Змей и ведьма

Русалий лес

Ночь на Купалу выдалась ясная.

За рекой ещё играла розовая сумеречная заря, а на большой поляне, заросшей нивяником и колокольчиками, уже ярко горел костёр, разгоняя надвигающуюся тьму. Стволы берёз солнечно светились в отблесках пламени, пахло дымом и смятой под босыми ногами росной травой.

Летние ночи особенные. А о купальской нечего и говорить. Звенит, зовёт она на разные голоса, вся - сплошное волшебство и колдовские чары! Да и как может быть иначе, когда в это время два мира близко сходятся. Вот здесь, у костра, в светлом огненном круге - мир человеческий, а там, в темноте за кругом, водят свои хороводы лесовики с лесавками да русалки с водяными. Лес на это время становится зачарованным, русальим. Туда от костра ни шагу! Не успеешь оглянуться, утащат в болото и поминай как звали!

Неслада не боялась ночной чащи. До людского жилья отсюда рукой подать. Да и чего бояться ведьме в лесу? Нешто дядьку лешего? Так он, говорят, на ветвях несмышлёнку Несладку качал и землянику ей в горсти носил, только она того не помнит. Да и правду сказать, пустословье это всё. Люди вечно болтают обо всём на свете, особенно про то, чего в глаза не видали. Дочка лешего, пф! Ещё бы сказали, самого Велеса дочь, вот дурны-то бабы, языком завсегда горазды молотить. Будто не знают, что лешаковы дети в шерсти рождаются или с зелёной кожей, да к тому же у них либо зубы вперёд торчат, либо когти растут заместо ногтей, а уж редко когда бывает и такое, что лешачонок на вид человек человеком, только слова ясного сказать не умеет, всё рычит, свистит да хоркает по-звериному. Разве ж она такая? Вот ерунда!

Но дочка кому или нет, а в лес да в поле Неслада всегда бегала, не страшась ни дикого зверя, ни всякого такого, что человеку за порогом порой мерещится, вот и сейчас не убоялась. Ей, ведунье, и нельзя бояться-то. Это лишь бабы простые деревенские думают, что взял ты любую травку, пошептал над ней, что в голову пришло, волшебство и случилось само собой. А так не бывает. Ведовское умение никому даром в руки не падает, над ним потрудиться надобно, побегать за ним, как за резвым зайцем, семь потов согнать.
Тогда и будет толк.

Обойдя жарко разгоревшийся костёр, девушка ступила на тропинку, ведущую вдоль речки по краю леса, и быстро пошла по давно знакомому берегу. Воздух здесь был почти осязаемым, влажным, вобравшим в себя ночное дыхание реки. Зыбянка текла неторопливо и спокойно, её берега заросли рогозом, купавками и жёлтыми касатиками, а в тёмных заводях можно было отыскать лежащие на воде нежные белые венчики русалкина цвета.

Над головой бесшумно проносились летучие мыши, в ветвях свистящими тонкими голосами переговаривались совы. Неслада наклонилась сорвать пучок резко пахнущей дикой мяты. С вечерней зорьки до утренней летом рукой подать, а собранные в купальскую ночь травы особую силу имеют. Надо успеть управиться до солнышка. Да ещё одно дело было у неё, особенное и важное. Для того несла она в руках небольшой свёрток в холщовой тряпице, крепко прижимая его к себе. Свёрток по-домашнему сладко пах свежевыпеченным хлебом, и было в нём кое-что ещё, самое главное.

Там, где тропа вплотную подходила к реке, девушка ненадолго остановилась. Откинула назад распущенные густые волосы цвета дикого мёда, склонилась над водой, высматривая в ней своё отражение. Что ж, не первая невеста, но и не хуже других, крепкая да ладная. По лесу бегать сила и ловкость нужна, лес настоящую даёт красоту, живую. Кто скажет, что не хороша девка? Она улыбнулась. Озорные брови лукаво прыгнули вверх, на щеках вспыхнул яркий яблочный румянец. Всем хороша! Глаза вот только подвели. Быть бы им синими, как лён, или серыми, как небо в пору листопада, но глаза у Неслады удались зелёные, с жёлтыми искрами, словно у дикого лесного зверя. И в кого такие? Может, и правда без лешего не обошлось? Тьфу, бабьи сплетни!

Тропинка, попетляв по прибрежным камышам, свернула в лес.

Ещё два лета назад, когда Неслада в возраст входила, полюбился ей Ярмей, Погудов сын. Краше других парней ей казался. Не пожалела мать Ярмея, Прекраса, для сына своей красоты, всю отдала без остатка. Кудри льняные по плечам вьются, очи ясные звёздами горят, за топор возьмётся, так работа у него спорится, а на праздниках первый в пляс идёт, залюбуешься! Не то что девки на выданье, а и молодухи, кто посмелее, нет-нет, да и взглянут на него искоса. Каждая себе своё мечтала. Не удержала сердечко Неслада, прыгнуло оно из груди, ударилось оземь и пташкой в небо взвилось. Так с тех пор и пело при виде любушки дорогого, да в руки не давалось, ничем его не унять.

