Злодеи и гении. Проклятая картина

Вернисаж

   Неделя началась с хороших вестей: я сдал пресловутое Римское право. К сожалению, этот необходимый для всякого юриста предмет требовал изматывающей зубрёжки, чем вызывал у студентов тихую ненависть. Полюбить Римское право было нельзя, поэтому сдав его, я вздохнул свободно.

   Вы уже могли заметить, что воскресенье в этой истории играет особую роль: именно в этот день переплетаются события, неотвратимо ведущие к переменам в жизни вашего покорного слуги. Моей первой обязанностью была, конечно, встреча с Лидинькой. Олимпиада Андреевна читала подаренные Олениной «Роковые огни», а Лидинька получила от меня тетрадку с подробным описанием моего первого победного процесса. После сообщения о том, что Татьяна Юрьевна наградила меня деньгами, сестричка ненавязчиво дала понять, что на именины и Рождество она ожидает получить не только манго, и я счёл выполнение её желаний приятной обязанностью.

   Перекусив после посещения Смольного, мы с Измайловым отправились на Николаевскую, восемнадцать. Считая себя лейб-гвардейцем* Татьяны Юрьевны, я переживал, что Лев Николаевич носит в своей знаменитой трости длинный стилет, а я отправляюсь охранять дорогую картину и владелицу, вооружившись одним лишь зонтиком. На это Измайлов заметил, что на кучерских козлах с нами едет Данила, хоть и без казачьей шашки, а кроме того, в случае нападения, моей задачей будет не отбивать атаку, а стремительно скрываться с портретом и Татьяной Юрьевной. Отведённая мне роль казалась в меру романтичной, но какой-то не героической.

   Оленина встретила нас уже одетой: на ней было то самое щегольское лиловое пальто и шляпка в тон. Она объяснила нам, что накануне приезжал Гарелин с Филиппом и очень упрашивал самолично отвезти «Иуду» в галерею, но получил отказ. Тогда Филипп убрал картину, завёрнутую в мягкую материю, в специальный деревянный короб; Гарелин похвалился, что слуга сам придумал этот способ для бережного хранения шедевров.

   Клим с Данилой осторожно перенесли короб в карету, на которой мы прибыли с Измайловым, и Оленина села следом. По дороге на Большую Дворянскую мы оживлённо болтали, настроение у всех было прекрасное. Думаю, что наша спутница была рада избавиться от страшной картины. Она шутливо спросила моего друга, смог бы он спланировать похищение «Иуды», зная, что мы его перевозим.

   – Не интересуюсь похищениями, – улыбнулся Измайлов. – Хотя легче было бы спланировать ограбление банковской кареты.

   – Неужели? – поразилась Татьяна Юрьевна. – Почему? И что бы вы сделали?..

   – Наше преимущество в том, что о времени перевозки «Иуды» знали лишь мы трое, – я же попросил вас не сообщать об этом слугам. С банковской каретой проще: она, как правило, перевозит деньги и золото примерно в одно и то же время, и охрана редко меняет маршрут. Даже если у банка три маршрута, я изучил бы наиболее подходящий для нападения, и в определённое время поджидал появления кареты. Для этого пришлось бы пошить форму городовых и охраны банка (мы слушали Льва Николаевича, как заворожённые).

   В предназначенный для перевозки ценностей день банковский экипаж проезжает по узкой улице, и один из моих сообщников выливает на крышу кареты нефть или смолу. Другой сообщник поджигает горючее вещество. Предварительно я отправляю пару молодчиков со свистками, как у городовых, чтобы увести власти подальше от места происшествия. Загоревшийся экипаж останавливается, а переодетые мещане начинают тушить её мыльной водой, обливая кучера. Подъезжает нанятая мной карета скорой помощи, и оттуда выскакивают люди, одетые в точности, как охрана; они усыпляют платками с эфиром настоящих охранников и кучера и под видом раненых уносят в карету. В это время появляются переодетые городовые и предоставляют коляску, на которой фальшивые охранники исчезают вместе с ценностями. На улице останется обгоревший банковский экипаж и карета скорой помощи, и когда кто-то догадается заглянуть внутрь, он увидит там спящую охрану.

