Зеркальная ловушка

Глава 1. Утренний ритуал

Шесть двадцать восемь. Цифры на дисплее телефона проступают сквозь полумрак спальни кислотно-зелёным светом, и Ника открывает глаза ровно в ту секунду, когда восьмёрка сменяется девяткой. Веки тяжёлые, словно к ресницам привязаны грузила — так всегда бывает после таблетки мелатонина, которую она выпила в два ночи, когда сон всё не шёл, а счёт овец превратился в считывание собственного пульса в ушах.

Её тело научилось просыпаться за две минуты до будильника — внутренний хронометр, откалиброванный страхом до секундной точности. Игорь ненавидит резкие звуки по утрам. Однажды, два года назад, она проспала, и электронная трель разрезала тишину спальни. Он не сказал ни слова — просто взял её телефон и швырнул в стену. Паутина трещин на экране напоминала о том утре целый месяц, пока он не купил ей новый — последняя модель, с улучшенным GPS-модулем для её пробежек.

Она лежит неподвижно, чувствуя, как простыня липнет к лопаткам — ночная сорочка взмокла, пока она ворочалась в полусне. Центральное отопление гудит в батареях как далёкий рой пчёл, нагнетая сухой жар в комнату, где окна не открывались с прошлой зимы. Воздух густой, спёртый, с привкусом его вчерашнего виски и её снотворного. Игорь дышит рядом — ровно, глубоко, с едва заметным присвистом на выдохе, когда воздух проходит через чуть искривлённую носовую перегородку. Сломал в юности, дрался за какую-то девушку, любит рассказывать эту историю на вечеринках. Девушка, по его словам, потом стала его первой.

Матрас — Игорь выбрал какой-то навороченный, с эффектом памяти, — прогибается, когда она начинает двигаться, и выбраться из своей ямки, не потревожив его сторону, это целое искусство. Ника скользит к краю постели миллиметр за миллиметром, перенося вес так медленно, что мышцы живота начинают гореть от напряжения. Босые ступни наконец находят пол — холодный паркет обжигает кожу, посылая мурашки вверх по икрам. Тапочки ждут ровно там, где она их оставила — в тридцати сантиметрах от кровати, параллельно друг другу.

В ванной она включает воду тонкой струйкой — кран новый, бесшумный, но трубы в стояке поют свою утреннюю песню. Глухое бульканье где-то в стене, потом металлический стон, когда холодная вода проходит через нагретые за ночь трубы. Щётка скребёт по зубам, и она считает движения, чувствуя мятный взрыв пасты на языке — тридцать секунд на каждый квадрант, сто двадцать движений всего. Игорь покупает только эту пасту, швейцарскую, с наночастицами. От неё немеет кончик языка.

Лицо в зеркале выглядит как акварель, размытая водой. LED-лампы выхватывают каждую несовершенность — тени под глазами цвета старых синяков, вертикальная морщинка между бровей, которая появилась в прошлом году и не разглаживается даже после ботокса. Игорь заметил её месяц назад, провёл пальцем, сказал: “Надо что-то делать с этим. Ты же не хочешь выглядеть старухой на свадебных фото?”

Волосы пахнут его шампунем — он покупает один на двоих, потому что "женские шампуни слишком парфюмированные”. Запах сандала и чего-то медицинского, антисептического. Она собирает пряди в пучок, чувствуя, как невидимки царапают кожу головы. Двадцать три невидимки — всегда двадцать три, иначе пучок распадётся к середине дня, и он спросит, почему она такая растрёпа.

Кухня встречает её холодом кондиционера — Игорь включил его на ночь, хотя на улице плюс двенадцать. Воздух режет горло как ледяная вода. Белые глянцевые фасады отражают её силуэт — размноженный, искажённый, безликий. За панорамными окнами Крестовский остров плавает в молочном тумане, только верхушки элитных башен пробивают белую пелену, как маяки в никуда.

Холодильник открывается с тихим вздохом — резиновые уплотнители присосались к дверце. Внутри идеальный порядок: яйца в специальном контейнере, дата покупки написана маркером на каждом. Соевое молоко (он перешёл на него после статьи о вреде лактозы), сыр в вакуумной упаковке, ветчина нарезана вчера в дорогой лавке на углу. Её желудок сжимается при виде еды — утренняя тошнота стала привычной, как чистка зубов.

Яйца холодные, скользкие в пальцах. Она разбивает их о край миски — звук треснувшей скорлупы неожиданно громкий в тишине. Белок тягучий, прозрачный, стекает медленно. Желток одного яйца — яркий, почти оранжевый, фермерский. Игорь любит находить лучшие продукты, рассказывать гостям, с какой именно фермы в Ленобласти привезены эти яйца.

Вилка взбивает смесь, и она следит за тем, чтобы не звякнуть о края — металл о керамику, звук, от которого у него дёргается веко. Мышцы предплечья напрягаются в монотонном ритме: восемь-десять-восемь-десять, как дирижёр, отбивающий такт беззвучной музыке. Соль сыпется с ложечки — морская, крупная, хрустит между пальцами. Белый перец щекочет нос, вызывая желание чихнуть, которое она подавляет, зажимая переносицу.

Сливочное масло шипит на сковороде, и запах мгновенно наполняет кухню — тёплый, домашний, почти счастливый. Это запах из детства, когда мама делала блины по воскресеньям, а папа читал вслух газету, смешно передразнивая политиков. До болезни. До всего.

Кофе в турке начинает подниматься, и она ловит момент — секунда до закипания, когда пенка поднимается шапкой, но ещё не прорывается пузырями. Запах кофе смешивается с маслом и яйцами, создавая ту симфонию утра, которую он называет “правильным началом дня”.

Хлеб под ножом крошится чуть-чуть — вчерашний, но ещё мягкий внутри. Она отмеряет толщину ломтиков на глаз — восемь миллиметров, плюс-минус миллиметр допустимая погрешность. Крошки осыпаются на доску, и она сметает их ладонью в раковину, следя, чтобы ни одна не осталась на столешнице.

Часы на микроволновке показывают шесть пятьдесят три. В спальне едва слышно скрипит кровать — Игорь переворачивается на другой бок, досматривая последний сон. У неё есть ещё двенадцать минут. Сердце отсчитывает секунды громче любых часов — тук-тук-тук в основании горла, где пульс бьётся о кожу, как пойманная бабочка.

Сервировка — это медитация. Льняная салфетка ложится ровно, её пальцы автоматически разглаживают несуществующие складки. Серебряная вилка слева, нож справа, лезвием к тарелке. Ложка для кофе на блюдце под углом сорок пять градусов. Хрустальный стакан для сока запотевает от холода, оставляя мокрый круг на скатерти — она промокает салфеткой, переставляет на подставку.