Знахарка с дипломом. ( Не ) твои наследницы.

Глава1

Июнь в Тверской области пахнет одуряюще: густой, липкий аромат цветущей сирени мешается с прохладой реки и пылью проселочных дорог. В ту ночь этот запах казался мне ароматом самой свободы. Я стояла перед зеркалом в нашей тесной прихожей, поправляя подол белого платья, которое мама выбирала в Твери три выходных подряд. Простое, скромное, с кружевным воротничком — оно идеально подходило «золотой медалистке» Василисе Мироновой.

Тихая, прилежная, гордость школы. Если бы кто-то тогда заглянул мне в душу, он бы ужаснулся тому пожару, который там полыхал.

— Вася, доченька, ты красавица, — мама всплеснула руками, и я увидела в её глазах блеск слез. — Вот и всё. Взрослая жизнь. Завтра уже за билетами в Москву поедем…

Я только кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло перехватывало не от страха перед Москвой, а от одной мысли, что сегодня я в последний раз увижу его.

Кирилл Вершинин. Имя, которое я повторяла про себя как молитву все пять лет учебы. Сын владельца агрохолдинга, парень на спортивной иномарке, чья улыбка стоила мне сотен бессонных ночей над учебниками. Я училась на «отлично» не для родителей — я хотела, чтобы он хотя бы раз посмотрел на меня не как на часть школьного интерьера, а как на равную.

Школьный зал Зареченской средней школы гудел от музыки. Старые колонки хрипели, пытаясь выдать модные хиты, а воздух был настолько плотным от дешевого дезодоранта и девичьих духов, что его можно было резать ножом.

Я сидела за столом с учителями, как и подобает медалистке, вежливо улыбалась директору, а сама глазами искала в толпе его. Кирилл был в центре. Белая рубашка с расстегнутым воротником, холеные руки, небрежно закинутые на плечи двух девчонок из параллельного класса. Он смеялся, и этот смех казался мне самой прекрасной музыкой на свете.

— Вась, ты чего не танцуешь? — рядом со мной возник Иван.

Мой сосед. Мой верный рыцарь с разбитыми коленками из детства. Ваня был одет в костюм, который явно был ему мал в плечах — за последний год он раздался, возмужал, в его взгляде появилось что-то тяжелое, взрослое.

— Устала, Вань, — соврала я, стараясь не смотреть на его руки.
Иван всегда пах деревом и честностью. Он был понятным, надежным, как старый дуб у нашей калитки. Но моё глупое сердце требовало не дуба, а слепящей молнии.

— Потанцуем? Медляк скоро, — он протянул руку, и в его глазах промелькнула такая надежда, что мне стало больно.
— Прости, Вань. Позже, ладно?

Я видела, как он сжал кулаки, кивнул и отошел к окну. А через минуту мир перевернулся.

Музыка сменилась на медленную, тягучую мелодию. И Кирилл, отцепив от себя девчонок, вдруг направился прямо к учительскому столу. Моё сердце пропустило удар. Оно просто остановилось.

— Василиса Прекрасная, — раздался его голос, с той самой хрипотцой, от которой у меня подгибались колени. — Окажешь честь худшему ученику этого класса?

Учителя заулыбались, директор одобрительно кивнула. А я… я просто вложила свою ладонь в его горячую, сильную руку.

Мы вышли в круг. Он притянул меня к себе гораздо ближе, чем требовали приличия. Я чувствовала запах его дорогого парфюма — цитрус и табак. Запах чужой, богатой жизни.

— Ты сегодня какая-то другая, Миронова, — шепнул он мне прямо в ухо, обжигая дыханием кожу. — Сбросила чешую зануды? Под этим кружевом скрывается что-то интересное?

Я вспыхнула до корней волос. Моя скромность боролась с диким, животным восторгом.
— Я всё та же, Кирилл.
— Ой, не лги, — он усмехнулся, и его рука на моей талии скользнула чуть ниже, чем полагалось. — Ты медалистка, тебе положено знать, что от химии не убежишь. Чувствуешь?

Я чувствовала только, как земля уходит из-под ног.
— Пойдем отсюда, — вдруг сказал он, не разрывая танца. — Тут душно. У меня в кабинете химии осталась заначка… отметим твою медаль по-взрослому.

Кабинет химии на втором этаже был открыт — Кирилл заранее договорился со сторожем или просто стащил ключи. Мы вошли в темноту, освещенную лишь лунным светом, падающим через высокие окна. Пахло реактивами и пылью.

