Зеркало измены

ГЛАВА 1. Арбузы

ГЛАВА 1. Арбузы

Виктория

Амур стреляет, где ему вздумается. И целится, мелкий паршивец, тоже в кого ему вздумается, не взирая на то, какие проблемы он этим создаёт ни в чём не подозревающим людям.

Подъезжаю к дому.

Опять указателя нет! Да что ты будешь делать! У нас в СНТ «Дельфин» завёлся какой-то неадекват. Как только поставят указатель, где сворачивать к нам с шоссе, так этот указатель и дня не может простоять. Неизвестный придурок его обязательно выроет и бросит рядом. А проехать поворот — как воды напиться: деревья стоят плотно, не заметишь и проскочишь, особенно вечером. Потом пилить до перекрёстка, потому что двойная сплошная и камеры на ёлках. Не иначе какой-нибудь дед-физкультурник часа в четыре утра от бессонницы не знает, куда себя деть. Я подозреваю двоих, но некогда этим заняться вплотную.

Заезжаю на территорию посёлка — на участках цветение. Июнь. У меня тоже начинают цвести пионы. Аромат необыкновенный. Так пахнет только в раю, если там есть запахи, конечно, и они там нужны бестелесным сущностям.

Обычно июнь в нашей полосе дождливый, но в этом году не особо.

Настроение всё равно дрянное, никакие цветы не спасают. Даже пионы. Даже когда их целый сад.

На море опять не поеду. Похудеть не получилось. Задница, как была два астраханских арбуза, так и осталась. Только комплексы растить и следить за тем, как Вовка на пляже будет пялиться на разных там молодых длинноногих Даш и Вероник. В прошлый раз почти всё время одна под зонтом у моря просидела, а он то на водных лыжах, то в пляжный бар — поближе к девкам. Разговоры разговаривал.

Весь отпуск себе испортила. Да ещё кормили, как на убой, не отказываться же от такой жратвы, которую у нас только в ресторанах дорогих подают. А там свежак — рыбка, морепродукты.

Разве что с Ленкой поехать Митюхиной, разведёнкой из сорок второго дома. Вот только… Ленка баба добрая, но такое трепло, что потом год ходить отнекиваться от её историй, которые она насочиняет.

Я бы с Наташкой поехала, так она сейчас на мели по-крупному — ремонт, муж не работает, в творческом кризисе, двое детей подростков. Не, она не сможет. У неё сейчас такая жизнь, что даже думать о море — это как думать о полёте на Марс вместе с Илоном Маском. Кстати, я бы не отказалась.

Подъезжаю к дому, открываю ворота, паркуюсь, захожу.

Наливаю на кухне стакан минералки и выпиваю залпом. Замечаю оставленные Вовкой солнечные очки на столе. Рассеянный какой стал, много работает.

Я смотрела на него сегодня утром и пыталась понять, когда он перестал меня видеть.

Он сидел напротив, пил кофе, листал телефон. Лицо у него было такое, как всегда перед выходом: сосредоточенное, слегка раздражённое, будто он уже решает задачи, которые возникнут через три часа.

Он не смотрел на меня. Он вообще перестал на меня смотреть. Смотрел сквозь, мимо, в сторону. Как будто я не человек, а предмет интерьера. Диван, который всегда на месте. Картина, которую перестали замечать после третьего года.

— Я на объект, — сказал, не поднимая головы.

— Понятно.

— Задержусь, наверное.

— Понятно.

Взял ключи, пошёл к выходу. В прихожей остановился, будто вспомнил что-то. Обернулся. Посмотрел на меня. Нет — сквозь меня.

— Ты что-то хотела? — спросил.

«Да, — подумала я тогда. — Хотела, чтобы ты посмотрел на меня. По-настоящему. Как раньше. Хотела, чтобы ты спросил не "ты что-то хотела", а "как ты". Чтобы ты увидел, что я здесь. Что я ещё есть».

— Нет, — сказала я. — Всё нормально.

Он кивнул и вышел.

Дверь закрылась.

Я сразу посмотрела на своё отражение в стекле духовки. Отражение было расплывчатым, но я и так знаю, что там: круги под глазами, появившийся второй подбородок, проклятая шея, которая выдаёт возраст быстрее всего, а дальше — задница. Живота вот нет, но талия почти пропала. И это не от родов, Гришке уже восемнадцать, а Стасику вообще скоро двадцать четыре, у него уже девушка есть.

Это потому что мне сорок пять и ещё потому, что я… Что я? Да в чём я виновата, блин? Вырастила двух сыновей, заботилась о муже, доме — вон сад какой, можно кино про него снимать, работаю периодически, если есть клиент. Я дизайнер интерьеров. В чём меня обвинять? В том, что я стала старше? В том, что жизнь — это не рекламный ролик средства от морщин, где всем женщинам вечно тридцать?

Опять смотрю в это стекло. Провожу рукой по волосам.

