Зёрна

Семья

Яков держал в руках Олину Библию.
Она оставила её дома, когда после ареста Ромки ушла с сыном в изгнание — больше чем на три года, в Аравийскую пустыню.

Библия была исчерчена цветными карандашами, испещрена знаками и пометками, понятными только ей.
Он больше не мог в них разобраться.
Возле некоторых стихов стояли даты — но что за ними таилось, он не знал.

Стало горько.

Она видела его в последние минуты своей жизни — рядом с Кириллом.
О чём она подумала?
Неужели — что её жертва напрасна?
Что он так и не оправдал надежд?

На раскрытые страницы упала капля.
Яков машинально растёр её пальцами.

Как он может ещё плакать?
В последний раз он плакал там — во дворце, где Кирилл держал её.
Тогда Яков пообещал, что останется с Иисусом.
И солгал.
Он вступил во Всемирное Братство ещё в университете.
Быстро поднялся — благодаря способностям и поддержке Кирилла.

Мать об этом не знала.
Никто не знал.
Это было тайное сообщество.
Там Яков чувствовал себя как акула в океане.
Всё давалось легко.
Кирилл гордился им.
А теперь он снова дома.
Матери больше нет.
И всё, чему он научился, оказалось ненужным.
Как и его положение в братстве.
Последние четыре года перечеркнули всё.
Между ним и прежней жизнью — матерью, семьёй, Иисусом — пролегла пропасть.
Он не знал, как жить дальше.
Семь лет отделяли его от Элеоноры, братьев, сестёр.
Они и раньше не были ему близки.
Теперь стали чужими.
Единственная нить оборвалась.
Он ещё никогда не был так одинок.

— Можешь взять Библию себе.

Это был Саша.
Он тихо вошёл и сел на кровать.

— Благодарю, — Яков закрыл книгу.

— Я рад, что ты вернулся, — после паузы сказал Саша. — Правда рад. Нам тебя не хватало.

Яков хмыкнул.
Не верил.

— Каждый свой день рождения я вспоминал, как потерял сразу отца, мать и тебя… — тихо продолжил Саша. — И сейчас я рад, что хотя бы ты вернулся. Поверь, это не просто слова.

Яков искоса посмотрел на него.
Как он похож на отца.
Те же глаза. Те же волосы. Та же ясность лица.
Его бы мать точно любила.
Якова кольнуло.
Он всегда ревновал её — ко всем.
И, может быть, поэтому не мог любить их сам.
Он отвернулся, оглядел комнату.
Каждая вещь отзывалась болью.
Всё напоминало о ней.
И вдруг он понял: он ничего не забыл.

— Время ужинать.

На второй этаж поднялась Элеонора.
Яков не обернулся.
Она взглядом попросила Сашу выйти.
Дождалась, пока они останутся одни.

— Здесь ничего не изменилось. В девятнадцать все ужинают вместе.

— Я не хочу.

— Тогда просто посиди с нами. Дети по тебе соскучились.

— Они меня не помнят.

— Помнят, — мягко сказала она. — Такое не забывается.

Яков остановился у фотографии.
Оля смеялась в объектив — легко, свободно.
Такой он почти не видел её в последние годы.
Так она смотрела только на Ромку.

— Я любил её… — вырвалось у него.

— Знаю.

— Но зачем она меня спасла? Зачем?!

— Не для того, чтобы ты вернулся туда же.

— Я не просил её об этом.

— Разве? — тихо сказала Элеонора.

Яков резко обернулся.

— Что ты имеешь в виду?

Она смотрела спокойно.

— Ты не всё помнишь.

— Говори.

— Не могу.
Он помолчала.
— Но вас связывало больше, чем ты думаешь. И не только внешне. Она выпросила тебя у Бога. Поэтому ты и родился человеком.

Яков схватился за голову.

— Это безумие…

— Справишься, — сказала она.

И после короткой паузы:

— Есть только одно насилие, допустимое человеку — над злом в себе.

