Золотая бабушка

Глава 1. Твой дом – авгиевы конюшни

Душное лето. Даже мухи летали лениво. В пьяном угаре они перебирали лапками не смело, дрожа от интоксикации организма. Жарой тоже можно было напиться не хуже водки. Однако надоедливые крылатики могли себе позволить расслабленность, в плюс двадцать девять их никто не гонял. Разве что Любовь Михална, она сидела на краю кровати со свернутой газетой в руках. Но ее окно облетали стороной, будто все мухи мира сговорились: «Пс… ты слышал, что на девятом этаже злая бабка с газетой. Ага-ага, сам в шоке, их же уже никто не читает. 9 этаж, 7 окно слева от центрального входа. Передай другому».

Комната Любови Михалны пахла нафталином, потому что… о, неожиданность – она часто им пользовалась. Свои шубы и пальто старуха держала в маленьком шкафу, прятала от любопытных глаз домочадцев. Гробик для вещей по-старушечьи вонял на всю комнату. Зачем ей были эти шубы, если она спускалась только у подъезда посидеть? Любовь Михална и сама часто задавала себе этот вопрос. Скорее, она держала «богатства» из вредности, чем из каких-то ностальгических настроений.

Вж-ж-ж-ж… В помещение залетело несколько мух. Смельчаки или неопытные юнцы? Что ж… Они поплатятся за свою дерзость. Любовь Михална убрала «Обыкновенную историю» на полку, чтобы ненароком не покалечить книгу, и свернула газетку потуже. Теперь это уже не бумажная дубина, а хлыст. На секунду старуха прикрыла глаза. Открывает, а перед ней уже летают не мухи, а головы людей, которые её особенно раздражали.

Первый в списке – нерадивый сын. Но прежде чем вы подумаете (а вы не могли не подумать) о скверном характере старухи, спешу дать оценку этому сыну как непредвзятая сторона этой истории (вру, конечно). Иван – самый настоящий дурак. И дело даже не в том, что он иногда путал индийцев с индейцами. Однажды сын Любови Михалны, начитавшись желтой статьи желтого автора из желтого журнала, решил провернуть тот же фокус, что и героиня материала. Ему тогда уже исполнилось 14 лет. Он взял кошку и засунул ее в микроволновку, кажется, фирмы Samsung. Животное осталось невредимо. С кошкой, к счастью, тоже все хорошо. А вот микроволновке – хана. Погрустил Иван-дурак от того, что мурлыка цела осталась, смог бы больше отсудить у компании. Подумал-подумал и придумал, что и с таким раскладом жалобу можно накатать. Написал сынок руководителям Samsung гневное письмо о том, что техника, мол, ваша не способна даже кошку подогреть, ещё и сломалась. Требую компенсацию и надбавку за моральный ущерб, кошка нелюбимая, очень хотелось от неё избавиться, а теперь по ветеринарам придется таскаться. Ответ не заставил себя долго ждать. Суть письма, если переводить с юридического на человеческий язык, была такой:

«Дорогой вы наш, но не очень далекий Иван Александрович, спешим сообщить, что ни шиша от нас не получите. Если бы вы внимательно читали инструкцию по применению или хоть какую-нибудь умную книжку (настоятельно советуем), то узнали бы, что мы тоже читали статейку про некоторую госпожу Г., которая поджарила свою кошку и отсудила много денег у наших конкурентов, за что большое ей спасибо. В документе четко прописано: «Предназначено исключительно для пищевых продуктов, живых животных греть запрещается». Шах и мат, неудачник».

Так Любовь Михална узнала, почему Маруська внезапно заболела раком. Тогда женщина всерьёз задумалась над вторым ребенком, потому что на этого чубрика надежды не было. Но уже тогда у неё начались проблемы с ногами, и она решила, что беременность её убьет.

Старуха размахнулась и неистово прихлопнула первую муху.

В целом, Иван был просто очень наивным. И Любовь Михална всегда рассказывала о нём с печальной теплотой, хотя лично мне он от этого больше нравиться не стал. Однако тем самым камнем преткновения в отношениях сына и матери стала, как это обычно бывает, новая женщина в доме.