Когда-то я носила короткие стрижки, смеялась громко, запрокидывала голову. Когда-то Вовка смотрел на меня так, будто я была единственным человеком на свете. Когда-то я верила, что так будет всегда.

Потом пришли дети, ипотека, бизнес, дом. Потом я перестала замечать, когда он перестал меня замечать. Может, это случилось одновременно. Может, мы просто разучились смотреть на друг друга.

Подхожу к большому зеркалу в прихожей. Я не люблю в него смотреться. Оно большое, в полный рост, с красивой рамой — моя работа, десять лет назад. Я тогда проектировала этот дом, думала, что буду жить в нём счастливо. Дом получился. Счастье не очень.

Смотрю на себя. По-настоящему. Как смотрят на незнакомого человека, которого нужно оценить. Или как смотрят на себя в примерочной. Страшное место.

— Дура, — говорю своему отражению. — Ты думаешь, он смотрит на твой вес? Он вообще на тебя не смотрит. Хоть ты похудей, хоть лопни.

Отражение молчит. Отражения вообще не любят, когда им говорят правду. Они предпочитают, чтобы их хвалили. Или чтобы их вообще не трогали. Мудрые создания.

Отхожу от зеркала, иду на кухню, сажусь, беру телефон и звоню Митюхиной.

— Лен, привет.

— О, Викуля, здравствуй! — голос у Митюхиной такой, будто она только и ждала звонка. И она его ждала. Она всегда ждёт звонка. У неё телефон — это орган чувств. — А я тут как раз...

— Т-сс. Я просто хотела спросить... как ты? Как дела?

Митюхина на секунду замолкает. Переваривает неожиданный поворот. Обычно ей звонят с новостями, а тут такой вопрос. Философский почти. Экзистенциальный.

ГЛАВА 2. Стяжка

Владимир

Сейчас, оглядываясь назад, я не могу объяснить, почему. Может, потому что утром Виктория так невыносимо смотрит на меня на кухне, то есть в её взгляде читается что-то такое, от чего хочется выйти на свежий воздух. Не злое, не обвиняющее. Просто усталое. Как будто она уже знает всё, что я скажу, и всё, что я не скажу, и всё, что произойдёт, и ей просто скучно. Я не выдерживаю этого взгляда. Хватаю ключи, и обычно говорю: «На объект». Выхожу, не дождавшись ответа.

Я увидел её в понедельник.

В понедельник я вообще не должен был там быть. Объект на Новой Риге сдавали в пятницу, приёмка прошла без замечаний, заказчик пожал руку, сказал: «Володя, ты красавчик», и укатил на своём «Мерседесе» куда-то в сторону Рублёвки. Я должен был развернуться и поехать в офис. Или домой. Или куда угодно, только не на этот объект.

Но в понедельник утром позвонила бригадирша по чистовой отделке, сказала, что подрядчики от заказчика залили стяжку в гостевой спальне и теперь сохнет не так, как надо. Я мог отправить прораба. Мог позвонить Виктории и сказать, что задерживаюсь. Мог сделать тысячу вещей, которые были бы правильными, удобными, логичными.

Но я поехал сам.

В гостевой спальне действительно была проблема. Стяжка стояла, но по краям пошли микротрещины — пересушили, дураки. Я стоял посреди комнаты, слушал прораба, кивал, давал указания, а сам краем глаза смотрел в окно. За окном был сад. Не «Дельфина» — чужой сад, дорогой, вылизанный, с идеальными газонами и молодыми берёзками, посаженными так, чтобы казалось, что они тут всегда росли.

В саду стояла девушка.

Она стояла к мне спиной, смотрела куда-то в сторону леса. Шоколадные волосы, короткая стрижка, открытая шея. Белая рубашка, джинсы, босиком на траве. Просто стояла. И смотрела. Как будто ждала чего-то. Или кого-то.

Я смотрел на неё и не мог оторваться. Не потому что она была красивой — на своём веку я видел очень много красивых женщин, которые меня не трогали внутренне. И не потому что молодая — молодых кругом полно. Дело было в том, как она стояла, в ней было что-то до боли знакомое. Поза. Наклон головы. То, как она заправила волосы за ухо — одним движением, будто отмахиваясь от назойливой мысли.

— Владимир Сергеевич? — прораб смотрел на меня вопросительно.

— Да, — сказал я ему. — Давай так. Стяжку переделывать. Всю. К вечеру чтобы было готово.

— Но это же...

— К вечеру, — повторил я.

Прораб вздохнул, понял, что спорить бесполезно, и ушёл звонить бригаде.

Я остался у окна. Девушка повернулась. Я увидел её лицо.

И чуть не вскрикнул.

Это было лицо Виктории. Не Виктории сегодняшней — той, другой. Той, которую я встретил семнадцать лет назад на дне рождения общего знакомого. Той, которая смеялась так громко, что люди оборачивались, и запрокидывала голову, и говорила что-то смешное, и смотрела на меня так, будто я — самый интересный человек на свете.

