Знак, Которого Нет

Ссора

Чайник закипел в 23:47. Алина закипела в 23:48.

- Ты опять.

Максим не обернулся. Он засыпал матча в чашу - бамбуковый венчик, тёмно-зелёный порошок, вода ровно восемьдесят градусов, не больше. Кто-то однажды сказал ему, что для матча температура не важна. Этот кто-то больше не получал советов по чаю. Три мерные ложки. Движение восьмёркой, сначала медленно.

- Просто чай делаю.

- В половине двенадцатого.

- Матча не мешает сну. Там L-теанин, он наоборот...

- Максим, - она произнесла его имя как ставят точку в конце длинного предложения.

Он поставил венчик. Повернулся.

Алина стояла в дверях кухни в сером худи - том самом, растянутом на левом плече, которое она носила в магазин, к подругам, на пробежку и теперь вот на важный разговор в половине двенадцатого. За два года Максим видел это худи в таком количестве контекстов, что перестал воспринимать его как одежду. Это была просто часть Алины. Как интонация. Как привычка перебивать на середине фразы.

Сейчас она не перебивала. Стояла и смотрела.

- Тебе вообще интересно, что у меня происходит? - спросила она. - Вот честно.

- Интересно.

- Когда? Потому что на прошлой неделе я рассказывала тебе про Катю сорок минут. Про её развод. Ты в конце спросил - а Катя это кто.

- Я уточнял контекст.

- Ты читал про Дев и кивал.

- Про Козерогов.

- Что?

- Я читал про Козерогов. Не про Дев. Это разные знаки.

Пауза.

Алина смотрела на него с выражением человека, который только что получил не тот ответ - но настолько не тот, что даже злиться сложно. Максим понял, что сказал что-то не то. Он просто не мог сразу сформулировать что именно.

- Ладно, - сказала она. Не примирительно. Как говорят «ладно», когда решают не продолжать что-то бесполезное. - Максим. Тебе здесь вообще хорошо?

- Где - здесь?

- Здесь. Со мной. В этой квартире. В этой жизни.

На подоконнике за его спиной стоял чайный набор - тёмно-коричневый чайник исинской глины, три пиалы, бамбуковая подставка. Максим привёз это из Киото три года назад, ещё до Алины, тщательно завернул каждый предмет в пузырчатую плёнку, вёз в ручной клади на коленях весь перелёт. Алина однажды поставила на подставку стакан с соком. Он убрал стакан и ничего не сказал. Она заметила, что он ничего не сказал, и это тоже стало частью чего-то большего, что они оба не называли вслух.

- Мне хорошо, - сказал он.

- Ты так говоришь, как будто сверился с таблицей.

- У меня нет таблицы.

- Максим. У тебя есть таблица на всё. Люди - это знаки зодиака, чай - это температура и граммы, я - это, наверное, какое-нибудь несовместимое сочетание планет.

- Ты Стрелец. Мы совместимы нормально.

- Боже.

Она отвернулась. Потом обернулась снова - как будто хотела уйти, но ещё не всё сказала.

- Ты живёшь не здесь, - сказала она тихо. - Ты живёшь в своих японских книжках, в своём чае, в своей системе, где всё можно вычислить. А я здесь. Живая. И я устала разговаривать сама с собой.

Максим хотел сказать, что это несправедливо. Потом хотел сказать, что он слышит её. Потом понял, что оба варианта прозвучат одинаково - как человек, который подобрал правильные слова, а не как человек, который чувствует.

Он не сказал ничего.

Алина кивнула - не ему, как будто самой себе - и ушла. Дверь спальни закрылась тихо. Не хлопнула. Тихо почему-то всегда хуже.

Максим стоял на кухне и допивал матча. За окном Москва была оранжевой от фонарей - плотный городской оранжевый, без звёзд, без горизонта. Где-то внизу кто-то не мог припарковаться: сдавал назад, вперёд, снова назад, и тихое бибиканье звучало почти извиняющимся.

Он открыл ноутбук. Не за чем-то конкретным - просто открыл, и руки сами нашли вкладку с расписаниями. Это была старая привычка, ещё со студенчества: смотреть на рейсы в Японию примерно как другие люди смотрят на прогноз погоды. Просто чтобы знать, что они есть. Что это возможно.

Токио. Через три дня. Цена была нехорошей - он это отметил, как всегда отмечал цифры. Открыл калькулятор. Посчитал. Закрыл калькулятор. Снова смотрел на экран. За окном тот же человек всё не мог припарковаться. Максим подумал: вот человек, у которого не получается, но он не уезжает. Просто продолжает пробовать - непонятно зачем.

Он купил билет.

Через тридцать секунд на экране было подтверждение бронирования с его именем и датой вылета через семьдесят два часа. Максим закрыл ноутбук. Посидел. Потом пошёл стелить себе на диван - диван был хороший, это было его личное убеждение независимо от обстоятельств. Чайный набор на подоконнике поблёскивал в темноте. Три пиалы. Одна лишняя.

Вылет в пятницу.