Вторая летающая голова – искаженное мурло невестки. Когда старуха вышла на пенсию, с ногами у неё совсем плохо стало. Сын великодушно предложил матери съехаться и жить одной большой и счастливой семьей. И тогда Любови Михалне пришлось слишком тесно познакомиться с потреблудкой. Так старуха в сердцах называла свою невестку. Это была невысокая женщина с большими глазами, которые съехались у самого носа, от чего лицо казалось глупым. Сначала Любовь Михална даже подозревала, что у жены Ивана врожденная особенность вроде ДЦП. Но нет. Она просто была страшная и тупая.

Внешность и необразованность – меньшее из зол. Главный порок потреблудки – безграничная алчность. У Любови Михалны водились деньги. Волевой характер позволил ей обеспечить себе безбедную старость. Она получала северную пенсию, считай, как зарплата менеджера среднего звена. Также у старухи были акции некоторых заводов. В воздухе появился запах денег, а в ушах раздался звон монет – вот что почувствовала невестка, когда обо всём этом узнала (особенно о ценных бумагах). Это она настояла на переезде. К слову, квартирка тоже была Любови Михалны. Чёрт знает, куда делась жилплощадь Ивана… То ли проиграл, то ли продал. Известно только, что у жены вдруг выросли роскошные волосы, появилось несколько новых нарядов и крутая тачка.

Потреблудка была уверена, что свекровь скоро откинется и прекрасная ЧЕТЫРЕХкомнатная квартира достанется невестке. Она уже представляла, как её переделает. В мечтах вместо классического бежевого дивана стояла леопардовая софа в стиле барокко. Над телевизором висел бы огромный портрет самой потреблудки, на котором она лежит вся такая-растакая и, конечно, голая. Но все филейные части прикрыты мехами. Много мехов, ещё больше. И тяжеловесные шторы будут украшать спальню, без массивного карниза не обойтись. И неважно, что у квартиры небольшие потолки. Кого это волнует, когда в доме висят ТАКИЕ занавески. А ещё невестка вынесет все эти цветы, которые расставлены по всему дому так, будто ты находишься в оранжерее. Кругом должны быть статуи. Нет, бюсты. Бюсты членов семьи невестки. К слову, бабка ещё не умерла. Честно говоря, даже не планировала. Но потреблудка уже подобрала скульптора, который мог бы сделать бюсты.

Глава 2. Рой мух во сне – вам будут массово досаждать враги

А в подъезде было хорошо. Ай! Так хорошо. Прохладно. Если бы только не воняло этой старушечьей сыростью. Но что поделать, дом был намного старше Любови Михалны и видал столько неприятных жильцов, гадивших и в прямом, и в переносном смысле. Старуха использовала стул как опору при ходьбе и поковыляла наружу. «Зной», – подумала она и, прежде чем выйти на улицу, прихватила соломенную шляпку с цветами. Как только старуха надела головной убор, то сразу почувствовала себя английской королевой, сама не знала почему. «Да я бы этой Виктории зад надрала», – посмеялась Любовь Михална. Ей королева не нравилась, потому что та сочетала в себе чопорность, бездушность и амёбность. Последнее раздражало особенно. Ты, мать твою, королева Великобритании, а не можешь усмирить причиндалы собственного мужа и разгульных сыновей, один из которых обвиняется в сексуальных связях с несовершеннолетними. Позорище. Впрочем, со своей семьёй Любовь Михална тоже справиться не могла, но она и не монарх.

Старуха заблудилась в мыслях и даже не заметила, как очутилась на стуле у дома около своих троих подружек, сидящих на скамейке: настолько её веселили всплывающие в голове картинки свергнутого суверена.

– Глядить-ка, кто к нам пожаловал. Неужели Любава, – процедила Марья Петровна, та ещё зараза.

– ЗдорОво, старухи.

– Нашлась молодушка. Где потерялась?

– Классику перечитывала.

– Ох! Ах! Любовь Михална! Ничего себе! – восклицающая Нюра (как всегда) была изумительно восклицательна.

– Вместо того, чтобы перечитывать старые книжки, которые мы все, – Марья Петровна оглядела Нюру и лузгающую семки Елену, – читали СТОЛЬКО раз, лучше б занялась воспитанием внука. А ещё лучше сына.

– Ты бы на своих детей посмотрела, чем за чужими следить.