— Кирилл, нам нельзя здесь быть… — начала я, но он резко прижал меня к стене.

Его поцелуй был не таким, как в моих мечтах. Он не был нежным. В нем была ярость, собственничество и пугающий холод. Он целовал меня так, будто брал то, что принадлежит ему по праву владения. Его руки стали смелее, они бесцеремонно сминали нежное кружево маминого подарка.

— Ты ведь этого хотела, да? — прохрипел он, отрываясь от моих губ. — Строила из себя святую, а сама глаз с меня не сводила. Ну давай, отличница, покажи, на что ты готова ради Вершинина.

Он потянул за молнию на спине моего платья. И в этот момент пелена с моих глаз спала. В его взгляде не было любви. Там было ледяное, циничное любопытство. Я была для него не девушкой, а очередным достижением. Галочкой в списке «что я еще не пробовал в Заречье».

— Нет, — я уперлась руками в его грудь. — Перестань. Кирилл, не так…
— А как? — он зло рассмеялся, перехватывая мои запястья одной рукой. — С цветами и клятвами? Вася, не смеши. Ты из Заречья, я — Вершинин. Это твой счастливый билет. Другого шанса прикоснуться к моей жизни у тебя не будет.

Он рванул ворот платья, и звук рвущейся ткани показался мне выстрелом. В голове вспыхнули слова бабушки Вассы: «Никогда не позволяй ломать свою волю, внучка. Сила в тебе проснется, когда ты себя защитишь».

Я не знала тогда ни о какой силе. Я просто почувствовала, как внутри меня что-то оборвалось. Смертельная обида вытеснила любовь.

Моя рука взметнулась сама собой. Хлесткий, звонкий удар обжег ладонь.
Кирилл отшатнулся. Его голова дернулась в сторону. На холеной щеке медленно проступал красный след от моих пальцев.

В кабинете воцарилась звенящая тишина. В лунном свете его глаза казались черными провалами.

— Ты… ты меня ударила? — его голос стал тихим, и от этого звука по моей спине пробежали мурашки. Это был голос зверя, которого задели за живое.
— Я не вещь, Кирилл, — мой голос дрожал, но я стояла прямо. — И я не твой билет в развлечения.

Глава2

Белое платье с выпускного лежало на кровати, как подстреленная птица. Кружево на спине, разорванное сильной рукой Кирилла, сиротливо топорщилось. Я трижды вдевала нитку в иголку, но пальцы не слушались, дрожали. В голове до сих пор звенел тот хлесткий удар, который я отвесила «королю школы» в кабинете химии. Моя ладонь всё еще горела, но это было не то странное целительное тепло, о котором шептала бабушка. Это была чистая, концентрированная ярость.

— Вася, ты скоро? — мама заглянула в комнату, вытирая руки о передник. — Папа уже машину завел, за билетами в Тверь пора..

— Иду, мам.

Смартфон на тумбочке завибрировал. Сообщение в общем чате класса. Я открыла его, ожидая насмешек, ведь после той ночи всё Заречье только и гудело о том, как «тихоня Миронова заехала по лицу самому Вершинину». Кто-то видел, как я вылетала из кабинета, кто-то слышал его крики... Слухи в нашем селе распространялись быстрее пожара.

Я скрыла от родителей правду о порванном платье и о том, что он пытался со мной сделать — побоялась, что отец возьмется за ружье. Но о самой пощечине они, конечно, уже знали от соседей. Мама три дня ходила сама не своя, причитая, что теперь нам «жизни не дадут».

Но в чате я увидела совсем другое.

«Народ, сорян за мой косяк на балу. Перебрал лишнего, вел себя как придурок. Особенно перед нашей медалисткой неудобно — полез к ней с какими-то тупыми шутками, вот и схлопотал по делу. Вася, прости дурака, бес попутал. В следующую субботу жду всех у себя в особняке...»

Ниже стоял смайлик с виноватой мордашкой. Группа взорвалась восторгами. «Кирюха красава!», «Наконец-то оторвемся!», «Миронова, ну ты его и приложила!».

Я смотрела на экран, чувствуя, как внутри ворочается холодное предчувствие. Кирилл Вершинин никогда не прощал обид.

— Вася, ты видела? — мама заглянула в комнату, и её лицо впервые за эти дни разгладилось. — Кирилл-то, оказывается, совестливый парень. Признал, что сам виноват, не стал на тебя зло держать. Сходи, дочка. Обязательно сходи. Нам здесь еще жить, отцу на ферме работать... Нужно, чтобы люди видели: вы помирились. Закрой этот скандал, ради бога.