— Вы с Варькой договорились, — скривился Яков.

— Я как раз о ней хотела поговорить.

— Опять будешь воспитывать?

— Да.

Замолчала. И вдруг — жёстко:

— Ты не должен иметь с ней отношений как мужчина.

Яков резко повернулся.

— Это не твоё дело.

— Я запрещаю тебе.

— На каком основании?

— На основании Слова Божьего.
Она запнулась.
— И потому что теперь я вместо матери.

— Да пошла ты…

Элеонора не обиделась.

— Не сердись. Мне открыто больше.
Она вздохнула.
— Грех убивает. Ты не женишься на ней — не трогай её.

— Я люблю её.

— Поэтому и прошу: остановись.

— Почему ты не говоришь мне покаяться? Думаешь, я безнадёжен?

— Пока — да.
Помолчала.
— Но только пока.

— Я всё равно женюсь на ней.

— Идём, — спокойно сказала Элеонора.

За столом сидели все.
Смотрели на него — с интересом, с осторожностью.

— Расскажи о маме, — попросил Алёша.

— И про Арни, — добавила Оленька.

— Кирилл застрелился, — тихо сказал Саша. — Только что сообщили в новостях.

Тишина за столом стала плотной.

— Что теперь будет? — спросил Серёга.

— Затишье перед бурей, — ответила Элеонора. — И время, которое нельзя терять.

— Я в этом не участвую, — сказал Яков. — Мне хватило.

— Не говори так, — тихо сказала Варя.

Он посмотрел на неё.
В её взгляде не было ни требования, ни осуждения. Только любовь.

— Я потом расскажу о маме, — сказал он. — Про Арни ничего не знаю.

— Ты был в Братстве? — спросил Саша.

— Да.

— Тебе нужно очиститься, — осторожно сказала Мария.

— Я сам разберусь, — ответил Яков.

Он встал.

— Хватит меня воспитывать.

— Яков… — тихо сказала Варя. — Мы тебя любим.

— Любовь не бывает общей, — резко ответил он. — Она всегда конкретна.

Он вышел.

Варя пришла к нему.
Он лежал, не раздеваясь.
Лунный свет ложился на пол, на стены, на его лицо.

— Я скучала, — сказала она.

— Я хотел стать как Кирилл, — ответил он. — Думал, тогда смогу спасти её.

Джонни и Джон

Друзья называли её Джонни, хотя настоящее имя у неё было Евгения. Отчего-то в России Джонами нарекают Женек, хотя английское «Джон» ближе к старому «Иоанн» или современному «Иван». Но по звучанию «Джон» почему-то цеплялся именно к «Жене» — и прижился.
Вернувшись из школы, Джонни бросила портфель у двери и, не раздеваясь, потянулась к крючку с ошейником.
Сэр уже ждал.
Он поднялся сразу — без лая, без лишних движений, только хвост едва заметно дрогнул.
Он всегда ждал её так, как будто в этом и состояла вся его жизнь.

— Сейчас, — коротко сказала Джонни.

Она нацепила на него ошейник, пристегнула поводок — привычно, быстро — и почти бегом выскочила во двор.
У дерева Сэр остановился и задрал лапу. Делал он это долго, с каким-то сосредоточенным удовлетворением, щурясь и вытягивая морду вверх.
Джонни переминалась с ноги на ногу, но не торопила.
Сэр ждал её шесть уроков подряд.
Он имел право на эти несколько минут.
Когда всё было закончено, они пошли к парку — туда, где над узкой речушкой тянулась асфальтовая дорожка, и где почти никто не мешал.
Сэр шёл впереди — на полкорпуса, как всегда, — время от времени оглядываясь на неё, будто проверяя: здесь ли она.
Она не смотрела.
В парке было пусто. Ни людей, ни собак.
Джонни отстегнула карабин.

— Иди.