Та же родинка на шее. Те же чуть прищуренные глаза. Та же линия губ.

Девушка заметила, что на неё смотрят. Посмотрела в окно. Я отступил в тень, но было поздно. Она кивнула. Вежливо, как кивают незнакомому человеку, который случайно встретился взглядом. Потом развернулась и пошла к дому.

Я стоял у окна, смотрел, как она идёт по идеальному газону, и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Как будто много лет я носил в себе эту картинку — девушка в белой рубашке идёт по траве, — и вот она стала реальной.

Я вышел на крыльцо. Сказал себе: «Я просто хочу познакомиться. Это же объект, она наверняка из подрядчиков, надо знать, кто работает с заказчиком». Врал себе, конечно. Но в тот момент мне было всё равно.

Я догнал её у входа в дом.

— Доброе утро, — сказал я. Голос звучал ровно, спокойно. Я умею так говорить — по-деловому, без лишних эмоций. Это моя работа.

Она обернулась. Вблизи сходство было ещё сильнее. И ещё больнее.

— Доброе, — ответила она. — Вы от подрядчика?

— Да. Владимир. — Я протянул руку.

— Алина. — Рука у неё была прохладная, тонкая. — Я дизайнер. Заказчик нанял меня для ландшафта. И интерьеров гостевого дома.

— Ландшафт — это ваша работа? — я кивнул в сторону сада.

— Моя. А что, не нравится?

— Нравится, — сказал я. И подумал: «У тебя такие же интонации. Тот же поворот головы, когда ты спрашиваешь "а что"».

— У вас проблемы со стяжкой? — спросила она. — Я слышала, прораб ругался.

— Рабочие вопросы. Решим.

Она кивнула, сделала шаг к двери, потом остановилась. Посмотрела на меня внимательно, как-то по-своему.

— Вы недалеко живёте? В каком-нибудь СНТ? Да? — спросила она.

Владимир удивился. Что за вопрос? Что она хочет сказать?

— Почему вы так решили?

— Вы не городской. И вообще... — она чуть усмехнулась, — у вас лицо человека, который живёт в СНТ в этом районе.

— А какое лицо у человека, который живёт в СНТ в этом районе?

— Усталое, — сказала она.

Я рассмеялся. Первый раз за последние, наверное, полгода я рассмеялся не потому, что надо было поддержать разговор, а потому что было смешно. Как эти девушки мыслят — загадка.

— А вы, — сказал я, — откуда? Вы не похожи на местную.

— Я из города. Здесь по работе.

— И часто бываете?

— По мере необходимости, — она снова усмехнулась. — Заказчик капризный.

— Это я знаю.

Мы помолчали. Она смотрела на меня. Я смотрел на неё. Внутри у меня что-то щёлкало, как будто включался старый, давно забытый механизм. Механизм, который заставлял меня чувствовать себя живым.

— Ну, — сказала она. — Мне пора.

— Да, конечно, — я отступил, давая ей пройти. — Приятно было познакомиться.

— Взаимно.

Она ушла в дом. Я остался стоять на крыльце, смотрел на идеальный газон, на молодые берёзки, на сосны вдалеке, и думал: «Она — та же. Как будто время повернуло вспять».

Я знал, что это неправильно. Знал, что надо сесть в машину и уехать. Знал, что если я останусь, начнётся что-то, что я не смогу контролировать. А я не люблю то, что не могу контролировать.

ГЛАВА 3. Одна девушка

Виктория

Поздно. Я слышу, как въезжает машина, закрываются ворота, как он открывает дверь и проходит в дом. Ужин на плите, но он не идёт на кухню вообще. У нас стоит кулер в спальне с водой, так что попить водицы он всегда может наверху, и если он не голодный, а он, по всей видимости, такой и есть, то на кухне ему делать нечего.

Я в спальне в кровати. Не выхожу. Не потому, что боюсь разговора. Чего мне бояться, он часто приезжает поздно. Просто не хочу смотреть на его усталое лицо и слышать дежурное: «Устал, на работе аврал».

Входит в спальню, идёт в душ, потом с полу сухой головой ложится в кровать. Жарко. А кондиционеры я не люблю, только в исключительных случаях. Молчит с минуту и потом говорит:

— Вик.

— Мм?

— Ты спишь?

— Нет.

— Я сегодня... познакомился на объекте с одной девушкой. Дизайнер.

Я замираю. Сердце стукнуло раз, другой. Потом забилось ровно. Спокойно, Виктория!

— Хорошо, — говорю. — Работаете вместе?

— Да. По ландшафту.

— Понятно.

Он замолкает опять на минуту, потом говорит:

— Она похожа на тебя.

— В каком смысле?

— В молодости.

Открываю широко глаза. В темноте я не вижу его лица, но чувствую, что он смотрит в потолок. Пялится, и спать ему не хочется.