Вот он, главный аргумент. В нашем селе Вершинины были богами. Раз бог изволил публично признать свою «шутку» неудачной, я была обязана принять эту милость, чтобы тень гнева его отца не пала на наш дом.

Суббота выдалась душной. Небо затянуло маревом, предвещая грозу, которая никак не могла разродиться дождем. Я надела старые джинсы и простую футболку — никакого больше кружева, хватит с меня «принцесс».

У калитки меня ждал Иван. Он стоял, опершись на свой старый мотоцикл, и его лицо было темнее тучи. В руках он крутил шлем, костяшки пальцев были сбиты — видимо, опять тренировался на груше в гараже.

— Не ходи туда, Васька, — вместо приветствия бросил он. — Чует мое сердце, не к добру это «покаяние».

— Вань, ну началось, — я попыталась обойти его, но он преградил путь. — Весь класс идет. Что он мне сделает при всех? Родители просили не нагнетать. Тебе лишь бы подраться с ним.

— Я не драться хочу, а чтобы ты в дерьмо не вляпалась, — он сделал шаг ко мне, и я почувствовала знакомый запах: свежая древесная стружка и бензин. — Он как побитый пес хвостом виляет, а сам зубы скалит. Поехали лучше на реку? Костер разведем, посидим по-человечески.

— Нет, Вань. Я пойду. Попрощаюсь со всеми и закрою эту тему. Ты просто ревнуешь, как обычно.

Иван замер. В его серых глазах плеснулась такая обида, что мне захотелось забрать свои слова назад. Но я лишь упрямо вскинула подбородок.

— Ревную? — тихо переспросил он. — Да я за тебя дышать боюсь, дура ты медалистка. Ладно. Иди. Но если что — звони. Сразу звони.

Он резко надел шлем, завел мотор и сорвался с места, обдав меня облаком пыли. Я проводила его взглядом, чувствуя, как на душе скребут кошки. Но отступать было поздно.

Особняк Вершининых возвышался на холме, отделенный от остального Заречья высоким забором с коваными пиками. Здесь был другой мир: идеально подстриженные газоны, каменные дорожки и голубая чаша бассейна, в которой уже кто-то громко плескался.

— Вася! Пришла! — ко мне подскочила Светка, моя одноклассница, уже изрядно «веселая». — Смотри, какая тут круть! Еда из ресторана, напитки — зашибись!

Музыка била по ушам так, что вибрировали зубы. Кирилл стоял у барной стойки под навесом. В черной футболке, подчеркивающей разворот плеч, он выглядел как модель из журнала. Увидев меня, он широко улыбнулся и помахал рукой. Никакой злобы, никакой тени того подонка, что рвал на мне платье неделю назад.

— Доктор Миронова, — он подошел, ловко лавируя между танцующими. — Рад, что ты не злопамятная.

— Я пришла ненадолго, Кирилл. Просто попрощаться.

— Конечно-конечно, — он покивал, его глаза блестели в свете прожекторов. — Но сначала — мировую. Без этого не отпущу. У меня тут специальный коктейль для тех, кто едет покорять столицу. Безалкогольный, специально для нашей трезвенницы.

Он протянул мне высокий бокал с ярко-розовой жидкостью. Сверху плавала веточка мяты и долька лайма.

— За твою будущую карьеру, Вася. Пусть Москва примет тебя так же нежно, как ты... — он осекся, усмехнувшись. — Короче, за мир.

Я помедлила. Искра тепла внутри меня, тот самый «бабушкин дар», вдруг кольнула ладонь холодком. Я инстинктивно отстранилась, но Кирилл продолжал держать бокал, глядя на меня открыто и прямо. Вокруг были десятки свидетелей. Светка, Серега, Иринка — все смотрели на нас.

«Не будь параноиком, — приказала я себе. — Он просто хочет загладить вину».

Я взяла бокал и сделала несколько глотков. Напиток был приторно-сладким, с сильным вкусом вишни и чего-то еще — пряного, терпкого. На самом дне горло обдало странной горечью, похожей на раздавленную таблетку анальгина.

— Молодец, — Кирилл забрал пустой бокал и подмигнул. — Развлекайся. Я скоро буду.

Прошло минут пятнадцать. Я стояла у края бассейна, пытаясь поддержать разговор с Серегой о вступительных экзаменах, как вдруг поняла, что мир вокруг начинает меняться. Голос Сереги стал тягучим, словно замедленная запись на старой пленке. Прожекторы расплылись в огромные пульсирующие медузы.