– А что мои?! – встрепенулась, даже оскалилась Марья Петровна. – Моя Наташка вот родила!

– Ох! Ах! Счастье-то какое!

– Да она у меня и дом в чистоте держит, и детей воспитывает, и по мужикам не шастает. А Вовка-то какой молодец! Вона деньги какие в дом приносит! Да ещё и метит в мэры города!

– Так Вовка же Наташку бьёт. Это все знают, – послышался голос Елены, которая все это время, не останавливаясь, щёлкала семки, выглядело это довольно мерзко: в жёлтых зубах застревала черная шелуха.

– Э… – Марья Петровна заметно покраснела, – это ж разве бьёт! Если б он серьёзно бил, взаправду, так мы бы и полицию вызвали. А он так… слегка прикладывет и только по делу!

– Это по какому такому делу на женщину руку поднимать можно? – лицо Любови Михалны удивленно вытянулось.

– Ну, всякое в семье бывает. Сама что ли не знаешь.

– У меня в семье такого «всякого» не случалось. Никогда меня муж не бил.

– Ой, – отмахнулась Марья Петровна, – по молодости бабы часто мужиков из-за пустяков тиранят. Выпил с друзьями, вернулся хмельной, а она давай на него кудахтать. Чего человеку и отдохнуть уже запрещено? Он, конечно, разозлился чутка на это. Но извинился же. Я считаю, что деньги зарабатывает – пусть с мужиками иногда гуляет.

– Так он их не зарабатывает, а ворует. Это все знают, – щёлк-щёлк семки, щелк.

– А кто сейчас не ворует? – попыталась оправдаться Марья Петровна.

– Но он же получается у тебя ворует. И у меня ворует, – недовольно поджала губы Любовь Михална.

– Как это?

– Ну и дура ты, Марья Петровна. Как-как. Да вот так. Сидишь ты на этой лавочке, которая завтра развалится. А ведь со всего дома деньги собирали, чтобы двор в порядок привести. Где лавочка наша? А деньги где? Сколько ты проработала у себя в швейном цеху? Лет 50? Шторами всю страну обеспечила. И сколько ты получаешь пенсии? В магазин ты давно ходила? Да и Наташка теперь твоя в этой кабале. Она б может и уйти от него хотела. Да куда теперь с двумя детьми без работы и с твоей копеечной пенсией? На панель разве что. И это ещё не самое худшее. Ведь детей-то у неё вообще отнять могут. А Вовке-то ничего не будет. Бьёт, ну, и чё. Ничего с этим не сделаешь, вызовете вы ментов, когда «серьёзно» побьёт Наташку. Менты и сделать ничего не смогут. Штраф выпишут 500 рублей и ладно.

– Да ну тебя, Михална! У тебя от зависти скоро рожа лопнет. Моя Наташка пристроена. А Витёк мой в Москве работает. Вот ты и бесишься. Твой Иван-дурак тут на попе своей сидит и на твоей шее. На твоей пенсии да акциях существует. Он же на работу почти не ходит. Лентяй и тунеядец.

– Ты в мой огород не лезь, коли в твоем гнили полно. Витёк в Москве наркоманит. А Наташку муж скоро прибьёт. Помяни мое слово.

– Ах! Ох! Девочки, вы что!

Марья Петровна и Любовь Михална с презреньем отвернулись друг от друга. Но как подобает «подъездным подругам», ссора их быстро сошла на нет. Других друзей тут не водилось, поэтому приходилось брать, что имеется. Пусть даже срок годности истёк.

Вскоре их внимание переключилось на прохожих. Любовь Михална со скучающим видом разглядывала тех, на кого указывала Марья Петровна. Но старуха совсем не слушала свою подругу. Она почему-то пыталась среди этих незнакомцев найти того самого Родиона Раскольникова с топором. Так, может, муки её закончатся, и это будет очень прозаично. Может быть, даже в газетах напишут. И кто-нибудь так же, как и Любовь Михална, прибьёт прессой несколько надоедливых мух.

А как хорошо было в молодости с Ниной. Давно от неё никаких писем не было. Завалена что ли своими делами? Обычно она присылала весточку раз в месяц, а тут три – тишина. И послания Любови Михалны оставались без ответа. Впрочем, Нина напишет, это точно, ведь у них были очень нежные и добросердечные отношения.

