Злодейка в плену генерала драконов

Пролог

— Хорошо хоть не сдохла. Брось её на кровать, Борг, к утру оклемается.

Меня швырнули, с такой силой, что из горла вырвался сиплый, мокрый хрип. Тело впечаталось в жёсткий матрас, пропахший плесенью и чем-то кислым.

Каждая кость от затылка до пяток горела, будто её вынули, сломали и вставили обратно под другим углом.

Я попыталась вдохнуть поглубже, но рёбра ответили так, что в глазах потемнело.

— Да, в этот раз она её кочергой пыталась насмерть забить, — прохрипел мужской голос. — Решила прикончить перед отъездом. Пару дней точно пролежит.

— Ох уж эта баба, — со вздохом ответил женский грубый голос. — Нам бы генерал головы открутил, если б все-таки сдохла. Завтра встанет, куда денется. У дряни полно работы по замку. Нечего прохлаждаться.

— Завтра? У нее переломов не счесть, куда ж она встанет, — рассмеялся мужчина.

— Да встанет, говорю. Она после наказания генерала на следующий день бодрой козой скакала и зубоскалила, а тут… — женщина хмыкнула, — переломы.

Я на миг провалилась в пустоту, а когда вынырнула услышала, как шаги зашаркали к двери и петли скрипнули.

— ...а я ему говорю, третий раз подряд пересолила, — женщина уже переключилась, голос отдалялся. — А он всё жрёт и хвалит, представляешь?

Мужчина буркнул что-то невнятное, женщина заржала, эхо подхватило смех и погнало куда-то далеко, а затем хлопнула дверь.

Я лежала лицом в подушку, если эту каменную плиту с натянутой тканью можно так назвать, и пыталась сообразить, почему так больно. Мысли расползались, как мокрая бумага на пальцах.

Рёбра. Спина. Правая нога ниже колена. Затылок пульсировал, набухая тупой давящей тяжестью.

А потом всё исчезло.

Глава 1

Дверь хлопнула так, будто по ней врезали тараном.

Я рванулась на кровати, и тело прострелило от бедра до шеи, чуть язык себе не откусила. Сердце заколотилось в горле, перекрывая воздух. Я отползла к стене и вжалась спиной в холодный камень, подтянув колени к груди.

В дверном проёме стояла женщина.

Широкая, приземистая, с красным рыхлым лицом и маленькими глазами, утонувшими в складках кожи. Она смотрела на меня, как фермер на хромую скотину. Будто прикидывала, стоит ли ещё кормить или уже пора на забой.

— Чего развалилась?

Я открыла рот. Закрыла.

Она швырнула в меня серый ком ткани. Он ударил мне в грудь, упав на колени.

— Переодевайся и за работу. Вечером помоешься.

Тут же развернулась, от чего подол мазнул по камню, и вышла. Дверь закрылась с протяжным стоном петель.

Тишина.

Я сидела, вцепившись в серую тряпку, и чувствовала пульс в кончиках пальцев, в зубах, в ушах. Знаете ощущение после наркоза, когда первые секунды вообще ничего не понятно? Где ты, кто ты, только всё плывёт и сквозь муть постепенно проступают контуры? Вот. Только контуры проступали какие-то дикие.

Я пленница в этом замке. А эта женщина, Вигрид, моя надзирательница, которая каждое утро приходит и выгоняет на работу.

Знание сидело внутри прочно, как зуб в десне. Привычное. Будничное. И абсолютно чужое.

Я медленно разжала пальцы и уставилась на свои ладони. Тонкие белые руки с въевшейся кровью под обломанными ногтями.

У меня были узкие пальцы с аккуратными ногтями под розовым гель-лаком и мозолями на подушечках от клавиатуры, потому что я печатала по восемь часов в сутки, в дешёвых наушниках, чтобы маму ночами звуком колонок не будить.

Расшифровывала чужие голоса. Лекции по экологии, интервью с депутатами, судебные заседания по земельным спорам, всё подряд, лишь бы платили. Пальцы немели к утру, спина деревенела, глаза слезились от экрана. Зато я научилась часами сидеть в одной позе и слушать, как чужие люди говорят о чужих делах, отключив собственную голову напрочь.