Но вот ведь забота, сердце-то парня ни к кому не лежало.

Как будут к осени свадьбы ладить, кому месяц ясный, свет-Ярмеюшка достанется? Девки с тоски коровами ревели по полатям, на улице волчицами друг на друга глядели, на гуляньях кроткими горлинками вокруг завидного жениха вились. Но кого отец с матерью выбрали Ярмею в жёны, в чьём роду сватов по снегу ждать, никому было не известно.

Задумавшись, Неслада не заметила, как отошла далеко от освещённой костром поляны. Теперь ей светила только высоко поднявшаяся луна, а вокруг кипела и бурлила ожившая зелёная тьма. Всё здесь ухало, свистело, трещало, стрекотало, преследовало и спасалось, умирало и возрождалось к новой жизни. Сойдя с исчезающей в траве тропинки, она пробралась через молодую ольховую поросль, обогнула безобидное на вид болотце, скрывающее в глубине ненасытную трясину, вброд перешла ручей, медвежьей тропой прокралась сквозь густой малинник, взобралась на пригорок, поросший светлым березняком, и остановилась, глядя на залитый луной лес.

Сбоку потянуло холодом, пахнуло речной сыростью. Неслада повернулась. Ну, так и есть. Она знала, что сейчас увидит, но каждый раз невольно поёживалась и никак не могла привыкнуть к тому, что год за годом в это время происходило у неё на глазах.
Среди берёзовых стволов, подёрнутых невесть откуда взявшейся белёсой дымкой, стали появляться тени. Мёртвые костяные остовы, не тревожа налитых росою трав, вставали из-под земли, покрывались сотканной из тумана плотью, обретали человеческий облик, начинали двигаться.

Здесь, в Неупокоенной роще над тихой заводью, издревле обитали русалки. Под берёзами, печально опустившими ветви до самой воды, хоронили расставшихся с жизнью по собственной воле или умерших дурной смертью, тех, кому не нашлось места в родовых могилах. Люди без особой нужды не заглядывали сюда даже днём. Бережёного и чуры берегут, зачем рисковать зря. Но Неслада знала, не причинят неприкаянные души живущим настоящего зла. Не чужие они, чай. Так, пошалят, а когда и попугают для острастки, избывая горькую обиду. Доиграют то, что при жизни не доиграли. У них своя тоска. Оттого и тянутся к людскому веселью, к жару Ярилиного костра. Другое дело, упыри, их души марами выпиты, одна оболочка осталась мёртвая, вечно жаждущая тёплой крови. Да на то они сами согласны были, к ним и жалости нет.

Ночь огнецвета

В ночном небе над лесом мелькнула падающая звезда. Девки, сидящие вкруг костра, ахнули.
- Глянь, Милавка, летавец!
- Да то не у нас, – успокоил их Купырь - то за лесом упал, в Окоёмную Марь. Вот пусть там с мавками и милуется!

Девки, разгорячённые плясками и пьянящей свободой тёплой купальской ночи, визгливо захихикали. И было не понять, то ли боялись они сказочного летавца, Огненного Змея, то ли в глубине души желали хоть одним глазком взглянуть на него, будь он и тыщу раз оборотнем.

Никто из собравшихся на поляне никогда не встречал ни одного летавца. Однако, старая бабка Побасиха, когда муж соседской молодухи не воротился из княжеского похода, сказывала, что на Чуров день видела своими глазами, как ночью выходил из их избы молодец, точь-в-точь как пропавший Горян, только волосом не русый, а весь рудый, как огнём объятый. Поглядел на неё, усмехнулся и рассыпался искрами, а одна вверх взметнулась и пропала. Побасиха как сидела на карачках за смородиновым кустом, так и повалилась наземь, будто её что в грудь толкнуло. С тех пор при каждом удобном и неудобном случае она рассказывала, какого страху тогда натерпелась и добавляла, что будь она помоложе, гнала бы проклятущего плутня, омут его возьми, со двора поленом, при этом взгляд её мечтательно затуманивался и мягчал.

Милавка подтолкнула локтем сидящую рядом подругу и хитро взглянула на неё из-под длинных, словно летучие хазарские стрелы, ресниц.

- А что, Дарушка, хотела бы себе такого жениха?

Круглолицая, румяная, как свежая шанежка, Дарушка, задумчиво перебиравшая цветы в лежащем на коленях венке, было, раскрыла рот и собралась ответить, как вокруг заголосили.