Они познакомились, ещё когда учились вместе в Академии в Ленинграде. Влюбились в друг друга беззаветно и всюду появлялись вместе. Они даже жили в одной комнате, снимали её у старушки. Хорошее было местечко – Васька! Совсем недалеко от места учебы, выход был ещё на брусчатку, а не на эти ваши безвкусные плиточные тротуары.

Но Любовь Михална в академии так и не доучилась. Пришлось уехать обратно в родной северный городок, чтобы ухаживать за матерью, обезумевшей так, что когда она ходила по дому – не узнавала совершенно никого. Она только бормотала неясные истории про деревню, про картошку, про чёрный снег.

Глава 3. Скука была такая – чёрная дыра не проглотит

Понедельник был особенным днём для Любови Михалны: надо выбраться в поликлинику к врачу. Ноги в последнее время так ослабли, что иногда от боли в глазах появлялись яркие вспышки и исчезали только спустя полчаса. Эти блики по форме напоминали отпечатки пальцев на мутном окне, из-за чего очень хотелось взять тряпку и оттереть их от сетчатки. Но спасения не было – только время (или смерть). Первое стало течь очень медленно после пятидесяти, а старуха с косой всё в окошко заглядывала, но почему-то заходить не решалась. А Любовь Михална ждала свою подругу в чёрном плаще. Ей, честно говоря, невмоготу стало терпеть эту жизнь.

В поликлинику Любовь Михална собралась быстро. Как только она поднималась с постели, а это было не позже пяти утра, она мгновенно красилась и завязывала тёмные волосы в тугой пучок. Выглядела старуха после этой процессии, как среднестатистическая городская бабулька: тонкие брови, выходящая за контур губ помада и тяжеловесные темные глаза. К слову, её взгляд сам по себе – нелёгкий, и дело не в тенях на веках, а в природе эвенкийского разреза. Да-да, Любовь Михална, несмотря на славянское имя, была по внешности ближе к северным народам: эвенкам, эскимосам, якутам. Ей повезло, что мать была красавицей, иначе Любовь Михална выглядела бы гораздо безобразнее, чем сейчас. Ох уж эти северные женщины! По молодости удивительные красавицы за один год превращались в кругломордых старух. И это происходило уже к сорока годам.

От северных народов Любови Михалне передалась и тяга к этническим украшениям. Она любила узоры на одежде и сережки, вырезанные из кости. Но теперь ничего из этого не носила. Здесь, на материке (так она называла любую землю, где было теплее -40 градусов) надевать подобные вещи – просто моветон. Иногда старуха с тоской смотрела на янтарные бусы. О какие это бусы! В них нет ни одной части, которая походила бы на другую. И это буйство огненных камней не просто ослепляло, а поглощало тебя. Навсегда человек оставался в плену красоты. Любовь Михална надела синее платье с рюшами на рукавах и воротнике. Она старалась сделать так, чтобы бусы не попали в поле зрения, но старуха чувствовала их презрение. Рюши! Подумать только! Вместо пожара на шее выбрала РЮШИ! Скукотища.

Чтобы пройти от Дружбы до больницы, нужно было скосить через парк до главной городской улицы и там идти еще минут двадцать. Любовь Михална, представив свой маршрут, недовольно поморщилась. В её убогом городке нет симпатичных дорог и ухоженных садов. Вообще ничего. Но всё было лучше, чем жить на крайнем севере, которому она отдала большую часть своей жизни. Дикий холод, серые дома, никакой зелени, и преследовал запах тухлых яиц. Это нужно называть Родиной?

Любовь Михална ковыляла по избитой тропе и плевалась. Пейзаж открывался печальный. На ветках деревьев висели то пакеты с мусором, оставленные после шашлыков, то использованные презервативы, наверное, с той же шашлычной вечеринки. Приходилось аккуратно переступать через камни и шприцы: наркоманы любили отдыхать в этом полупарке-полулесу, как и воняющие алкаши, но это отдельный вид искусства. Дышать приходилось ртом.

