Знамения прошлого

Пролог

«Но не согласен умирать.

Он в полубреде им поведал

Свое желанье сгоряча:

«Одну, еще одну победу

И кровь на лезвии меча!»

«Викинги» – Нона Журавлева

Гюнтер Рунольф

Вальхалла

400 лет назад

Багровая роса укутала павших на пыльном поле брани. Воины и невинные люди, что пали в кровавой жатве – все они напоминание грузным камнем, осевшее в его сердце. Одинокий воин, волоча свой обагренный жертвенной кровью меч, медленно ступал по телам, пустым взглядом буровя око луны. В его пустых глазах читалась далекая жажда мести – неутолимая, горькая и в то же время пряно сладкая, как заветный подарок к концу праздника. Пустой взор обратился на воительницу, что казалось взглядом, проникает в самую глубь души. Лунные блики отражались на ее серебряном крылатом шлеме и тонули в металлической прохладе доспехов. Тьма ночи ласкала ее черные, как крыло ворона локоны.

Цокот копыт набатом оглушал воина. Позади валькирии стоял крылатый конь, словно сама ночь создала его. Он грозно вздымал крылья, и рыл своими копытами обагренную землю – вестник смерти.

-Берсерк – сильный и грозный воин. Я чую его кровь в твоих жилах… – направив на воина копье, грозно отчеканила валькирия.

-Кто ты, дочь конунга? – бесцветным голосом прошептал воин.

-Я Хильд, что «битвой» зовут и я же Гель, как «зовущая». Я одна из творений самого Одина. Дитя сражений и побед – я проводница павших, – металлические нотки в голосе Хильд дивно переплелись со струящимся нежным шелком. Ее голос был подобен меду, что разливают ручьями на пирах побед, и раскатам грома в долине полной смрада гниющих тел.

-Ты пришла за мной? Я ждал… – устало шептал берсерк, но в ответ валькирия лишь наградила его холодной ухмылкой.

-Я пришла за душами тех, кого ты убил – за душами славных конунгов, невинных дев и творений Одина. Тебе нет места в ковчеге Вальхаллы. Ты не пал как славный воин, сын Одина и Батильды. Ты не пал, как жертва обмана и лжи. Твой удел: убийца, последовавший традициям Восточных земель, но ты не имел права отнимать жизнь свою, как воин при поражении. Ты осквернил кровь Одина, – отчеканила Хильд и резко повернула голову в сторону луны, что безмолвно наблюдала за грядущим судом.

-Я никого не убивал! Лож! – эхом отразило поле брани его крик и поглотило в холодном свете вестника ночи – луны. Его мысли трепетали, обрывались и неустанно разрывали разум: пронзали, подобно копью Одина, что сразил Фенрира.

-Твой отец выбрал наказание. Тебе в Вальхаллу путь закрыт – поправшим честь и кровь богов в чертогах славы места нет. Ты убийца братьев и невинных, ты осквернитель чести древнего рода берсерков – сынов богов. Народ твой пал от руки твоей и души его жаждут отмщения. Ты сын Одина и больно ему вердикт свой выносить, но у закона и суда детей нет. Ты больше не сын богов. Теперь ты полукровка без рода и чести. Вечно скитаться тебе по миру неприкаянным, в смятении и боли, – набатом огласила валькирия вердикт и исчезла в промозглом воздухе ночи.

-Нет! Один, взываю я к тебе! Прошу не отрекайся от меня отец! Я не виновен, прошу, поверь! – его крик тонул в мертвой тишине ночи, пока голос не охрип, переходя в шепот, подобный мольбе старика о куске хлеба.

Поле исчезло как мираж, забирая с собой соленый привкус крови в воздухе, и лишь луна по-прежнему оставалась на небосводе. Тела павших сменили заснеженные холмы и равнины. Колючий зимний ветер, пробирая до костей, повеял с северных гор.

-Прошу не обрекай меня… – задыхаясь от холодного воздуха, шептал берсерк. Его легкие обжигал ветер, а холод казалось, проник в самые кости и потихоньку отнимал остатки тепла, а вмести с ними и жизнь. Но берсерк знал, что он не погибнет. Теперь он бессмертен. Обессилев, воин упал в мягкий снег, холод сильнее обжог его плоть, но смерть не спешила к нему на ночлег. Взор берсерка устремился в темное ночное небо, что освещала холодная луна.

