, впивавшиеся мне в спину.

Комната, которую он мне показал, была… нереальной.

Она находилась в стороне от основной жилой зоны, с окном, выходящим не на город, а на внутренний атриум с теми самыми светящимися рыбами. Это было помещение размером с мой старый контейнер, но здесь было всё. Всё, о чём я могла только смутно мечтать.

Пол — тёплый, излучающий приятное тепло. Стены — матовые, пастельного серого цвета, на одной из них мерцал экран, показывающий абстрактные, успокаивающие узоры. Кровать — широкая, низкая, застеленная бельём цвета слоновой кости, которое на вид казалось мягче облака. Была даже маленькая ниша с полками, пустыми.

Но больше всего меня поразила ванная комната.

Джисон щёлкнул выключателем, и помещение озарилось мягким светом. Это была не дырявая кабинка с ржавой трубой. Это был целый зал из белого, непористого материала, похожего на камень, но тёплого на ощупь.

Глава 4

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. ПРИЗНАКИ КРОВИ

Вопрос Феликса повис в воздухе, острый и точный, как скальпель, вскрывающий нарыв. «Или из того кулона?» Он знал. Он не просто догадывался. Он видел. Моя рука, сама по себе потянувшаяся к шее, выдала меня окончательно. Я сидела, окаменев, чувствуя, как стыд и паника наполняют меня едким дымом. Всё, чего я пыталась добиться своим жалким спектаклем — слёзы, дрожь, притворное непонимание — рассыпалось в прах от одного его проницательного взгляда.

Я не ответила. Не могла. Просто смотрела на него, и, кажется, в моих глазах читался животный, немой ужас.

Феликс вздохнул, но не с триумфом, а с какой-то глубокой усталостью. Он допил свой кофе, поставил чашку.

—Я не враг, Лилит. Но мы не можем позволить себе роскошь неведения. Каждый твой секрет — это брешь в нашей обороне. И в твоей тоже.

Он поднялся,собрав посуду на поднос. Его движения были плавными, беззвучными.

—Подумай над моим вопросом. Не над ответом для меня. Для себя. Откуда это идёт? И что оно хочет?

На пороге он обернулся.

—И съешь, пожалуйста, круассан. Он вкусный. Такой роскоши у нас тоже не часто.

Дверь закрылась. Я осталась сидеть на тёплом полу, вцепившись в чашку, которая уже остывала. «Откуда это идёт?»

И тогда, сквозь панику, прорвалось что-то ещё. Не мысль. Воспоминание. Не чёткое. Скорее, ощущение.

Запах ладана и пыли. Не визг дронов, а тихое пение где-то на высокой ноте. Не холодный полимер под босыми ногами, а ворсистый, тёмно-бордовый ковёр, в котором тонут пальцы. Я маленькая. Очень. На мне не грубая ткань, а что-то лёгкое, шелковистое, синего, как ночь перед грозой, цвета. Я бегу по длинному, тёмному коридору. На стенах — не голограммы, а гобелены. На них вышиты не абстрактные узоры, а существа. Тени с глазами из звёзд. Драконы, сплетённые с корнями деревьев. Я не боюсь их. Я знаю их имена.

В конце коридора — дверь из тёмного, почти чёрного дерева. Я толкаю её. Внутри — библиотека. Полки до потолка. И у окна, в кресле с высокой спинкой, сидит женщина. Не мама. Другая. Старшая. Волосы её, седые как лунный свет, заплетены в сложную косу. Она не оборачивается, но говорит:

«Подойди, девочка. Покажи, что сегодня нашла в себе».

Я подбегаю, забираюсь к ней на колени. Она пахнет пергаментом и сушёными травами. Я протягиваю руку, концентрируюсь. Не на страхе. На… пустоте внутри. На тихом месте за грудью, где живёт звон. На моей ладони, в воздухе, возникает крошечная, дрожащая капля. Не света. Не тьмы. Это — отражение. В нём пляшут огоньки камина, но искажённые, будто смотрю на них через треснувшее стекло.