— Ты поэтому задержался? — спрашиваю.

— Нет. Работа.

— Понятно.

Поворачиваюсь на бок, спиной к нему. Лежу, и тоже пялюсь, только в стену. Внутри всё кипит, но я не даю этому выхода. Не сейчас. Сейчас глупо, потому что он впервые за много месяцев сказал мне что-то, что не связано с бытом.

«Похожа на тебя в молодости», — прокручиваю я в голове. Что это? Признание? Предупреждение? Или он просто делится офигенной мыслью, потому что больше не с кем?

Я не знаю. И это хуже всего.

— Вик, — говорит он через минуту.

— Что?

— Ты злишься?

— Нет.

— Правда?

— Правда.

Я не злюсь. Я боюсь. Боюсь, что он нашёл то, что потерял. Или то, что я сама потеряла.

Он тянется ко мне, обнимает со спины. Рука тяжёлая, знакомая, родная.

— Я просто так сказал, — произносит он. — Ничего такого.

— Я знаю.

Но я ничего не знаю. И он не знает. Никто из нас не знает, что это «просто так» может повернуть нашу жизнь в другую сторону.

Я лежу, чувствую его дыхание на своей шее, и думаю: «Два месяца до отпуска. Два месяца, чтобы стать другой. Или чтобы вернуть себя».

Я не знаю, какой вариант правильный. Но знаю, что больше не могу смотреться в зеркало и себя не узнавать.

— Вовка, — говорю.

— Мм?

— Я записалась на йогу.

— Зачем? — спрашивает он. И я слышу в его голосе удивление. Не злое, не ироничное — простое человеческое удивление.

— Хочу быть здоровой, — а сама думаю: «Хочу, чтобы ты меня увидел».

Он ничего не отвечает. Просто гладит меня по плечу. Или по руке. Я уже не разбираю.

За окном шумят сосны. Где-то лает собака. Обычный вечер в «Дельфине». Обычная жизнь, которая вдруг становится не такой уж и обычной.

Кто-то опять вырвал указатель, я не сомневаюсь. И теперь никто не знает, как свернуть туда, где дом.

Наступает четверг.

Сижу на кухне, пью чай и смотрю в окно на свои пионы. Они уже отцветают. Точнее, отцветают наполовину — лепестки начинают осыпаться, обнажая жёлтые сердцевины. Красиво по-своему, но с оттенком увядания. Я смотрю на них и думаю, что мы с пионами сейчас в одной фазе: ещё держимся, но уже сыплемся.

В доме тихо. Вовка на объекте с утра. Сказал, что будет допоздна. Сказал это как-то особенно, с лёгкой ноткой в голосе, которую я не могла определить. Вину? Радость? Ожидание?

Я тогда не придала значения. А теперь сижу и перебираю в голове его интонации, как чётки.

Звонит Митюхина.

— Вик, ты где? — голос у неё такой, будто она нашла клад и теперь не знает, как его нести.

— Дома. А что?

— А то! — делает паузу, набирает воздуха. Я буквально слышу, как он заполняет её лёгкие, готовясь выплеснуться наружу. — Я сейчас в соседнем посёлке, на заправке. И видела твоего!

— Вовку?

— Ну да! Он там с какой-то девкой! Молодой. Шатенка, короткая стрижка. Стояли у его машины, он ей что-то показывал на телефоне, а она смеялась. Смеялась, Вик! Как дура!

Дождалась.

— Ты там? — Митюхина повышает голос. — Вик, ты слышишь?

— Слышу, — звучу. Слишком ровно.

— Ты чего? Заходи, я тебе всё расскажу...

— Лен, — перебиваю я. — Это его подрядчик. Дизайнер по ландшафту. Я знаю. Он говорил.

— Говорил? — в голосе Митюхиной смешиваются разочарование с облегчением. — Ну, тогда ладно. А я-то думала...

— Что ты думала?

— Ну... мало ли. Всякое бывает.

— Всякое бывает, Лен. Но не в этот раз.

Я отключаюсь. Кладу телефон на стол. Смотрю на него. Он лежит, чёрный, гладкий, как камешек, и молчит. Я смотрю на него и чувствую, как внутри меня что-то меняется. Не ломается — меняется. Как в старом доме, когда сносишь одну стену, а за ней оказывается не пустота, а свет.

Митюхина своим звонком сняла последнюю защиту, за которой я пряталась, не хотела верить. Спасибо, Ленка. Ты трепло, но иногда трепотня — это лучший катализатор правды.

Встаю. Подхожу к зеркалу. Смотрю на себя. На свой второй подбородок, на шею, на плечи, которые когда-то были острыми, а теперь стали покатыми. На всё, что я называла «арбузами» и ненавидела.

— Он строит не дом, — говорю я своему отражению. — Он строит иллюзию. А ты? Ты что строишь?

Отражение молчит. Но на этот раз его молчание не уклончивое, а вопросительное.