Когда-то подобно ночному светилу его жизнь озаряла Марна – она была его «жемчужиной». Воин глубоко вздохнул и в этом вздохе растаял образ той прекрасной девы, что судьба отняла у берсерка. В блеске его глаз мелькали воспоминания долгой жизни – они исчезали, таяли и рассыпались в прах. Больше воспоминаний не осталось – лишь охотник, обреченный на вечную жизнь. В его лазах отразился истинный страх – он подобно цунами стихал, заменяемый лишь непониманием в застывшем взоре безродного берсерка.

-Кто я?

Глава 1. Фавн

«Сосна, у дома

возросшая, сохнет,

корой не укрыта;

и человек,

что людям не люб, -

зачем ему жить!»

«Старшая Эдда»

Гюнтер Рунольф

VI в. До н.э.

Римская империя, прибрежный город Анцио.

В лунном свете, пробивающимся сквозь кроны деревьев, бликами играла сталь серебряного клинка. На его поверхности, отразившей не одну смерть, явился лик его хозяина. Его глаза как сталь, а взгляд полон холода и ярости. Казалось, что в его душе бушующее пламя противостояло обжигающему холоду. Лед и пламя – только так можно было описать его суровый взор.

Он твердо шагал по проросшей под знойным солнцем Рима траве: неторопливо, как хищник, коим, пожалуй, он и являлся. Его зрачки сузились, сменяя изумрудную радужку на по-кошачьи золотой ободок зрачка. Теперь он видел все: каждую деталь, малейшее движение в этой глухой чаще. Его обоняние обострилось – берсерк вышел на охоту. Броня, покрытая плотной чешуей дракона, сверкнула в сумраке лесной чащи. Он был подобен пантере в джунглях: скорость и сила, мощь и хладнокровие бурей плескались в его движениях и глазах.

Вскоре деревья поредели, и на смену лесной тени явилась прожженная солнцем поляна с одиноким оливковым деревом у обрыва. Волны бушевали, предвкушая лакомство, что сегодня дарует им судьба в лице охотника. Загнанный берсерком фавн[1] остановился у дерева и медленно обернулся – бежать больше нет смысла. Охотник загнал свою добычу в угол – исход очевиден.

Но в планы хранителя урожая смерть сегодня не входила. Вскинув руки, фавн призвал все силы родной стихии. Сотни мясистых стеблей устремились в сторону берсерка. Охотник, не уступая в силе противнику упорно отбивал растения. Стоило завесе из стеблей поредеть как фавн набросился на своего противника. В руках нелюдя блеснул изогнутый кинжал. Оружие уступало в размерах мечу охотника, но это не мешало фавну скрестить кинжал с клинком противника, повалив того наземь.

-Каково это убивать подобных тебе, берсерк? – от слов фавна охотник ослабил хватку на клинке, но продолжал удерживать противника. Его взгляд по-прежнему был пустым и холодным, лишь азарт охоты, как пламя пробивался сквозь лед. – Ты ведь один из нас. В тебе кровь богов, берсерк. – последнее слово фавн выплюнул словно яд. Но охотник не уступал противнику. Приложив все усилия берсерк, отбросил нелюдя.

-Красивый клинок, фавн, – поднимаясь на ноги произнес охотник.

-Нравиться добротное оружие, берсерк? Клинок мне сама Фетида[2] даровала, как и сотне других своих детей.

-Плоды ее деяний не оспоримы. Но ты последнее дитя этих деяний. Я ведь прав, фавн?

-Бесспорно, – с этими словами нелюдь ринулся в направлении охотника с еще большей яростью. Огонь жажды к жизни полыхав в глазах хранителя урожая. Клинки сращивались, бросая сноп искр к небесам, а скрежет метала обрывал узы ночного затишья.

-Кто ковал сей клинок?

-Сам Гефест[3] выковал мой дар для матери в благодарность за приют, – ответил фавн, отпрыгнув от берсерка на приличное расстояние. Противники принялись кружить друг напротив друга, словно коршуны. Каждый ожидал ошибки или бреши в защите врага.

-Знавал я Гефеста уже в плену Северных земель. Тогда местный король величал его не иначе как Велунд[4]. Всю ярость он вложил в мой меч, – в миг охотник приблизился к добыче скрещивая клинки с большим натиском, – плен у северян изувечил его, но это не помещало побегу твоего божества. Мой клинок был последним, что выковал Велунд и талант его велик лишь в гневе, – на этих словах фавна оглушил треск метала. Осколок кинжала с всплеском поглотили воды реки.