Сэр сразу исчез между кустами, но не убежал — он двигался кругами, оставаясь рядом, невидимый, но присутствующий.
Джонни осталась одна на дорожке.
Она медленно пошла вперёд, перебирая в руках поводок.
Пальцы то сжимали его, то отпускали — как будто он был единственным, что удерживало её в реальности.
Со стороны могло показаться, что она просто гуляет.
Но в её походке не было ни цели, ни отдыха.
Она шла, потому что не знала, куда ещё идти.

Из головы не выходило утреннее происшествие в школе.
Гребенников толкнул её снова.
Как всегда — внезапно, без слов, в плечо.
Он делал это уже не первый раз.
Не бил — именно толкал.
Коротко, точно, больно.
И каждый раз — проверял.
Боится ли.
Джонни боялась.
Гребенников был длинный, сухой, жилистый, с руками, в которых не было лишнего — только кости и сила.
Он не кричал, не смеялся.
Просто появлялся в коридоре или на лестнице — и бил.
А потом смотрел.
И если она отводила глаза — значит, можно ещё.
Он это понял.
И стал подлавливать её специально.
Сегодня было почти так же.
После второго урока Джонни поднималась на третий этаж вместе с Маринкой.
Говорили о чём-то пустом — Джонни даже не запомнила о чём.
И вдруг — он.
Приблизился.
Удар в плечо.
Она не удержалась.
Мир резко наклонился — перила ударили в спину, и на долю секунды она уже была по ту сторону.
Пустота под ногами. Лестничный пролёт. Падение.
В этот самый момент она встретилась глазами с ним.
Парень с верхней площадки уже двигался — быстро, почти беззвучно.
Она даже не поняла, когда он оказался рядом.
Рука — на горле Гребенникова. Резко. Жёстко.
Вторая — вдавила его в стену.
Тот захрипел, задёргался, ноги беспомощно заскребли по полу.
Лицо его вытянулось, глаза метались — уже без всякой наглости, только страх.

— Ещё раз увижу тебя возле неё — убью, — тихо сказал парень.

Не громко. Но так, что стало ясно: это не угроза.
Он отпустил его так же внезапно.
Гребенников не ответил.
Он просто исчез — почти бегом, не оглядываясь.
Стало тихо, очень тихо.

— Что, достаёт он тебя, малышка? — спросил парень.

Голос у него был мягкий и тёплый.
Джонни кивнула. Она всё ещё стояла, держась за перила. Пальцы не слушались.
Это был один из старших. Тех самых. Которые жили как будто в другом мире:
машины, деньги, сигареты, смех без причины — и учителя, которые делали вид, что ничего не видят.
Он смотрел на неё спокойно. С интересом. Внимательно.

— Если будут проблемы — обращайся.

Он улыбнулся.
И эта улыбка была странной: в ней было что-то располагающее —
и что-то, от чего хотелось отвести глаза.
Он протянул руку и легко коснулся её щеки. Как будто имел право.

— Поняла?

Она снова кивнула.
И только когда он ушёл, Джонни заметила, что сердце у неё бьётся так, будто она действительно чуть не упала.

— Ух ты… — выдохнула Маринка, когда Джон ушёл. — Вот это да… Ты понимаешь, кто это вообще?

Она почти смеялась от возбуждения, хватая Джонни за рукав.

— Это же Джон! Он… он вообще ни с кем так не разговаривает! Знаешь, какой он крутой?

Джонни кивнула.
Она знала.
Не потому что общалась с ним — а потому что таких, как он, видно сразу.
Они как будто из другого слоя жизни: машины, деньги, уверенность, которой не нужно объяснений.
И девушки рядом с ними — такие же: красивые, взрослые, в дорогой одежде, с лицами, в которых нет сомнений.
Не такие, как она. Худенькая. Неловкая. В кофте с рынка.
С родителями, которым зарплаты хватало на три дня: раздать долги, напиться — и снова занять.
Джонни не думала о будущем.
Но внутри было тихое, твёрдое знание: ей туда нельзя.
Не потому что не хочется. Потому что — нельзя.