Старухе почему-то вспомнился Сашка, умерший муж. Нет, он не был похож на представителей местной фауны. Просто всегда глупо шутил, когда видел подобные картины. Любовь Михална не могла вспомнить ни одной из этих шуток, но его выражение лица так и стояло перед глазами: эти раскрасневшиеся щеки и игривый прищур. Сердце сжалось. «А говорят, те, кто много смеётся, всех переживают. Брехня такая», – подумала она и вздохнула. Сашки не было уже десять лет, хотя сама Любовь Михална всё ещё жила так, словно он рядом, словно над ней кружила незримая тень. Тем временем лес наконец закончился.

Главная улица была полна бездельников. Школьники прогуливали уроки на лавочке напротив здания администрации. С друг другом они не разговаривали, а просто играли в телефон. «И в чём тогда смысл прогулов?» – удивилась старуха. Мимо неё прошел молодой человек: он слонялся от одной витрины к другой, но взгляд его не был особенно заинтересованным. Он показался Любови Михалне похожим на Раскольникова, и она затормозила. Но потом парень подошёл к какой-то обрюзгшей девушке и стал клевать с ней семки. Старуха раздражительно закатила глаза. Снова не тот. Неужели здесь нет ни одного человека глубже деревянной доски?

Один магазин сменялся другим. Они были натыканы так близко к друг другу, что от пёстрости вывесок мутило. Все скука. Одна скука. Ботинки, шляпы, платья. Любовь Михална шла медленно, пытаясь зацепиться глазом за какую-нибудь приятную деталь, но ничего не находила. Только мимо витрин с красками она пронеслась очень быстро. Сердце снова заныло, а нога пуще разболелась.

Сердце города – церковь. И уж храмы в России-матушке строить умели и умеют. Лишь бы не растеряли навык. Старуха никогда не была особенно верующей, но за святилищами, словно Бог присматривал. Похоже, что только церкви Бога и интересовали. Интересно, как бы выглядел человеческий мир, если бы Всемогущему было не так плевать на людей, как сейчас. Любовь Михална помотала головой. Ей очень не нравились такие мысли. Она терпеть не могла людей, которые клянут судьбу почём зря. Купола церкви разрезали небеса, а колонны, как крылья птицы, раскрывались, стремясь улететь ввысь. Вот на этом надо сосредоточиться, а не на обидах на Бога.

Вот и памятник Великой Отечественной войне. Совершенно уродская стела из материала, напоминающего пластик. Возможно, это он и был, но кто теперь узнает, ведь документы подделаны, а к самой стеле не подойти слишком близко. Она огорожена большим забором, на котором висят «таблички памяти». Любовь Михална сомневалась в их достоверности. Ведь там ничего не было ни об ее отце, ни о деде, будто их и вовсе не существовало. Хотя один был военным медиком, а другой – подростком-партизаном.

Городок Любови Михалны был среднестатистическим провинциальным городом. Ни больше, ни меньше. Ничего в нём не делалось. А если и делалось, то тяп-ляп, ведь никто всё равно не заметит. Сюда приезжали, в основном, жители деревень, где воспитанием населения не занимаются. Подумав об этом, Любовь Михална вздохнула. Раньше жить в деревне казалось чем-то роскошным. На её памяти все мало-мальски думающие люди обязательно переезжали в сёла. Сначала учились где-нибудь в Москве или Петербурге (но это если уж совсем одаренные), отрабатывали в провинциальных городах положенные десятки лет, а потом ехали куда-нибудь ближе к природе. Там деревья были выше, солнце ярче, люди добрее и дышалось так, словно и нет никаких болезней лёгких на свете.

Глава 4. В силе надежды нет, только в любви

Подъездные бабуськи надели свои лучшие кофточки в цветочек и, не жалея помад, разукрасили губы, которые уже лет десять как потеряли контур. Любовь Михална затянула волосы в узел, как обычно делала при торжественных выходах. Это было дело не из легких, бесноватый локон всегда стремился вылезти наружу и не дать старухе оставаться аккуратной, строгой и неприступной. Четверо подружек взялись под ручку и поплелись в сторону ДК. Правда, Любови Михалне не нравилось идти рядом с Марьей Петровной, та была тучной женщиной, которая ходила, раскачиваясь, и потела. Любое неловкое движение, и Марья Петровна снесла бы Любовь Михалну. По другую руку шла Елена. И она приятнее во всех отношениях, хотя от неё всё ещё несло жаренными семечками.