- Глянь-ко, пожар! Пожа-а-ар!

В стороне, куда упала звезда, небо взялось красными сполохами. Издалека огня было не видать, но по вставшему над деревьями зареву люди понимали - горело знатно.

- У-ух, как занялось-то! Гляди, как бы нас не подпалило!

- А всё он, Змей Летучий, гроза ему в бок!

- Ох, Гром-батюшка, сбереги!

Люди были взволнованы не на шутку. Но через несколько минут зарево побледнело, и шальной небесный огонь вдруг утих так же быстро, как и возник. Свет костра теперь ещё ярче осветил поляну, а лесные тени, обступившие её по краю, словно провалились вглубь, сразу став чернее и резче. Весело засвистели дудки, им переливчато отвечали глиняные свистульки. Парни, похватав девок, пустились в пляс. Вокруг костра вновь завертелся хоровод, как опустившееся на землю пылающее солнечное колесо, вечный круговорот природной жизненной силы, могущественной и прекрасной, творящей и побуждающей творить. Музыка звенела над лесом, она звала и торопила танцующих, соединяла тёплые руки и горячие молодые сердца, смеясь, кружила головы, вознося самых отчаянных и отважных ввысь до сияющих звёздных пределов, а потом снова бросая вниз, в тёмные, таинственно шелестящие лесные заросли, где прятались от сторонних глаз влюблённые парочки, которым повезло найти друг друга в эту невероятную ночь.

Неслада присела у костра в стороне от остальных. После встречи с Лаской она пробежалась по лесу, нарвала трав, и теперь, перебирая прохладные длинные стебли, с наслаждением вдыхала влажный ночной воздух. Её догадка не давала ей покоя, и в то же время она сомневалась, точно ли не примерещилось ей идущее от Ласки живое тепло? Как такое вообще может быть? За свою, сравнительно ещё недолгую жизнь, она замечала и видела всякое. Видела лесных кикимор, суетливо собирающих на болотах крупную рубиновую клюкву, видела мавок, сплетающих свои колыбели из зелёных ветвей высоко над землёй, видела домовых с глазами, в которых словно мерцает свет угасающей лучины, но встречать живых русалок ей ещё не доводилось!

В самом деле, нельзя же одновременно и утонуть и живой остаться! Неслада решила пока ничего не говорить о своих сомнениях Любославне. Другое дело, надо бы расспросить её про то, кто подсказал ей мысль вернуть Ласку с помощью свадебного венца, хотя и нельзя было сказать, поможет это делу или нет.

Напротив неё у костра сидел вихрастый Купырь, вертя в руках дудку, искусно сделанную из сухого стебля борщевика. Парень заметно хмурился. Весёлая Милавка, ради которой сегодня играла и пела его новенькая свирель, заливисто смеялась где-то дальше, в тени сомкнувшихся за поляной берёз. Купырь явно страдал. Он поглядывал в сторону, откуда доносился Милавкин смех, и то подносил дудку к губам, то опускал обратно, не добыв из неё ни звука.

Неслада так глубоко ушла в свои мысли, что совсем не услышала, как её окликают. Купырь, подсев поближе, громким шёпотом уже несколько раз звал её, а она и не заметила.

- Чего тебе?

- Нет ли у тебя такой травы?.. - Купырь замялся и ещё больше покраснел, то ли от смущения, то ли от близкого жара большого костра.

- Чтобы если кто не любит, так полюбил бы? - глядя на мучения парня, участливо подсказала Неслада.

- Не... - лицо Купыря стало совершенно пунцовым. Подобравшись поближе, он шепнул ей на ухо свою просьбу, сопроводив характерным жестом.

Неслада едва не фыркнула, но вовремя удержала срывающийся с губ смех. Купырь даже в печали оставался самим собой - тем ещё шалопутом!

Милава была самой красивой из трёх девиц, с которыми он был бы не прочь поплясать и, может быть, при определённом везении даже увести одну из них за ярко освещённый круг в манящую, тёплую, ласковую летнюю темень. Но как назло, самая желанная как раз и оказалась занята! Сейчас её по-хозяйски крепко держал за руку младший брат кузнеца, хоть и ходивший покамест у него в учениках, но с такой лёгкостью орудовавший в кузне раскалёнными клещами и тяжёлым молотом, что ссориться с ним, упаси Перун, совершенно не хотелось. Впрочем, оставались ещё Жданка и Младка, сёстры-погодки, обладавшие менее броской внешностью, но бойкие, смешливые, и скорые на острое словцо, а то и не одно. Младка выжимала подол рубахи, стоя по колено в прохладной речной воде, а Жданка, наклонившись к ней, что-то тихо нашёптывала, то и дело улыбаясь и посматривая на сидевших у костра парней.