— Конечно, он не для тебя, — легко сказала Маринка, как будто озвучивая что-то очевидное. — Но всё равно… заступился же! Молодец, да? Я вообще в шоке! Кто бы мог подумать…

Джонни снова кивнула.
Слова Маринки не ранили.
Они просто легли туда, где уже было пусто. Как подтверждение. Но в голове у неё крутилась совсем не это.
Снова и снова возвращался один момент.
Перила. Пустота. И его взгляд.
Она ясно видела его лицо — чуть удивлённое, немного сверху вниз…
и тот короткий всплеск — когда он рванулся к ней.
Он не видел в ней ничего особенного.
Это было ясно.
Он смотрел на неё, как на ребёнка.
Как на малявку, которую обижают старшие.
Джонни вздохнула.
Так и было.
…Но если бы. Если бы он вдруг посмотрел иначе. Если бы задержал взгляд. Если бы захотел.
Она представила: его машина, музыка, город за стеклом…
И он рядом.
Он говорит с ней не так, как сейчас —
а по-другому. Ближе. Она улыбается. Он наклоняется.
И всё становится таким, как в сериалах — простым, красивым,
как будто это и есть настоящая жизнь.
Джонни даже не заметила, что остановилась посреди коридора.
Она уже была не здесь…

Дом Собраний

В здании Дома собраний проходил Совет Церкви. Лидеры собрались в небольшом, тёпло освещённом зале: мягкие кресла, кафедра у окон, за которыми давно стояла ночь.

Мир снаружи рушился.
Первый застрелился. Его жена была казнена. Сын умер. Власть повисла в пустоте. Все ждали: кто будет следующим. Говорили о неизбежной борьбе внутри Всемирного Братства. Но в глубине души каждый понимал: решать будет не человек.
В городских церквах царило смятение. Те, кто ещё вчера поддерживал правление Первого и Континуум, теперь спешно отрекались, стараясь спасти лицо. Но это выглядело жалко.
Особенно это бесило Якова.
Собрание, к которому принадлежала его семья, и раньше было небольшим — они не приняли власть Кирилла. Но и это теперь казалось Якову недостаточным.
Он не сидел на месте. Перебивал. Бросал реплики. Вскакивал, ходил по залу.
Он выглядел здесь чужим — как человек из другого уровня реальности, случайно оказавшийся среди этих людей и не считающий нужным скрывать своего презрения.

— Да из вас половина — всемирные братья, — бросил он. — Я вас насквозь вижу. Я сам таким был. Только я не притворялся христианином. Не орал «аллилуйя Кириллу» и что «всякая власть от Бога».

Он обвёл их взглядом.

— Все настоящие христиане сгнили в лагерях или в изгнании. А вы… вы выжили. Интересно — как?

В зале поднялся шум.

К Якову подошли двое из группы порядка, уже готовые вывести его.

— А как же твоя мать? — спокойно спросил Дмитрий с кафедры. — Она ведь была женой Первого.

Яков остановился.

— Он принудил её, — коротко ответил он. — А потом убил.

— А ты сам? — Дмитрий прищурился. — Ты не сотрудничал с Кириллом?

— Я был отступником, — жёстко сказал Яков. — Но я не называл себя христианином.

Кто-то из зала спросил:

— Каким он был… Кирилл?

Яков замолчал на секунду.

— Значительным, — наконец сказал он. — Слишком значительным. Рядом с ним невозможно было остаться собой. Ты либо подчинялся… либо ломался.

Он нахмурился.

— Я не понимаю, как мать ему противилась. И почему он считался с ней.

— Но она всё-таки вышла за него, — не отпустил тему Дмитрий. — Почему не выбрала смерть?

— Не знаю, — резко ответил Яков. — Кирилл не давил напрямую. Он… находил, чем прижать.

— Он угрожал убить вас, — с места подала голос Элеонора. — Её детей.

Яков повернулся к ней:

— Откуда ты знаешь?

Она не ответила. Как всегда. Это его раздражало.

— Я мог бы спросить у него сам… — вырвалось у Якова.