– В каком хоть жанре поёт ваш Рафаэль? – спросила Любовь Михална.

– Ах…в жанре, ласкающем женское сердце, – Нюра подняла глаза к небу.

Местный Дом культуры был самым обыкновенным Домом культуры в России. Некогда очень симпатичное здание обветшало и его попытались реконструировать. Но, естественно, ничего не получилось. Дело в том, что этакому усадебному дворцу не подходит кислотно-розовый цвет. Да и перекрашивать колонны в синий – тоже хреновая затея. Дырки закрыли плакатами, от лепнины просто избавились, положив мерзкий гипсокартон в крапинку. Пол не меняли, его вообще-то ещё при Сталине отделали, пусть остаётся. Я всё время удивляюсь, как в этих серых стенах вообще смогли прорасти таланты в детях? Впрочем, будь условия жизни в глубинке получше, может, и гениев в наше время родилось побольше. А это уже перенасыщение.

Бабульки прошли в зал и окунулись в мир своих: кругом были женщины, накрашенные слишком ярко и слепящие завивками. Пахло плохо – старухами, которые маскировали запах старого тела въедливыми духами. Больше всего Любовь Михалну пугал запах гниения плоти. Хотя она понимала, что это неизбежно. Только поэтому она особенно тщательно следила за гигиеной даже после смерти мужа: часто мылась, использовала всевозможные гели, крема, молочко для тела. На каждую погоду у неё было своё средство. Любовь Михална тщательно чистила зубы строго два раза в день. И когда стала понимать, что их уже не спасти – поставила себе новые, дорогущие… Большинство же старух не парилось на этот счёт. А чего им? Под венец же не идти. Они и в молодости сильно не заморачивались. Кое-как вышли замуж, кое-как родили и кое-как жили.

Подружки в толпе растерялись. Бабуси отдавливали друг другу ноги и ругались наперебой, уже никто не помнил, с чего началась потасовка, крики доносились со всех сторон. Такой обезьянник оскорблял гордопровинциальные чувства Любови Михалны, поэтому она старалась вообще ничего не отвечать на внезапные склоки и оскорбления. Получишь, даже если скажешь вежливое слово. Такое старух злило даже сильнее. А чё ты вежливая такая мимозина? Тут душно, тут грубят, тут топчутся – такая атмосфера, так что засунь подальше своё никому ненужное миролюбие.

Любовь Михална плюхнулась на своё сидение и тяжело вздохнула. Переднее кресло было совсем близко. Ноги не протянуть, а так сидеть уж точно часа полтора. Подушка жёсткая, спинка – не лучше. И цвет красный в разводах от пролитых напитков. Если у Рафаэля окажется не соловьиный голос, то старуха просто взорвется.

– Начинается! – захлопала в ладоши Марья Петровна, в зале настала гробовая тишина, бабки завороженно смотрели на сцену, ожидая кумира.

Честное слово, это место удивительным образом перевоплотилось! Вдруг все бабки очень помолодели до статуса девушек: их глаза заискрились, на губах заиграла блаженная улыбка, а руки по-девичьи прижались к коротко вздымающейся груди. Когда испарился последний след старухи, пихающей в маршрутке своим баулом всех подряд, на сцену вышел он.

Виновником бабуськиных грёз оказался мужчина лет 35 с кавказской харизмой, но не слишком яркой. Рафаэлем там пахло мало, а вот Рафиком, у которого Любовь Михална недавно покупала арбуз, несло. К слову, она любила Меладзе, старуха считала его настоящим мужчиной. Но он и выглядел статно, солидно. А у Рафика были худые, как спички, ноженьки, странная подростковая челка, осунувшееся лицо. Кто бы мог подумать, что из него выйдет певец.

Танцевал Рафик нелепо, но очень охотно, купаясь в восхищениях толпы, он пристукивал ногой и двигал рукой вверх, указывая на небо.

– А ты одна! В вершине моих грёз. Она! Достойна моих слёз…

Да, с текстами тоже были определенные сложности. Но остальным бабулькам нравилось. Они двигали задами под попсовые мотивчики, то и дело сталкиваясь друг с другом. Некоторые плакали и отправляли воздушные поцелуи на сцену. А Рафик замечал каждый посланный сладострастный луч: ловил и прижимал к груди. Может, именно этим он и растопил сердца местных жительниц? Что Меладзе? Вокруг него красоток тьма тьмущая, он простых старух не замечает, а ведь им тоже нужна любовь, они ведь женщины, хотя порой и сами забывают об этом.