Женщина смотрит на каплю, и её строгое лицо смягчается печалью.

«Зеркальная кровь. Прямая, как стрела. Сильнее, чем была у меня. Боже, прости нас. Какое бремя мы на тебя возложили…»

Она обнимает меня, и её объятия крепки, но в них — прощание.

Принцесса.

Слово прозвучало у меня в голове не как метафора, а как титул. Как диагноз. Как приговор.

Я не была просто «наследницей». Я была принцессой. Последней в череде женщин, которые могли ладить с самой тканью мира. И кулон… кулон был не ключом. Он был печатью. Не сдерживающей силу, а сдерживающей память. Чтобы я не вспомнила. Чтобы не потянулась к той двери из чёрного дерева, к тем гобеленам, к той женщине с седыми волосами — моей настоящей бабушке. Чтобы я считала себя грязной крысой из трущоб, а не…

Я сдержала рыдание, которое подкатило к горлу. Это было хуже, чем любой допрос. Это правда, которую мой собственный ум скрывал от меня годами. Мать не просто прятала меня от Совета. Она стирала меня. Подменяла одну личность другой. И, видимо, сделала это настолько хорошо, что даже я поверила в эту ложь.

Меня вырвало. Резко, неожиданно. Я едва успела повернуться, и горькая, чёрная от кофе жидкость выплеснулась на идеально чистый, тёплый пол. Конвульсивно дергаясь, я опустилась на колени, чувствуя, как судорога сводит желудок. Слёзы текли сами, смешиваясь со рвотой. Я не плакала от страха. Я плакала от потери. От осознания, что моя жизнь, вся, без остатка, была фальшивкой. Истинная я была убита и похоронена, чтобы выжила та, кого я сейчас ненавидела всей душой.

Система самоочищения сработала бесшумно. С пола поднялось лёгкое сияние, и через секунды ни пятна, ни запаха не осталось. Но внутри меня грязь и боль остались.

Я не знала, сколько просидела так, сжавшись в комок. Меня вывел из ступора скрип открывающейся двери. На этот раз без стука.

В дверном проёме стоял новый человек. Высокий, мощный, с резкими чертами лица и тяжёлым, оценивающим взглядом. Он держал в руке металлический поднос с одной-единственной тарелкой, накрытой колпаком. Это был Чанбин. По его виду — боец, техник, человек действия. От него пахло машинным маслом, озоном и холодным металлом.

— Встань, — сказал он. Голос у него был хрипловатым, без эмоций. — Или ешь с пола. Мне без разницы.

Я медленно поднялась, опираясь на стену. Ноги дрожали. Я снова села на край кровати. Чанбин вошёл, грохнул поднос на столик. Колпак снялся сам, открыв простую, но сытную еду: тушёное мясо с овощами, крутой рис, кусок хлеба. Пища солдата, а не аристократа.

—Ешь. Банчан говорит, ты мало вчера съела. Ты нам нужна в форме, а не в голодном обмороке.

Он не уходил.Прислонился к стене, скрестив руки на груди, и продолжал изучать меня. Его взгляд был неприкрытым, грубым. Не любопытным, как у Феликса. Инспектирующим. Как смотрят на оружие, которое может дать осечку.

— Спасибо, — прошептала я, но не трогала еду. Вид пищи вызывал новый приступ тошноты.

— Не благодари. Это не доброта, — отрезал он. — Это обслуживание инструмента. Джисон будет здесь через двадцать минут. Он хочет поговорить с тобой ещё раз. Настоятельно рекомендую поесть перед этим. Его беседы высасывают силы, даже если ты просто молчишь.

— Что он хочет? — спросила я, глядя на свои руки.

— Понять, как ты устроена. Он у нас… специалист по чтению людей. И по взлому систем. Ты для него — интересная головоломка. Со сложной защитой.

Глава 5

ГЛАВА ПЯТАЯ. ОБРЕЗАНИЕ