Он осёкся.

— Теперь уже нет, — сказал Дмитрий. — Кирилл мёртв.

Образовалась тишина.

— Не совсем, — медленно произнёс Яков.

Сделалось ещё тише.

— Он не в преисподней. Не знаю, как это возможно. Но думаю, так нужно было сатане. Потому что сейчас… под его властью — бездна.

Кто-то нервно усмехнулся. Кто-то воскликнул. Яков усмехнулся тоже — но по-другому.

— Кирилл приходил ко мне, — добавил он. — Ночью. Перед смертью Вари. Это он её убил.

Тишина стала напряжённой.

— Как… это возможно?.. — выдавил Дмитрий.

— Не знаю, — пожал плечами Яков. — Но он жив. По-своему. И не собирается отступать.

— Почему ты молчал? — спросил Саша.

Яков сжал губы.

— Потому что на мне была смерть Вари, — тихо сказал он. — И мне хватало борьбы… с собой.

— Ты не должен быть один, — мягко сказала Мария. — Мы — твои родственники.

Яков опустил взгляд.

— Мне трудно это принять. Я привык …иначе.

Мария вдруг рассмеялась:

— Мы это заметили. Особенно я. Ты меня гонял больше всех. Врал чаще всех. И заставлял тебе служить.

— Хватит, — резко оборвал Яков. — Не сейчас.

Саша поднялся с места.

— Время другое. Пока мир делят — мы должны собирать людей. Господь сохранил нас не просто так.

Он посмотрел на Якова:

— Мы братья. Не только по крови. По духу. Ты с нами?

Яков скривился.

— У меня есть выбор?

— Есть.

Яков на секунду замер.

— Тогда… — он выдохнул, — я с вами.

После собрания Дмитрий, заметно смущаясь, задержал Марию у выхода из зала.

— Мне нужно сказать тебе… пару слов.

Мария взглянула на него внимательно, словно на мгновение собираясь отказаться, но затем спокойно кивнула и, развернувшись, пошла обратно в зал. Дмитрий молча последовал за ней.
Яков проводил их тяжёлым, неодобрительным взглядом.

— Иди с Сашей, Яков, — легко бросила Мария, обернувшись. — Я скоро подойду.

Она остановилась посреди зала и повернулась к Дмитрию.

— Говори, Дима. Я слушаю.

— Я… не хотел бы вот так, на ходу, — замялся он. — Может, присядем? В молитвенной… выпьем кофе…

— Дима, говори сейчас, — мягко, но твёрдо сказала Мария, глядя ему прямо в лицо своими тёмно-зелёными глазами.

Она уже понимала, о чём пойдёт речь. Это читалось слишком ясно: в его взгляде, в неловкости, в том, как он искал повод остаться рядом. Подобные признания не были для неё новостью — с ранних лет ей приходилось их слышать слишком часто. Поэтому сейчас в ней не было ни волнения, ни ожидания — только спокойная готовность поставить всё на свои места.

— Тебя ждут родственники, — вдруг сухо сказал Дмитрий, отступая. — Поговорим в другой раз.

— Нет, сейчас, — Мария чуть улыбнулась. — Зачем откладывать? Я выслушаю тебя столько, сколько нужно.

Он опустил взгляд.

— Я… люблю тебя.

Слова прозвучали глухо, с усилием.

— Я понимаю… ты не встречаешься ни с кем… но, может быть… когда-нибудь… ты согласишься выйти за меня замуж?

Мария ответила не сразу.

— Дима… мне правда очень дорого то, что ты сказал, — тихо произнесла она. — Я знаю тебя с детства. Ты для меня близкий человек… но как брат. Мне трудно представить тебя иначе.

Она на мгновение замолчала, подбирая слова точнее.

— Я не готова сейчас к браку. Я связана с семьёй, с церковью… но дело даже не в этом. Если бы я любила тебя иначе — это не стало бы преградой. Но я не люблю тебя так, Дима. Прости.