Рафик молодец, нашёл свою нишу недолюбленных и недоласканных, приютил, обогрел и теперь получает с этого неплохой доход. Любовь Михална прикинула: билет на концерт исполнителя местного разлива стоит примерно 500-700 рублей. Но Рафик пользуется популярностью, поэтому может и 1000 брать. Посадочных мест пятьсот. Сейчас зал битком, вот и выходит не хитрая математика: 500 тысяч рублей за один концерт. И даже если сам ДК забирает половину, да пусть все 75%, то всё равно остается 125 тысяч. А сколько таких несчастных бабок по всему региону? Хороший бизнес эта ваша музыка, так думала Любовь Михална.

Всеобщая эйфория её не захватила. Песни были отвратительные, с какой стороны не посмотри: в текстах куча смысловых ошибок, слова приторные и однообразные, мелодия одна напоминает другую, а все вместе напоминают миллион одинаковых популярных треков. Внешне Любови Михалне Рафик совсем не приглянулся. Совершенно никакой радости от этого дня. А ведь она с таким упоением ждала концерта. Старуху накрыло разочарование.

Единственным радостным моментом стало поведение бабулек, которые, забыв обо всех приличиях, вероломно лезли на сцену, тянули за рукава Рафика, кидали ему попеременно то лифчики, то панталоны. В них словно вселился бес молодости, а они, будучи подростками, сбежали со школы на рок-концерт. Только размер трусов неумолимо выдавал возраст. Одна из бабулек так допрыгалась, что для неё пришлось вызывать скорую, но даже лежа в кислородной маске, она продолжала дёргаться в такт музыке. Вот что значит преданность.

Воспоминания: Прощание

Чемодан не был тяжёлым, но поднять его оказалось очень трудно. В нём лежало что-то потяжелее одежды – в нём лежал груз прощания. Нужно было ехать: бросать учёбу и Ленинград. Это её испытание на прочность. Злая судьба хотела Любу сломать, но девушка не намерена сдаваться. Для неё главное – прожить жизнь и остаться человеком. Нина не понимала, ей было плохо, она сидела на кровати и заливалась слезами.

– Как я буду без тебя, – рыдала подруга, её голос был непривычно визгливым. Люба выдохнула, подошла к ней и взяла за руку.

– Ты как будто меня хоронишь. Ладно тебе. Будем писать друг другу. У тебя-то жизнь продолжается.

– Но как же… как же… – Нина не могла закончить фразу, потому что захлёбывалась, тогда она просто плюнула на это и обняла любимую подругу. Ей было тяжело смириться с потерей, ведь Люба была первым настоящим другом Нпны. Раньше девушку всюду преследовали неудачи. Она бегала за девчонками, помогала им с домашкой, выслушивала часовые сопли о неудачной любви, делилась едой и разными безделушками. Но в ответ на любовь получала сплетни за спиной, упрёки и беспросветное одиночество. А потом пришла Люба, которая сказала, что Нине не нужно стараться, что она нравится Любе такой, какая есть. Вспомнив об этом Нина зарыдала с новой силой.

Люба же погрузилась в себя. Придётся возвращаться домой. Мама стала совсем плоха. Родственники писали, что она никого не узнаёт, писается на ходу, ест только с ложечки. Конечно, никому такая обуза не нужна. У Любы сердце сжималось, когда она представляла беспомощную мать, которая с растерянным видом бродит по своей маленькой квартире в хрущёвке и не понимает, как тут оказалась. Что она чувствовала? Было ли ей одиноко? А, может, страшно? Конечно, на душе Любы скребли кошки, потому что приходилось оставлять в Ленинграде кое-что очень дорогое: лучшую подругу, любимое дело и Скульптора. Собираясь в дорогу, Люба храбрилась, но, по правде, она не знала, что ей делать. Как пережить?

– Ты погоришь с ним? – с любопытством спросила Нина, она перестала плакать. Девушка прижимала ноги к себе, она дрожала, но не хотела, чтобы Люба заметила.