Хранитель урожая в пылу битвы не заметил, как приблизился к краю обрыва, где вдалеке виднелись огни Анцио. Старый город манил своим светом, как маяк и на миг фавну даже показалось, что он ощущает запах лавандового поля, что проросло у ворот в Анцио. С досадой фавн успел пропустить мысль о том, что Фетида более не милостива к нему.

– Твоя жизнь не будет вечной, берсерк. Придет время, когда такой же охотник посчитает тебя монстром и найдет способ остановить твое сердце, – прозвучал голос фавна за спиной берсерка. Нелюдь постучал копытами и зарычал, накинувшись на охотника. В пылу сражения серебряный меч упал на землю

В этот момент глаза охотника отразили надежду. Нет, не ту надежду, что знают люди: на жизнь или любовь. В его глазах была надежда павшего – надежда на смерть. Он занес меч, и лезвие гладко вошло в тело фавна.

- Я Арит, запомни мое имя, берсерк. Ведь я буду тем, кто встретит тебя в Хельхейме.

-Я буду ждать, Арит. – с этими словами ночь пронзил хруст ломающихся костей, и тело фавна безвольно упало, охотник мрачно воззрел на отрубленную голову в своей руке и толкнул тело, которое с всплеском поглотило море.

[1] Фавн - добрый, милостивый бог. В образе Фавна древние италийцы почитали доброго духа гор, лугов, полей, пещер, стад, ниспосылающего плодородие полям, животным и людям, вещего бога, древнего царя Лациума и родоначальника многих древних фамилий, насадителя первоначальной культуры.

Жажда власти

«Начало — половина всего»

Лукан Марк Анней

В ветхой каупоне[1], в лучах заходящего солнца кружили вальс пылинки. Гул голосов обрывало периодическое звучание женского смеха. В этом запретном для римского народа месте веяло кислым вином и благовониями эфирных масел, которые, не скупясь, использовали дамы. Картина греха, которой так страшился правитель Римской империи, нашла пристанище в городке под названием Анцио, в потрепанном временем переулке старой части города. Стражники, не страшась суда, придавались утехам земной жизни, позабыв о клятвах, данных на службе.

Внезапно ворвавшийся бриз моря принес с собой металлический привкус крови. Вместе с тем как отворилась ветхая дверь питейного заведения, все местные обитатели обернулись на чужака. Воин, переступивший порог места, где царила вседозволенность, с отвращением поморщился вместе с тем, как почувствовал кислый запах алкоголя, что, не таясь, резал нюх. Всем присутствующим чужак внушал страх и трепет – римляне были знакомы со слухами, полнившими город в последние дни: светловолосый чужак с зелеными глазами, в облачении из чешуи дракона прибыл к полководцу Аврилию.

Поистине слухи были ядом мира людей и чужак с этим, несомненно, был согласен. Несмотря на его самоуверенную поступь, он был напряжен. Больше десятка глаз внимательно наблюдали за каждым шагом воина. За восхищенными вздохами женщин следовали не менее яростные взгляды солдат. Но обитатели каупоны не вызывали у воина интереса.

Он уверенно подошел к одному мужчине в конце зала. Тот неторопливо пил вино, явно наслаждаясь тем, как по правую руку от него умостилась женщина в светлой тунике, которая ничуть не скрывала декольте. Ее смех был столь же навязчив, как и аромат благовоний, исходивший от одеяния женщины.

Сидящая рядом с солдатом, судя по ее красному поясу, лупа[2] заливалась ядовито фальшивым смехом. Но самого мужчину ее смех нисколько не волновал, чего нельзя сказать о ее руке, блуждающей по мускулистой груди воина. Короткая туника и красный плащ солдата выдавали его чин, что явно говорило не в пользу его честности на службе.

Заметив приближение чужака, полководец грубо оттолкнул руку женщины и кивнул стоящим рядом солдатам. Двое смуглых мужчин в доспехах вышли, вперед преграждая мечами путь незнакомцу.

-Воин из северных земель ты принес то, что я желаю? – надменно произнес Аврилий.

-Негоже полководцу прибывать в месте порока, – морщась от отвращения, произнес берсерк.

-Негоже наемнику из варварских земель судить меня, – в ответ солдаты залились смехом. Но рука берсерка павшая на меч в ножнах пресекла злорадство воинов, с почтеньем сменив на страх.