Полезный, как выяснилось, навык.

Меня зовут Вера Авеньтьева. Мне тридцать два.

Я живу в Москве, в однушке на Нагорной. Третий этаж, лифт вечно сломан, зато метро в пяти минутах. После одиннадцатого класса поступила в институт на земельное право. Звучит красиво, а по факту, скука такая, что на третьей лекции хотелось биться головой об парту. Но мама гордилась, говорила подругам «Верочка на юриста учится», и ради этого маминого голоса, когда она по телефону хвасталась, можно было потерпеть.

А потом терпеть пришлось другое.

Маме поставили диагноз на втором курсе. Онкология. Я забрала документы из института на следующей неделе. Декан смотрел с жалостью, и предлагал академический, а я думала только о том, что дома мама одна и ей надо принять таблетки в четыре.

Три года. Три года больниц, капельниц, очередей в коридорах, где пахнет хлоркой и безнадёгой. Три года маминого лица на подушке, которое с каждым месяцем становилось всё меньше, будто болезнь стирала её по кусочку.

Я возила её на процедуры, готовила бульоны, меняла бельё, ночами сидела рядом, когда ей было совсем плохо, и читала вслух, потому что телевизор она уже смотреть перестала, болели глаза.

Читала я ей ромфант. Потому что от ромфанта мама улыбалась.

Драконы, попаданки, властные красавцы с тяжёлым прошлым. Я знала все клише наизусть: вот девчонка из нашего мира просыпается в теле принцессы, вот злодей оказывается ранимым, вот истинная пара, вот магическая связь, вот хэппи-энд через триста страниц.

Мама слушала и говорила: «Верочка, вот бы тебе так, в другой мир, где красиво и драконы». А я смеялась и отвечала: «Мам, мне бы в мир, где нормальная зарплата и ипотека с низким процентом. Мне хватит».

Мама умерла в апреле. Тихо, во сне, я сидела рядом и держала её за руку и даже этого момента толком поймать не получилось. Он был такой мягкий, как выдох. Только рука стала чуть холоднее, и я ещё минуту сидела и думала, что она просто уснула крепче обычного.

Потом был год, который я помню кусками. Работа, наушники, чужие голоса. Пустая квартира, где мамины тапочки ещё стояли у двери. А потом диагноз. Мой собственный. Та же болезнь, наследственная, как сказал врач, и я стояла в кабинете и думала ну конечно. Конечно. Я ведь везучая.

Дальше были месяцы, которые слились в одну длинную больничную палату. Химия, капельницы, тошнота, волосы на подушке.

А потом была боль в груди, такая, что я еле дотянулась до кнопки вызова. Прибежала медсестра. Лицо у неё стало белым. И всё поехало в сторону, а я подумала: вот так, да? Тридцать два года, и всё?

И вот я здесь.

Я потрясла головой, и затылок взорвался болью, перед глазами поплыли тёмные пятна. Пришлось пережидать, вцепившись в край кровати, пока мир не перестал качаться.

Допустим, я сошла с ума. Это было бы логичное объяснение. Может, кома, и всё это бред, порождённый умирающим мозгом? Я читала где-то, что в последние минуты мозг выбрасывает целый фейерверк образов.

Только вот боль была слишком настоящей для бреда. Я-то знала, как болит по-настоящему. Меня научили три года химиотерапии.

А чужие воспоминания лезли в голову, продираясь сквозь мои собственные. Я пыталась сосредоточиться на чём-то своём, на мамином лице, на стуке клавиш, на запахе хлорки в больничном коридоре, но чужая память оказалась сильнее и заполняла каждую паузу, стоило хоть на секунду ослабить хватку.

Огромный холодный замок. Каменные стены, факелы в железных кольцах, гулкие коридоры. Я знала его, как свою однушку, каждый поворот, каждую лестницу, каждую щель в кладке.

Я здесь давно. Несколько лет. В плену у врага.

И слово «враг» пришло вместе с лицом, от которого внутри всё скрутилось. Мужское лицо. Высокий, с тяжёлой челюстью и глубоко посаженными глазами, и в глазах горела такая ненависть, что у меня задрожали руки.

Деймар Кросс.