Подхожу к своему рабочему столу в углу гостиной. Там лежат мои профессиональные вещи: альбомы с образцами тканей, каталоги светильников, папки с проектами. Всё для чужих домов и для чужих жизней.

Сажусь за стол. Беру чистый лист бумаги. Сверху пишу: «ПРОЕКТ "Я"». Начинаю писать. Не на компе, а вручную.

ГЛАВА 4. Смех

Владимир

Останавливаю машину у реки и выхожу посидеть в тени на сваленном дереве. Обожаю это место. Здесь очень глубоко сразу, и какая-то небольшая заводь, так что мамаши с детьми, да и сами дети, мальчишки, что постарше, сюда не очень любят ходить. Через пятьсот метров совсем другое дело: и песочный пляжик, и пологий берег.

Сижу в одиночестве и пытаюсь собрать мысли.

Всё началось с её смеха.

Обычный смех — ничего особенного. Но в нём было что-то, от чего у меня внутри всё переворачивалось. Я слышал этот смех впервые за много лет. Как привет из прошлого, из моей юности. На душе всё начинало петь.

Алина смеялась легко. Над моими шутками, над своими ошибками, над дождём, который застал нас на объекте, над собакой заказчика, которая утащила её рулетку. Она смеялась, запрокидывая голову, и я смотрел на её шею, на родинку, которая была точь-в-точь как у Виктории, и думал: «Как же я скучал по этому звуку».

Я не понимал, что скучал не по смеху. Я скучал по себе — тому, кто мог смешить. Тому, на кого смотрели с восхищением. Тому, кто был нужен не как источник дохода, не как муж, который должен, не как отец, который вечно занят. А просто как человек.

Я как будто выпадал из реальности, из того времени, в котором находился, я парил.

Алина давала мне это ощущение. Когда-то один мудрый старик мне сказал, что в жизни самое главное – это ощущения. Ты можешь жить в золотом дворце с тяжестью на сердце, с чувством вины или потери, а можешь выходить на балкон простенького домика с садом и радоваться каждому мгновению бытия и каждому лучику солнца.

Алина смотрела на меня снизу вверх, задавала вопросы, на которые я знал ответы, восхищалась моими решениями на объекте, просила совета по деталям, которые я понимал лучше неё. Использовала меня на полную катушку. В её глазах я был умным, опытным, сильным. В её глазах я был тем, кем хотел быть.

Я начал искать встречи. Меня нельзя было остановить. Поздно. Я перешёл в ту фазу внутренних переживаний, когда решение принято и сомнения отброшены. Типа, «живём один раз».

Сначала это были деловые поводы. Обсудить проект, согласовать детали, проверить, как идёт работа. Потом деловые поводы стали заканчиваться, но встречи не прекращались. Я приезжал на объект, когда знал, что она там будет. Оставался после работы, чтобы «допилить мелочи». Звонил по вопросам, которые можно было решить в мессенджере.

Мне было мало. Я хотел её видеть постоянно. Мои мсли крутили вокруг её имени, её образа, её смеха.

Она не отстранялась. Улыбалась, шутила, рассказывала о себе. Я узнал, что ей двадцать пять, что она живёт в городе, снимает квартиру, потому что не хочет жить с родителями, мечтает о своём доме. Что она совсем недавно закончила архитектурный, работала в двух студиях, а теперь фрилансит. Что она любит джаз и не любит помидоры.

— Как можно не любить помидоры? — удивился я.

— А вы любите?

— Обожаю.

— Тогда мы несовместимы, — сказала она и рассмеялась.

Я засмеялся в ответ. Но внутри всё сжалось. «Несовместимы». Она сказала это как шутку. А я услышал как приговор.

Голова кружилась.

Не ожидал, что ещё когда-нибудь смогу такое чувствовать, так волноваться, так наслаждаться присутствием рядом другого человека, так замирать и слушать молча музыку, которая добавляла остроты и сладости.

Я ловил себя на том, что думаю о ней в машине, в офисе, дома.

Дома — это было самое страшное. Я сидел напротив Виктории, смотрел на неё и видел Алину. Те же жесты, тот же наклон головы, та же родинка. Но Виктория не смеялась над моими шутками. Она смотрела на меня отстранённо, будто я был предметом мебели, который давно стоит на одном месте. Виктория ничего со мной не обсуждала, не просила ответить на вопросы, свои вопросы она давно уже, видимо, задала, и они подошли к концу.

— Ты чего? — спросила она однажды. — Глаза странные.

— Устал, — сказал я. Я ненавидел это «устал», но рот сам произносил. По привычке.

— Понятно.

Она отвернулась. Я почувствовал облегчение. И сразу же — стыд. Облегчение от того, что она не стала копать. Стыд от того, что я рад этому облегчению.