Полицейские на месте нападения на карету казначейства

   Некоторое время мы ошеломлённо молчали, а потом я сказал:

   – Размах впечатляет, но для этого представления нужно много народа. Или вам придётся устранять своих сообщников…

   – Вот поэтому я не занимаюсь ограблениями, – заразительно рассмеялся Измайлов.

   На Большой Дворянской мы остановились недалеко от афишной тумбы, где между призывами посетить оперу «Пиковая дама» и комедию «Свадьба Кречинского» висело приглашение на вернисаж к Гарелину. Афиша обещала выставку «блистательных портретов» г-на Лагина, «оригинальных картин» г-на Терновского и шедевра Карла Павловича Брюллова. Пока мы с Измайловым несли дозор у кареты с Татьяной Юрьевной, Данила и слуга Гарелина Филипп отнесли заветный короб с «Иудой» в галерею. Выставка открывалась в полдень, а мы прибыли минут за десять до её начала, поэтому Тихон Борисович при встрече сообщил нам, что уже начал нервничать, правда, огонёк воодушевления в его взгляде ясно говорил, что он рад видеть нас не меньше, чем шедевр Брюллова.

Афишная тумба. картина Жана Беро

Центр притяжения

   Думаю, что это была идея Гарелина – так разместить стенды с картинами, что они представляли собой скрытый лабиринт, приводящий, в конце концов, в центр зала. Поскольку мы были ранними посетителями, то и прибыли к «Иуде» одними из первых. Предусмотрительный Тихон Борисович немного в стороне приготовил для особых гостей кресла и лимонад в графине. Была здесь и бронзовая девушка, несущая на коромысле хрустальные рюмки, но вместо коньяка чуть запотевший графин наполняла водка.

На выставке

   Картина с Иудой висела на самом большом стенде, отчего выглядела меньше и скромнее. Самое удивительное, что при дневном свете она вовсе не казалась портретом ужасного грешника, от присутствия которого по спине бегут мурашки, а свечи внезапно гаснут.

   – Вы видите того высокого вдохновенного старика, который беседует с Гарелиным? – вполголоса обратилась к нам с Измайловым Татьяна Юрьевна. – Это Кирилл Дмитриевич Мятлин – тот самый критик из Академии Художеств.

   Из-за обширных залысин и суровой поперечной складки между бровями, критик производил впечатление человека степенного и умудрённого опытом. В тот момент, когда мы обратили на него внимание, он слегка наклонил голову, прислушиваясь к словам галериста.

Кирилл Дмитриевич Мятлин

   Ближе всех к холсту стоял широкоплечий скуластый человек с вьющимися русыми волосами в костюме песочного цвета: он взволнованно говорил о чём-то своей спутнице, указывая то на бордовый плащ Иуды, то на луну в нарисованном окне. Сопровождающая его дама в фиолетово-чёрном платье являла собою яркий контраст переполненному жизненной энергией собеседнику: это была невысокая, бледная и, по-видимому – слабая здоровьем женщина. Она что-то отвечала ему, веско кивая головой, и временами удерживая кавалера от излишней жестикуляции.

   Справа от картины расположился странный тип в чёрном сюртуке с зачёсанными на лысину прядями волос; он весь ушёл в процесс разглядывания, и, казалось, вот-вот продырявит холст своим острым носом. У него была весьма подвижная физиономия и густые брови, и если б не унылое выражение лица, из него мог бы выйти неплохой клоун.

   Прямо напротив стенда с «Иудой» дама с рыжеватыми волосами и удивительно тонкогубым ртом рассматривала в лорнет руку персонажа. Вокруг неё увивался мальчик лет пяти в пальтишке и ботиках, но в детской матросской бескозырке. Тут же стоял его папаша с бледным и помятым, как лист картона, лицом; он больше походил на предмет интерьера. Зато резвый сынишка ухитрялся почти одновременно тянуть маму за руку, дёргать неподвижного отца за полу пальто, а иногда и пугать странного типа, внезапно появляясь перед ним откуда-то снизу. Тогда тип хмурился и отступал, а радостный сорванец прятался за юбки матери. В общем, обычный ребёнок, позволяющий себе безобидные шалости, но – крайне подвижный.