-Сначала плата, – отчеканил чужак. Недолго думая Аврилий отвязал увесистый кошель и небрежно кинул его на стол. В ответ берсерк поставил на стол мешок дно, которого уже пропиталось кровью.

-Откройте, – пренебрежительный приказ заставил одного из солдат отойти от поста и развязать легкую шнуровку мешка. Ткань легко упала, обнажая мужскую голову с закрученными рогами.

-Фавн, – в глазах полководца промелькнуло восхищение. Не обращая внимание на чужака, полководец взял в руки голову своей добычи. Его не волновало то, как быстро его руки окрасились в темной бардовый – он был поглощен глазами фавна, которые застыли в немом укоре, – Удивительно! Он так же великолепен, как и при жизни!

В ответ на возглас Аврилия женщина, ранее увлеченная вероятной прибылью от ночи с полководцем, брезгливо поморщилась и отодвинулась от мужчины. В ее глазах отразилось пренебрежение. Чужак лениво отметил, что уйти лупе не давал кошель, любовно припрятанный за красным поясом туники. Вероятно, Аврилий внес плату за компанию своей спутницы наперед.

-Вижу, ты доволен полководец. Ответь мне лишь, зачем тебе существо, смерть которого влечет неурожай земель? – в ответ Аврилий лениво оторвал взор от добычи и с пренебрежением окинул взглядом чужеземного воина.

Не удостоив ответом чужака, полководец взял чащу с вином и выплеснул ее содержимое на пол. «Спутница» полковника охнула от удивления и с трудом сглотнула – для женщины ее ранга это было непримиримым расточительством столь дорогой выпивки. Пустой бокал быстро наполнился кровью нелюдя, что стекала из его головы. Полководец пренебрежительно бросил добычу в мешок и, держа окровавленными руками бокал, выпил его залпом.

В затхлом воздухе ощущалось напряжение – оно казалось осязаемым, словно давило на всех обитателей места, приютившего в своих стенах порок.

-На что ты надеешься, воин Рима? – ответом последовала злорадная ухмылка полководца. Его взгляд потускнел, приобретая мутно-синий оттенок.

-Разве это не великолепно? – в глазах сидящей рядом лупы читался нескрываемый страх, что не удивляло, зная какое зрелище предстало перед ее взором. Всем телом она порывалась уйти, но жажда денег останавливала от бегства.

Выступившие по всему телу Аврилия вены приобрели черный цвет. Кровь на его губах уже успела высохнуть от того она казалась еще багровее. От взора уже почерневших глаз полководца, тела его воинов пробрала крупная дрожь.

-Чего ты жаждешь полководец? – набатом раздался голос чужака.

-Я стану тем, кто даст урожай этим землям. Негоже великой Римской нации стоять на коленях у остатков древности. Эти монстры хотят сломить нас, но я буду тем, кто остановит их, – в глазах Аврилия читался восторг от собственных слов и азарта, что уже пропитали его тело вместе с тем, как была выпита кровь фавна.

Тайна

«Степной скакун не любит горный юг,

А южной птице — север край чужой.

Там, где рождён, — твоих привычек круг,

Твоя порода обычай твой»

Ли Бо

Империя Хань, Западная Хань.

Период правления Ван Мана. VI в. До н.э.

День выдался знойным для прибережных окрестностей Гуанчжоу. Южные моря славились своим теплым климатов, но перебираясь из дворца в Лояне, Минчжу еще не понимала, насколько разительны перемены между столицей и портовой провинцией. Аристократку повсюду преследовал грубый запах сырой рыбы, от которого местные дамы предпочитали избавляться с помощью благовоний, привезенных торговцами из Индии. Сочетание сырого мяса и пряных ароматов дополняла духота, создаваемая знойной погодой – от чего в покоях местных аристократов царил невыносимый запах чем-то отдаленно напоминавший протухшее мясо. То и дело в коридорах дворца местного чиновника Суянь Рю раздавался шелест юбок от мимо проходящих лекарей. Жара и душные ароматы благовоний не шли на пользу местным дамам, даже выносливые служанки парой теряли сознание, сопровождая своих господ.

Титул придворной дамы, позволил Минчжу занять довольно просторные для портового города Гуанчжоу покои. Но на большее она теперь не могла рассчитывать – ее знатная фамилия Лю давно не имела значения. Родство госпожи с императорской семьей было дальним и почти сходилось к нулю. Ей было позволено нести фамилию и все полагающиеся привилегии, но переворот сделал из привилегий обузу сравнимую с камнем на шее утопающего. С приходом к власти Ван Мана императорская семья пала и госпоже повезло остаться в живых. Единственным утешением в изгнании была личная служанка Саю – ее верность была последней опорой.