Я начал сравнивать. Это было подло, но Я не мог остановиться. Виктория — Алина. Виктория дома, в старой футболке. Алина в белой рубашке, пахнущая свежестью и чем-то модным, современным, новым, непривычным. Виктория говорит о быте, о детях, о налогах, о платежах. Алина говорит о книгах, о путешествиях, о мечтах. Виктория смотрит сквозь него. Алина смотрит на него.

Я не видел, что Виктория тоже смотрит. По-другому. Не снизу вверх, а прямо. Что у неё выпрямилась спина, появилась лёгкая улыбка, новая стрижка, а футболка уже и не футболка, а симпатичная кофточка. Я долго этого не замечал, потому что привык к её прежнему, как мне казалось, безразличному взгляду. Я просто ничего не видел, что происходило вокруг, я был глух, слеп и, наверное, смешон. А люди всё замечали, но мне не было до них дела.

Смотрю, как по реке плывут мальчишки на самодельных плотах. В наших местах довольно сильное течение.

Почему мне не приходит в голову, что Виктория давно обо всём догадалась, потому что как бы я не скрывал свои переживания и своё состояние, жену обмануть крайне сложно в принципе. Начать можно с того, что я не могу… не могу и всё. У нас не было близости с того самого дня, как я увидел Алину из окна. То есть секса с Викторией не было около двух недель. Для нас – это подозрительно долго, и я знаю, что она спросит. И что я буду делать? Самое плохое то, что я не очень-то умею врать в этих вопросах. Может, на время куда-нибудь уехать и придумать себе командировку? Но тогда я уеду от Алины. Как я буду её видеть? А не видеть её – это невозможно, это мучительно.

ГЛАВА 5. Платье

Виктория

Иду по плану.

Перестаю смотреться в маленькое зеркало в ванной, где видно только лицо. Это зеркало было моим сообщником долгие годы. Оно показывало мне то, что я хотела видеть: лицо, макияж, улыбку. Всё остальное оставалось за кадром. Как за кулисами театра, где главная актриса давно забыла, что у неё есть тело.

Достаю из кладовки большое трюмо, которое купила лет десять назад и так и не повесила. Оно стояло в углу, заставленное коробками, как памятник самой себе — той, которая когда-то собиралась смотреть на себя в полный рост, но струсила. Теперь я его ставлю в спальне, напротив окна. Чтобы свет падал правильно. Чтобы я видела себя всю. Без купюр. Без возможности спрятаться.

Первые дни подобного лицезрения были ужасными и душераздирающими. Я стояла перед зеркалом и вела диалоги, достойные Чехова. «Кто это? — спрашивала я. — Это я? Это не я. Это какая-то женщина, которую я не знаю. Она старше меня. Она тяжелее. У неё нет талии. Ещё и обижена на меня за то, что я не оправдала её ожиданий».

Я плакала. Потом вытирала слёзы. Потом снова смотрела. Потом злилась. Потом опять плакала. И наконец стала смотреть по-другому. Как на объект. Как на проект. Как на здание, которое требует реконструкции, но не сноса.

Сейчас я вижу костяк. Ту конструкцию, на которой всё держится. Хорошие скулы, которые прячутся за щеками. Длинную шею, которую я всегда любила. Плечи, которые когда-то называли «античными». Античными, Карл! В моих плечах есть что-то от греческих статуй.

Вызываю тренера по йоге на дом. Так надёжнее. В студию в соседнем посёлке я ходила ровно два раза. Первый раз — чтобы записаться. Второй — чтобы понять, что я не готова делать «собаку мордой вниз» перед чужими бабами и выставлять себя на всеобщее обозрение. Дома — другое. Дома я могу падать с коврика, материться, плакать и никто этого не увидит. Никто, кроме меня и зеркала. А зеркало уже видело меня в худшие моменты. Оно привыкло.

Тренер — девушка лет двадцати пяти, худая, гибкая, с лицом человека, который никогда не ел пирожных. Она появляется на пороге, и я говорю себе: «Смотри — это Алина. Ничего не бойся».

Тело начинает отзываться на мои потуги его оживить. Ура!

Первая неделя: я не могу дотянуться до своих ног. Мои ноги живут своей жизнью. Они говорят: «Мы не помним, чтобы кто-то до нас дотягивался. Мы вообще не уверены, что это наши ноги».

Вторая неделя: я дотягиваюсь. Не изящно, не красиво, с кряхтением, как старый паркет, но дотягиваюсь. Я смотрю на свои пальцы, которые касаются пальцев ног, и думаю: «Мы это сделали. Мы встретились». Тело аплодирует. Это хрустят суставы.

На кухне я выбрасываю всё, что не вписывается в проект.

Сладкое, мучное, жареное. Всё, что я ела, когда было грустно, когда хотелось заесть обиду, когда не хватало тепла. Всё, что служило мне утешением в долгие вечера, когда Вовка задерживался на объектах, а я сидела одна и смотрела в экран телефона, ожидая сообщения, которого не было. Мальчишкам я звоню редко, чтобы их не злить своей чрезмерной материнской опекой. Они сами мне звонят, когда хотят, и когда я им нужна. Чаще, как ни странно, звонит Стас, старший, а малой закрытый такой, как сундук, с детства сопел и всё сам. С велосипеда грохнется, бывало, сам намажется йодом и помалкивает.