   Беседу Мятлина с Гарелиным неожиданно прервал господин в песочном костюме, он назвался купцом первой гильдии Алдатовым и сообщил, что собирается приобрести необычную картину. К сожалению, я не услышал, назвал ли галерист цену, потому что Татьяна Юрьевна окликнула критика, и он подошёл к нам и стал раскланиваться. В это время к Гарелину приблизился лысоватый тип, он приподнял свои лохматые брови с выражением крайней заинтересованности. Вместе со спутницей Алдатова компания образовала небольшой полукруг, куда тотчас же проник любопытный мальчик: он с самым серьёзным видом слушал реплики взрослых, которые его не замечали.

   Кирилл Дмитриевич оказался добродушным, приветливым человеком, однако меня посетило сомнение, действительно ли он узнал Оленину.

   – Вы помните, как мой муж покупал «Иуду», а вы нас консультировали? – поинтересовалась наша спутница.

   – Конечно! – воодушевился Мятлин. – Прекрасно помню, как исследовал и убедился в его абсолютной подлинности. Хотя пришлось изрядно попотеть, – он улыбнулся, погрозив кому-то наверху пальцем. – У меня, знаете ли, огромный опыт: то они Ватто с Гейнсборо* начнут подделывать, то – Коро**. Однажды даже Тихон Борисович обмишурился.

   – Как же это произошло? – заинтересовался Измайлов.

   – Вы не слышали? – удивился Мятлин. – Я его попросту спас! Вы же знаете, что Тихон Борисович любит разъезжать по городам да весям в поисках новых талантов и старых картин, завалявшихся в частных коллекциях. Это случилось года четыре назад, где-то в новгородской губернии сгорела усадьба, а Гарелин в то время как раз был в Новгороде. В дворянском собрании он повстречал помещика, который пожаловался ему на несчастье и рассказал, что хотел бы продать несколько картин из усадебной коллекции. Несколько полотен стоили сущие копейки, нашлась пара работ раннего Кипренского, но самым интересным оказался портрет Христа: помещик утверждал, что это сам Брюллов. К сожалению, во время пожара картина пострадала: часть красок была стёрта, края обгорели.

Семена зла

   Тонкогубая мать озорника наконец заметила, что её отпрыск куда-то исчез, и, после бесполезной порции сердитых взглядов в сторону ушедшего в себя мужа, обнаружила его в самой гуще увлекательной беседы Гарелина с купцом Алдатовым. По всей видимости, извиняться и протискиваться между почтенными господами благородная дама не желала, и посему её бедный муж получил указания немедленно добыть наследника силой смекалки и отцовского авторитета. К сожалению, смекалка не была сильной стороной отца: как только он подходил к сыну поближе, тот немедленно перемещался внутри живого кольца. Татьяна Юрьевна наблюдала за семейной драмой с лукавой улыбкой.

   Тем временем Гарелин предложил Алдатову выпить холодной водки, а его спутнице – лимонад. Странный тип тоже согласился на лимонад, сообщив, что он «ищет старинные картины», а зовут его Хадзис.

   – Вы, вероятно, прибыли к нам из Турции? – осторожно предположил Тихон Борисович.

   Тип наклонил голову и заговорил, скроив чрезвычайно серьёзную мину:

   – Вовсе нет: я – русский грек Аггей Феофилович Хадзис. Кстати, «Аггей» означает «весёлый».

   Все вежливо заулыбались господину Хадзису, поскольку при взгляде на него слово «весёлый» приходило в голову в самую последнюю очередь. Татьяна Юрьевна попросила лимонад, который ей тут же поднёс Филипп.