-Госпожа желаете выйти на вечернюю прогулку? – тихий шепот Саю отвлек Минджу от размышлений.

-Нет, сегодня я отойду ко сну раньше. – лицо служанки помрачнело от этих слов. Она принялась расплетать замысловатую прическу своей госпожи. Тем временем Минджу все больше погружалась в раздумья о ее новом положении.

В разделенной надвое империи права госпожи сходились к минимуму. Со стороны Ван Мана было великой благосклонностью оставить ей титул придворной дамы и одну верную служанку. Взамен для Минчжу была закрыта дорога в Лоян и Саньянь. Ей привидеться всю жизнь довольствоваться покоями в Гуанчжоу, одной служанкой и вечным смрадом рыбы. К счастью, госпожу это радовало больше, чем участь трофея для одного из полководцев Ван Мана, пусть и на землях столицы. Поэтому она готова была терпеть запах рыбы, пропитавший все ткани в ее покоях и жаркий климат. Эта провинция была отличным укрытием для Минчжу. Мало кто знал истинную причину затворничества одной из немногих оставшихся при дворе носителей крови династии Лю.

-Госпожа вам следует хотя бы иногда выходит в сад, чтобы придворные дамы видели вас. Ваша скрытность лишь навредит. – в отражении зеркала девушка видела, как Саю виновато опустила голову после этих слов, словно пожалев о своей смелости.

-Ты слышала что-то обо мне среди дам? – доставая одну за другой шпильки, служанка остановилась. Ее рука дрогнула, едва не выронив золоте украшение.

-Нет, госпожа. Сплетни праздное занятие – у слуг нет на это времени. Но благородные дамы шепчет всякое о вас. Я боюсь, что… – она умолкала, зардевшись как ребенок, которого застали за неправедным занятием.

-Говори. Я не буду гневаться.

-Я слышала, как госпожа Лиар говорила, что вы не просто так избежали брака с военачальником и ваше изгнание тому доказательство. Другие дамы ее поддерживают. Ее приближенная прислуга вообще поговаривает, что вы могли быть в сговоре с королевой. – последний освободившийся из прически локон упал на плечи. Минджу вздохнула с явным облегчением.

-Никогда не любила придворный туалет. Постарайся быстрее закончить.

-Госпожа вам все равно на их слова?

-Я не могу пресечь слухи и уж тем более повлиять на мнение госпожи Лиар. Ее положение куда выше моего. Даже при правлении династии Лю я не имела власти. Иронично, что меня обвиняют в сговоре с той, чьей аудиенции я не удостоилась за всю жизнь при дворе.

-Тогда что нам делать?

-Сейчас мы можем лишь быть осторожнее и ждать своего часа. Нет необходимости гнаться за словами каждого. – Саю в ответ лишь продолжила размеренно смывать хну с волос госпожи льняным лоскутом. Окрашенная в черный вода стекала по ее локонам и спускалась по спине грязными полосами оставляя следы на нагадзюбане[1]. – постарайся избавиться от следов более тщательно – нам не нужны лишние подозрения. Если кто-то заметит нам будет завидна участь даже казненного Ван Маном почившего императора. – с отвращением госпожа вспомнила встречу с новым правителем: его плотоядный взгляд и речи что были пропитаны презрением. Для него она была кем-то сродни милой, но бесполезной безделушки, подаренной заискивающим слугой.

Ван Ман догадывался о ее секрете, но не знал достоверно. Иногда Минджу даже украдкой верила слухам о том, что вдовствующая императрица Синь Ва была любовницей Ван Мана и рассказывала ему все секреты дворцовых жителей – только она могла знать ее секрет. Но каждый раз девушка пресекала эти мысли с новыми силами. Даже холодной ко всем императрице не была чужда жалость и чувство долга, особенно к тем, кто повязан с ней кровными узами. Она не могла предать свой род.

Чужеземное судно

Жизнь Саю была полна сюрпризов. В детстве ее бабушка часто поговаривала о великой судьбе, которая ждет каждого ребенка клана Ши. Но вся судьба молодой служанки состояла в услужении династии Лю. Все великие дела, что ей пророчили с детства, померкли при появлении сначала голода, а после долга. Семья ее госпожи была не самой знатной из древнего рода, но сносной. Их отношение к слугам было не таким жестоким как в династии Ван Мана.