Я смотрю, как в мусорное ведро летят вафли, печенье, конфеты. Вафли — те самые, с молочной начинкой, которые я ела тайком, когда никто не видел. Печенье — овсяное, которым я оправдывала себя: «оно же полезное». Конфеты, что дарили клиенты на Новый год, и я съедала их за неделю, потому что не могла остановиться.

И я чувствую, как от этого становится легче. Не от того, что они исчезают, а от того, что я принимаю решение. Я перестаю быть пассивным потребителем сладкого утешения. Я становлюсь активным строителем своей жизни.

Потом я достаю старые фотографии.

Те, где я была молодой. Короткая стрижка, острые плечи, смех. Я смотрю на них и ищу себя. Не ту, которая была — ту, которая осталась. И нахожу. В глазах. В линии губ. В том, как я держу голову. Всё там есть, просто заросло, как сад, который запустили, но корни остались.

Я смотрю на эти фотографии и думаю: «Какая же я была красивая». А потом думаю: «А сейчас? Я тоже красивая? Или просто старая?». И понимаю, что красота — это не то, что уходит. Это то, что прячется. Как пионы, которые отцвели, но корни живы. Главное — не выкопать их с мясом.

Беру телефон и записываюсь к парикмахеру.

Не в ближайший салон в посёлке, где меня все знают. Там, если я скажу «сделайте мне короткую стрижку», они спросят: «Вы уверены? А муж одобрит?». Муж, блин. Я не спрашиваю у мужа, когда он стрижётся. Почему я должна спрашивать?

Записываюсь в крутой салон в городе. В тот, где пахнет деньгами и уверенностью. Где клиентки ходят с такими лицами, будто у них нет проблем. У них есть проблемы, конечно. Просто они их не кормят вафлями с молочной начинкой.

Хочу словить вайб. Лечу.

Мастер — молодой парень с серьгой в ухе и руками, которые двигаются быстрее, чем мои мысли. Он смотрит на меня, на мои волосы, которые я отращивала три года, и говорит:

— Коротко?

— Коротко.

— Смелое решение.

— Я смелая, — говорю я. И верю в это. Потому что если я не верю, кто поверит?

Он работает. Волосы падают на пол. Сначала длинные, потом короче, потом совсем короткие. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Я не просто вернулась — я стала лучше. На другом витке. Как дом, который не снесли, а реконструировали. Стены те же, а фасад новый. И внутри — другие инженерные коммуникации.

Выхожу из салона и ловлю себя на том, что иду не так, как обычно. Обычно я хожу быстро, сутулясь, с замершей спиной. Как будто боюсь, что кто-то скажет: «Уберите эти арбузы, они здесь лишние».

Теперь я иду прямо. С поднятой головой. И мне кажется, что люди на меня смотрят. Может, смотрят, может, нет.

Но мне всё равно. Я чувствую себя видимой. И это чувство стоит дороже любого комплимента.

ГЛАВА 6. Красота

Владимир

Одержимость. Это болезнь. Не знаю, сладкая она или горькая. Навязчивая, зависимая, убивающая самооценку напрочь. Её не существует. Я превращаюсь в маньяка, я теря способность независимо думать. Всё подчинено ей – Алине. Она может сделать со мной всё, что пожелает.

Однажды вечером я остался на объекте после всех. Алина тоже задержалась — доделывала документацию. Мы сидели в пустом доме, за столом из необработанной доски, пили кофе из пластиковых стаканчиков и смотрели на закат через панорамные окна.

— Красиво, — сказала она.

— Да, — сказал я. И подумал: «Красивая». Что такое красота? Она для каждого своя. Кто-то сказал, что красота повышает удовлетворённость жизнью. Как просто и как сложно!

Она повернулась ко мне. Посмотрела. В её глазах было что-то, что я не мог прочитать. Не восхищение, не вопрос, не вызов. Что-то другое.

— Владимир, — сказала она. — Зачем вы здесь?

— Как зачем? Работа.

— Работа кончилась два часа назад. Я уже всё подписала. Прораб уехал. Остались только мы. Зачем вы здесь?

Я молчал. Я знал ответ, но не мог его произнести. Слишком громко. Слишком страшно. Слишком по-дурацки для мужчины сорока с хвостом лет, который строит дома и командует бригадами.

— Мне нравится быть с вами, — сказал я наконец. — Нравится говорить. Смеяться. Смотреть на вас.

Сложно такое говорить. Волнительно и даже страшно.

Она не отвела глаз. Не опустила голову. Не засмеялась. Просто смотрела.

— И что вы хотите? — спросила она.