– О чём?

– Брось! Ты знаешь… Ему предложили стажировку в Италии.

Это была большая мечта. Всё, что касалось Микеланджело было для Пашки априори великим. И ему очень хотелось прикоснуться к этому величию. Подумать только… Его позвали работать в Италию. Он будет ходить по тем же улочкам, что и когда-то ходил его кумир.

– Предложили, и что? – бросила Любочка. – Пускай мотает.

– Он же не знает, что ты знаешь. А если узнает… – Нина немного запуталась в своих словах, поэтому встряхнула головой, чтобы привести мысли в порядок. – Если ты скажешь, что любишь его, что хочешь прожить с ним всю жизнь, то он откажется. Или после поездки приедет сразу к тебе.

– В Сибирь? А оно ему надо?

– Но как же вы! Как же ваша любовь! – воскликнула Нина, но Люба промолчала. Она и сама пока не знала, что делать, надеялась, что решит, когда они с ним встретятся. Пашка собирался проводить Любочку. Ей нужно было доехать на поезде до Москвы, а оттуда уже лететь на самолёте.

Нина помогла спустить чемодан, к дому как раз подошёл Скульптор. Он, как назло, был особенно красивым в этот день. Грусть на худом лице придавала ему вид странствующего дворянина Пушкинских времён. Девочки поцеловались и крепко обнялись, Нина снова расплакалась.

– Обещай, что ты будешь писать… – сказала она, старательно утирая слёзы рукой. – Обещай, что мы навсегда останемся лучшими подругами! Поклянись! – Нина протянула мизинчик. Любочка почувствовала глубокую нежность к этой милой девчонке, у которой от чувств отвисла нижняя губа, словно ей было лет пять.

– Клянусь, – Люба протянула мизинец в ответ.

Скульптор взял чемодан, и вместе с Любочкой они направились на Московский вокзал. Решили прогуляться пешком. Всё-таки последний день. Шли в молчании, хотя так много хотелось сказать. Пашке хотелось схватить Любочку, поцеловать, выбросить этот треклятый чемодан в Неву, подхватить её на руки и убежать, украсть. Лишь бы не отдавать её, не прощаться. Люба тоже хотела, чтобы Скульптор украл её. Она хотела, чтобы они поселились в деревне, в маленьком домишке, где держали бы хозяйство: огород, кур, свиней, барашков. Последних ей особенно хотелось, чтобы долгими зимними вечерами вязать тёплые носки. Она бы завалила весь дом носками, словно они были мерилом её любви. Как бы хорош Пашка был в телогрейке и толстом свитере. Волосы пришлось бы долго и тщательно распутывать, они у него такие непослушные, как и сам Пашка.

Но этим мечтам не суждено было сбыться.

Они проходили мимо столовой, в которой очень любили перекусывать. Художники вечно забывают о желудке, поэтому их всегда так спасало это место и прекрасная Ангина Львовна. Вот и сейчас она встретила гостей с присущим только ей задором.

– О ребятишки! Здравствуйте, мои хорошие! Сейчас вам и кофеёк, и пышечек принесу. Всё будет.

Ребятишки горько улыбнулись. Ничего уже не будет. Вместе с едой они сели за столик и молча смотрели на тарелки. Честно говоря, есть не хотелось, им просто нравился запах. Теперь он казался каким-то ностальгическим, словно ушла целая эпоха. Скульптор нежно гладил пальцы Любочки, запоминая каждую выпуклость. Это настолько отпечаталось в его памяти, что всю оставшуюся жизнь он будет лепить только её руки. Конечно, ненамеренно. Так уж выходило. Вроде хочется что-то другое слепить, а не получается.

А Любочка всё думала. Может, стоит сказать? Может, признаться Пашке в своих чувствах, сказать, что она умирает от любви. Если они расстанутся, то в её жизни больше не будет места ничему, что хоть как-то соприкасалось с ним. Сказать? Тогда они пообещают друг другу, что обязательно ещё увидятся, что ещё будут вместе. С другой стороны, такие обещания дают ложные надежды. А надежда причиняет невыносимую боль. Девушка приложила одну руку к щеке и почувствовала запах ромашкового мыла. Ну, вот даже она вобрала в себя запах Скульптора. Будь проклято это мыло.