   – Мальчик! – громко позвала она, и присутствующие уставились на стоящего в круге сорванца. Тот покрутил головой, вероятно, надеясь обнаружить другого мальчугана, и тем самым избежать докучливого внимания, а затем исподлобья посмотрел на нашу спутницу. – Хочешь лимонаду? – спросила искусительница, демонстрируя весело играющие в бокале золотистые пузырьки. Блудный сынишка не смог устоять и выбрался из укрытия, после чего вместе с бокалом лимонада был вручен счастливому отцу.

Джакомо Фавретто. Вернисаж

   К нашей группе присоединился Илья Ксенофонтович Лагин; он с готовностью взял рюмку водки, и стал с любопытством разглядывать подвижное лицо господина Хадзиса. Тем временем Гарелин, видимо, продолжая разговор с купцом Алдатовым, попросил Кирилла Дмитриевича Мятлина, как эксперта, сказать пару слов о портрете Иуды.

   В это мгновение за окном раздался нарастающий шум, и наш хозяин-галерист крикнул Филиппу: «Дождь!» Слуга тут же оставил поднос с бокалами и рюмками, ловко лавируя между посетителями и стендами, подбежал к единственному приоткрытому окну и захлопнул его.

   – Прошу прощения, господа, – улыбнулся Гарелин, – но петербургская влажность вредна для полотен.

   – Ещё хуже в Лондоне, – оживился Мятлин, – где царит туман пополам с дымом, да вы, должно быть, знаете: англичане зовут его «смог». Из-за этого смога я даже противоположный берег Темзы различить не смог! – довольный критик тихонько засмеялся над своей шуткой. – А господа импрессионисты обожают природную дымку и лежащую на всём вуаль недосказанности. Но вернёмся к нашим Иудам.

   – Одно мгновение! – с мольбой в голосе воскликнул Гарелин. – Вижу, что пришёл, наконец, репортёр «Нового времени», которого я пригласил. А Филипп сейчас принесёт охлаждённое шампанское.

   Улыбчивый репортёр в коричневом сюртуке и белом галстуке носил броскую фамилию Лассаль-Тиханович, о чём тут же сообщил всем присутствующим. Он залпом выпил бокал принесённого Филиппом «Дома Периньон» и с важным видом достал из сюртука карандаш. Напившийся лимонаду мальчик потянулся к Лассалю-Тихановичу, чтобы из-под локтя разглядеть, что тот строчит; предусмотрительный отец держал чадо за хлястик пальтишки.

   – Вы ручаетесь, что перед нами Брюллов? – вполголоса спросил Мятлина купец Алдатов, однако все прекрасно его расслышали.

   Кирилл Дмитриевич с удовольствием пустился в объяснения:

   – Не буду вас утомлять специальными терминами, а покажу на прекрасном примере. Иногда образ мысли художника важнее манеры письма, а я как раз недавно изучал картину мастера «Наездница». Ну, вы, конечно, знаете, что графиня Самойлова попросила изобразить на ней двух своих воспитанниц – Джованин и Амалицию. Джованин гарцует на великолепном вороном скакуне, а маленькая Амалиция выбежала на балкон полюбоваться сестрой.

   – А какое отношение… – начал Алдатов, но Мятлин жестом остановил его:

   – Подождите! Это – присказка, а вот и сказка. На обеих картинах деревья выписаны чёрно-зелёной краской, и на обеих они склоняются от ветра, так что можно почувствовать, как ветер гуляет по их кронам. Движение ветра мы угадываем по порхающей накидке Джованин и по складкам тёмно-красного плаща Иуды, по его подвижным краям. На лице маленькой Амалиции смесь восторга и страха. Я сожалею, что перед нами нет сейчас «Всадницы»: вы бы обнаружили, что Иуда почти зеркально приоткрывает рот и приподнимает брови, только здесь мы видим в его глазах лишь ужас. Красный полог, который виднеется за спиной девочки, повторяет краски Иудина плаща. (Я с нетерпением слушал критика: заметит ли он верёвочную петлю, похожую на дупло дерева, или нет?)