Это был момент. Момент, когда я должен был сказать: «Ничего». Момент, когда я должен был встать, уйти, сесть в машину и поехать домой, к жене, которая ждала его с ужином и вопросами о налогах. Или даже без вопросов. Просто ждала.

Но я сказал:

— Я хочу быть с вами.

Сказал и почувствовал, как внутри всё обрывается. И одновременно взлетает. Как в детстве, когда прыгаешь с вышки в бассейн — страшно, но уже поздно, тело в полёте, и остаётся только ждать, чем кончится.

Алина посмотрела на меня. Долго. А я летел. Потом улыбнулась. Не той улыбкой, которой она улыбалась моим шуткам. Другой. Грустной, что ли.

— Владимир, — сказала она. — Вы хороший человек. Правда.

Я уже знал, что сейчас будет. По голосу. По тому, как она сказала «хороший». «Хороший» — это приговор. «Хороший» значит «но».

— Но, — сказала она, — я не сплю с женатыми. И вообще, вы мне... как старший товарищ. Наставник. Я учусь у вас. Мне интересно с вами. Вы очень квалифицированный специалист, я многому успела от вас научиться. Но это не то, что вы думаете.

— Что я думаю? — спросил я. Голос прозвучал глухо. Чужой. Причём тут я и какой-то специалист? О чём она?

— Вы думаете, что я смотрю на вас как на мужчину, — сказала она. — А я смотрю на вас как на мастера. Как на человека, который многого добился. Как на... — она запнулась, — как на отца, наверное.

Последнее слово ударило меня физически. Как будто кто-то всадил нож между рёбер. «Отец». Она видит во мне отца. Ей двадцать пять. Он мог бы быть её отцом. Мог бы. И это «мог бы» стояло между ними, как стена.

— Вы не видите? — спросила она мягко. — Вы старше меня на двадцать лет. У вас семья, дети, бизнес. А у меня — жизнь впереди. Я не хочу быть вашим приключением. И вы не хотите быть моим.

— Откуда вы знаете, что я хочу? — спросил я. Я безумно злился. На неё, на себя, на эту ситуацию, которая вдруг вышла из-под контроля. Провалиться и исчезнуть.

— А вы хотите? — спросила она. — Уйти от жены? Развестись? Начать всё с начала? С ребёнком? С ипотекой? С алиментами?

Я молчал.

— Вы не хотите, — сказала она. — Вы хотите почувствовать себя молодым. А я не машина времени. Я живой человек. И я не буду вашим зеркалом, в котором вы видите себя двадцатипятилетнего.

Она встала. Собрала бумаги. Надела куртку.

— Владимир, — сказала она, уже стоя в дверях. — Поезжайте домой. К жене. Она, наверное, ждёт.

— Она не ждёт, — сказал я. — Она уже не ждёт.

— Тогда сделайте так, чтобы она снова начала ждать. Это не моя работа.

Она ушла. Хлопнула дверь. Она села в свою маленькую, видавшую виды белую машину и укатила.

Я остался один в пустом доме, с пластиковыми стаканчиками и закатом за окном, который уже погас, оставив после себя серую, равнодушную муть.

Меня ударили пыльным мешком по голове. Я понял это выражение до последней буквы.

Я сидел долго. Не знал, сколько. Может, час. Может, два.

В голове крутились её слова. «Вы не хотите. Вы хотите почувствовать себя молодым». Она была права. Я не хотел менять жизнь. Я хотел добавить к ней что-то, что сделало бы её легче. Как наркотик. Как допинг. Как алкоголь.

Она не стала моим допингом. Она отказалась быть моей иллюзией.

Я думал о том, что она сказала про зеркало. «Я не буду вашим зеркалом». А кем тогда была Виктория? Тоже зеркалом? Только другим — тем, в котором я вижу свои неудачи, возраст, усталость. И я бежал от этого зеркала к другому, которое показывало мне то, что я хотел видеть. А оно оказалось фальшивым. Или не фальшивым — чужим.

Я вспомнил Викторию. Как она сидела на кухне утром, пила кофе, смотрела в окно. Вспомнил её спину, когда она отворачивалась от него в постели. Её голос, когда она говорила: «Понятно». Я не слышал её. Я не видел её. Я смотрел в другое зеркало.

А она, наверное, ждала. Или перестала ждать. Я не знаю. Я вообще ничего о ней не знаю последние годы. Только то, что она готовит, что она продолжает заботиться, как может, о уже выросших детях, что она платит налоги. Я знаю её функции, но не знаю её. Как она живёт? О чём мечтает? Чего боится? Я не задаю ей таких вопросов. Мне казалось, что я и так всё про неё знаю. А теперь понимаю: я не знаю ничего.

Встаю. Выхожу из этого чужого дома. Сажусь в машину. Завожу двигатель.

Дорога до «Дельфина» занимает сорок минут. Еду медленно, хотя обычно гоню.