Злоба

Злоба

Тишина в старой московской «сталинке» Аллы Светловой была не просто отсутствием звука. Она была густой, как застывший бульон, тяжелой, как свинцовое одеяло, наброшенное на душу. Воздух в высоких комнатах с лепниной, некогда дышавший историей и амбициями, теперь казался выдохнутым до последней молекулы, вымершим. Алла сидела у окна, глядя сквозь пыльные стекла на серую громаду соседнего дома. В руках она сжимала старую фотографию – она и маленький Артем, всего семь лет, в парке Горького. Он смеялся, запрокинув голову, мороженое мазалось по щеке, а ее лицо светилось абсолютным, слепящим счастьем. Счастьем обретенного материнства после долгих лет пустоты, врачебных заключений о бесплодии, бесконечных очередей в органах опеки, унизительных проверок и разбитых надежд.

Она нашла его в приюте на окраине, затерянном среди промзон, где воздух вечно отдавал горелым пластиком и отчаянием. Маленький замкнутый комочек с огромными, слишком взрослыми глазами цвета темного янтаря. Глазами, в которых уже жила тень. История его была банально-ужасна: мать-одиночка, погибла при пожаре в хрущевке, ребенка чудом вытащили соседи. Сирота. Чистый лист, истерзанный жизнью. Алла, с ее квартирой в центре, с положением уважаемого терапевта в хорошей клинике, с тоской, разъедающей изнутри, увидела в нем знак. Спасение. Искупление.

Процесс усыновления был долгим, как болезнь. Бумажная волокита, взгляды чиновников, сканирующие ее на предмет скрытой несостоятельности, намеки на «возраст» (ей было уже под сорок). Но она выстояла. Выкупила его, мысленно, у государства, у судьбы, у этой проклятой системы, выложив на стол своей души все: терпение, деньги, унижения. И вот он был здесь. Ее сын. Артем.

Первые годы были… райскими. Тяжелыми, да. Ночные кошмары, в которых он кричал так, что, казалось, стекла вот-вот лопнут. Пугливость, граничащая с паранойей. Шрамы на душе, невидимые, но кровоточащие. Алла лечила их не таблетками (хотя и без них не обошлось), а бесконечной любовью. Терпением, граничащим со святостью. Она брала отпуска, сидела у его кровати, пока тот не засыпал, читала сказки, которые сама ненавидела. Водила к лучшим психологам. Оплачивала кружки – рисование, плавание, потом футбол, куда он втянулся с болезненной страстью. Она вкладывала в него всю себя, каждую копейку, каждую каплю эмоциональных сил. Вытаскивала из скорлупы страха, согревала своим теплом.

И он расцвел. Не сразу, нет. Словно бутон, долго не решавшийся распуститься под сомнительным московским солнцем. Но распустился. Улыбки стали искренними, глаза потеряли часть той леденящей глубины, в них появился блеск – жизни, интереса, даже озорства. Он называл ее «мам». Обнимал перед сном. Рассказывал о школе, о друзьях, о глупых мальчишечьих проблемах. Они путешествовали – Сочи, Крым, даже неделя в Праге. Фотографии ломились от счастливых лиц. Он носил вещи, которые она с такой любовью выбирала, ел ее стряпню, требовавшую часов у плиты, с аппетитом. Казалось, раны затянулись. Они стали идеальной картинкой: сильная, умная, заботливая мать и красивый, умный, благодарный сын. Семья. Ее семья. Ее смысл.

Тень вернулась незаметно, как запах гнили, пробивающийся сквозь аромат дорогих духов. Сначала это были мелочи. Пропала купюра из кошелька, оставленного на тумбочке в прихожей. Алла списала на свою забывчивость. Потом исчез золотой перстень-печатка ее покойного отца, который она редко носила, но хранила в шкатулке. Перерыла все. Артем с искренним, как ей показалось, недоумением помогал искать. «Может, ты куда-то засунула, мам?» Потом стали пропадать деньги из ее сумки. Небольшие суммы, но регулярно. Она начала запирать кошелек, чувствуя стыд за эту необходимость. Подозрение, гадкое, липкое, впервые кольнуло ее, но она тут же прогнала его. Подросток. Соблазны. Все через это проходят. Надо поговорить. Разговор был гладким, как отполированный камень. Артем клялся, что даже мысли такой не имел, смотрел ей прямо в глаза – этими теперь такими знакомыми, теплыми янтарными глазами. Она поверила. Хотела верить.

Потом пропала подвеска. Не просто золотая – старинная, с крошечной финифтью, фамильная реликвия со стороны матери. Алла хранила ее в потайном отделении той же шкатулки. Исчезла бесследно. Тут она не выдержала. Заподозрила домработницу, Надежду, немолодую, тихую женщину, работавшую у нее года три. Алла устроила сцену, жесткую, несправедливую. Надежда плакала, клялась всеми святыми, что не брала. Алла уволила ее, чувствуя себя дерьмом, но иначе – иначе пришлось бы смотреть в другую сторону. В сторону Артема. А этого она допустить не могла. Не хватало сил. Она увеличила ему карманные деньги, купила новый телефон – последнюю модель. «Вот, сынок, чтобы у тебя все было, и не думал о глупостях». Он обрадовался, обнял ее. «Спасибо, мам! Ты лучшая!» Идиллия вернулась, хрупкая, как паутинка над пропастью.

Роковой день выдался удушливым. Лето, Москва, раскаленная сковородка. Воздух в квартире стоял неподвижный, насыщенный пылью и предчувствием. Алла вернулась с дежурства раньше – внезапно отменили прием. Голова гудела от усталости, хотелось тишины, прохлады, сна. Она прошла в спальню, намереваясь скинуть неудобные туфли. И замерла.

Артем стоял спиной к ней у ее туалетного столика. Он не услышал, как она вошла. В его руках была небольшая шкатулка из темного дерева – та самая. Она была открыта. Его движения были быстрыми, точными, лишенными малейшей робости. Он вытащил оттуда старинные мужские часы на кожаном ремешке. Часы ее мужа, умершего задолго до Артема, ее Юрия. Единственная вещь, которую она не могла выбросить, память о другой жизни, о другой боли. Артем повертел их в руках, его пальцы, длинные и уже почти мужские, скользнули по стеклу. Потом он сунул часы в карман своих дорогих, только что купленных джинсов.