Золотые Нити

Мы.

Якутск не город, а состояние души. Он соткан из контрастов: из шепотков мороза на стёклах в сорок градусов и из буйного, почти тропического зноя короткого лета; из бесконечной полярной ночи, когда мир сужается до круга света под лампой, и из белых ночей, когда солнце, касаясь горизонта, заливает розовым золотом Ленские столбы. Именно в этом городе-явлении, на улице, где дома стоят на вечной мерзлоте, а люди — на тёплой, не тающей сердечности, началась наша история. Нет. Продолжилась.

Маргарита вошла в мою жизнь не как событие, а как возвращение. В три года, когда наши старшие сёстры - Снежана и Настя, привели нас друг ко другу, я увидела её и поняла: «А, вот и ты. Мы с тобой уже всё обговорили, правда?». У неё были — и до сих пор есть — глаза цвета якутского лета: зелёные, как первая травушка на прогретой земле, с искорками тёплого янтаря, будто в них поймали и растопили последние лучи зимнего солнца. Её длинные русые волосы тогда были собраны в два упрямых пшеничных пучка, а теперь струятся водопадом, отливающим то льняным светом, то тёплым мёдом.

Наши семьи уже были сплетены дружбой сестёр и матерей, так что наши души просто завершили узор, стянули его в единый, нерушимый узел. Детство в Якутске — это особая магия. Мы её не замечали, мы в ней жили. Мы знали, что снег под ногами не просто хрустит, а поёт на разные голоса в разный мороз. Что пар от дыхания на улице — это не пар, а твоё собственное, ещё живое, тепло, на миг материализовавшееся. И что между двумя людьми может протянуться то, что сильнее стали и нежнее лепестка подснежника, пробившегося сквозь наст.

Я увидела нити в семь лет. Мы сидели на подоконнике в её комнате, прижавшись друг к другу спинами, словно два котёнка, и молча смотрели, как за окном метель выписывала на стекле белые иероглифы зимы.

— Смотри, — прошептала Маргарита, не шевелясь.

Я опустила взгляд. Между нашими мизинцами, лежавшими в сантиметре друг от друга, в воздухе дрожала и переливалась тончайшая золотая нить. Она была живая. От неё исходило мягкое, пульсирующее тепло, и в её свете мельчайшие пылинки казались звёздной пылью. Я осторожно пошевелила пальцем — нить последовала за движением, не разрываясь.

— Это что? — спросила я, не испытывая страха, только благоговение.

— Это мы, — так же просто ответила Рита. — Они всегда тут были. Просто сейчас стало достаточно темно, чтобы увидеть свет.

С этого момента мир обрёл новое измерение. Золотые нити были повсюду: между нашими сердцами — самая толстая и яркая, похожая на солнечный луч в пыльном воздухе; между висками — для тихих мыслей; между ладонями — для поддержки; даже между нашими лодыжками, будто чтобы мы не спотыкались на жизненном пути по отдельности. Когда мы вместе бежали с ледяной горки на Октябрьской, крича от восторга, все нити вздымались и искрились, как струны перезвончатых хомусов. Когда мы молча делили на двоих одну тарелку макарон с сыром, приготовленных её мамой, тётей Ларисой, нити набухали тёплым, медовым светом.

Но Якутск — это не только детство. Это суровая школа жизни. Через год Риту сразила тяжелая ангина с такой температурой, что она бредила. Я не могла пройти к ней — карантин. Я сидела у себя дома, у окна, смотря в ту сторону, где был её дом, и молилась всем богам, в которых верила и не верила, но в которых точно верило моё сердце. И тогда я увидела: главная нить, та, что от сердца к сердцу, поблёкла и истончилась. Но она не порвалась. Я закрыла глаза, взяла её конец в своём воображении и начала, как мастерица за станком, вплетать в неё всё самое светлое: нашу общую смешинку на уроке в воскресной школе, тепло её руки, вкус её любимого наполеона и кукурузных круглешков. Я ткала из воспоминаний новую прочность. Через два дня её мама сказала моей по телефону: «Кризис миновал. Маргарита пошла на поправку!»

Мы думали, что нити — это наша личная магия, рождённая от слияния здешних, якутских чудес, белых ночей и лютых морозов. В нашем мире, где снег пел колыбельные, а северное сияние было просто занавеской за окном сверхъестественного, — в этом мире всё было возможно. И пока мы были вместе в Якутске, мы верили, что волшебство привязано к этой земле, к нашим общим дворам, к скрипучим качелям у старого подъезда.

Но главное испытание, которое всё расставило по местам, пришло не как буря. Оно пришло как два тихих отъезда.

Сначала уехала Рита. В Пензу. Помню, как стояла на пороге её дома, уже пустого и звонкого от голых стен. Я видела, как сотни наших золотых нитей, которые обычно беззаботно вились вокруг нас, вдруг натянулись, как струны, готовые зазвенеть от малейшего ветерка. Они растягивались, становясь тоньше, прозрачнее, но не рвались. Ни одна.

— Они порвутся? — тихо спросила она, глядя на нить между нашими сердцами.

— Нет, — ответила я так же тихо, но твёрдо. — Они эластичные. Как жвачка.

Она слабо улыбнулась, и нить на мгновение вспыхнула тёплым светом. Это было обещание.

Через год уехала я. В Краснодар, где вместо снега — дождь, а вместо хрустального воздуха — густой, тёплый, пахнущий акацией и пылью. Отъезд был суетливым, я не успела даже толком ни с кем попрощаться. Я сидела в салоне самолета, прижавшись лбом к холодному иллюминатору, и смотрела, как Якутск уменьшается внизу, превращаясь в лоскутное одеяло огней на чёрной бархатной ткани земли. И тогда я впервые по-настоящему испугалась. А если нити и правда только для Якутска? Что если эта магия — как ледник, который тает под чужим солнцем?

Первые месяцы в Краснодаре я жила с ощущением ампутации. Новые улицы, новые лица, новое небо — всё казалось плоской картинкой. Ночью я зажмуривалась и пыталась увидеть нити. Сначала — ничего. Только пустота и острая, тоскливая боль под ребром. Я думала, потеряла. И тогда, в отчаянии, я не стала искать глазами. Я стала искать сердцем. Я вспомнила смех Риты — звонкий, как удар о лёд. Вспомнила, как мы грели друг другу щёки, дыша на замороженные пальцы. Вспомнила вкус запеченной курицы на её кухне.