В комнатах слуг девушке часто приходилось слышать истории об отрезанных пальцах и боли от ударов плетью. Многие погибали, не вытерпев наказания своих господ, но Саю эта участь миновала. Потому после гибели военачальника Лю Дзэна и его супруги служанка отказалась бросать осиротевшую Лю Минджу. О ее проклятии Саю догадывалась давно, не без помощи ее матушки, что услужливо предостерегла свое дитя. Девушке приходилось видеть многие странности за госпожой, а истории, что бабушка рассказывала Саю в детстве, давали почву для суеверия.

-Куда это ты так рано? – голос распорядительницы Джи раздался эхом в пустом коридоре. От неожиданности Саю вздрогнула, едва не выронив корзину с одеждами госпожи.

-Я иду к реке, госпожа Джи, – опустив взор, девушка всем видом изобразила покорность.

-Твоя госпожа не пойдет на вечер у хозяйки?

-Она не привыкла к жаре в Гуанчжоу. Госпожа Ли Минджу отошла ко сну. Мне поручено заняться стиркой ее одежды. – в ответ распорядительница цокнула, посмотрев на полосу лунного света, что проникала через щель в стене.

-Твоя госпожа слишком странная. Ее уединение чревато последствиями. Сдается мне, что она лишь избегает хозяйку Лиар. Придет время и слухи погубят ее. – взгляд распорядительницы Джи по-прежнему неотрывно следил за луной. На миг Саю показалось, что женщина отрешилась от внешнего мира, погрузившись во внутренний монолог. Но в тот же миг ее взор вернулся к служанке, изучая ее более пристально. Инстинктивно Саю сильнее впилась пальцами в ручку корзинки, что не укрылось от распорядительницы Джи. Но та лишь со снисходительностью прошлась взором по одеждам девушки.

-Прошу прощения мадам, но я не могу обсуждать свою госпожу. Мне необходимо торопиться – иначе я не успею до полуночи закончить поручение хозяйки. – Саю не знала, как иначе избежать пристального взора женщины и не дожидаясь ответа обошла ее полную фигуру поспешив к реке. Почти убегая от распорядительницы Джи, служанка не заметила, как та смотрела ей в след, словно желая открыть все ее тайны.

Скрип половиц сменился шелестом листвы, стоило Саю покинуть душные стены дворца. Теперь она медленно приближалась к устью реки. Запах сырости и цветов освежал после духоты, что царила во дворце. Саю любила легкость, что дарил лес, простирающийся за хлопковыми полями господина Суянь Рю. За рядами кедровых деревьев простиралась река, что впадала в море. На рассвете здесь можно было встретить с десяток прислуги занимающейся стиркой, но в ночное время в эти места доносились лишь отдаленные голоса с пристани. Саю без опаски подошла к кромке реки и принялась тщательно смывать хну с одеяния госпожи.

Ночь была единственным часом, когда она могла выполнять это поручение не опасаясь наткнуться на кого-то. Свидетели были лишней проблемой для служанки. Она знала, как быстро решить подобную проблему, но опасалась, что придет время, когда она не справиться с подобной задачей. Клан Ши обучил многому Саю: она знала, как скрыть следы своего присутствия, скрыться в тени деревьев или не вызывая подозрений избежать лишних вопросов. Но было то, чему ее учили с особым усердием – отнимать жизнь. Она знала тысячи способов и не раз их приводила в действие, но каждый раз ощущение ускользающей жизни были для нее тяжким грузом на душе. Она знала, что придет момент, когда ее настигнет кара. Благие намерения не могли оправдать ее.

Звон колокола заставил сердце Саю вздрогнуть. Всматриваясь в горизонт, она заметила маленькую точку в море. Выждав, служанка внимательнее всмотрелась в волны на горизонте что вздымались все выше. Порыв сильного ветра принес голоса, доносившиеся на пристани. Саю ощущала их суматоху. Она знала, что-то произошло. Точка на горизонте приблизилась, обретая черты судна. Цвета, в которые были окрашены паруса, говорили о его принадлежности Дацинь[1]. Едкое ощущение надвигающейся опасности закралось в сердце девушки.

-О духи, к добру ли эти вести? – обратилась Саю к высшим силам, но ответом ей был лишь ветер, что сильнее развевал подолы ее одеяний.

[1] Дацинь, что значит «Большая Цинь» так китайцы уважительно называли Рим (а потом и Византию).