Золушка меняет профессию

Глава 1. В которой ведьму отрывают от любимых грядок

«В одном маленьком царстве, никому неизвестном государстве, в доме на отшибе умирала старая, вредная ведьма».

— И ничего я не умираю! — раздался тут же хриплый, полный возмущения голос. — Просто прилегла отдохнуть. Спину прихватило после прополки. А вы сразу «умирала»! Рано меня хороните, вредный невидимка.

— Не перебивайте, уважаемая. Я вам отдыхать не мешаю, вот и вы мне рассказывать не мешайте. Ох, сбили. Так, что там дальше. А, да. Никто ее не любил, никто к ней не приходил, потому что всех она гнала и проклятиями осыпала. Люди добрые ее дом за версту обходили. Ну и злюка вы, уважаемая. Были бы добрее, не лежали бы сейчас одна.

— Добрым быть неудобно, все тебя использовать пытаются, обдурить. «Ну дайте настоечку в долг, я вам денежку потом занесу». И никогда не заносили! А когда я лягушками их обдаривала, так сразу и деньги и «спасибо» находили, да по домам разбегались.

Старая ведьма, а звали ее Гордея Владими́ровна Штуц, лежала на жесткой кровати и смотрела в потолок. В комнате пахло сушеными травами, свежей землей из горшков с новой рассадой и пряным настоем мяты — ее любимым успокоительным, которое она заваривала, когда особенно сильно досаждали непрошеные гости. Но мысли ее витали не где-то в небесах, а на грядках. «Эх, а ведь огурцы как раз пошли, поливать надо. И мандрагору колдовать, у нее корень загрустил. А тут вот, на тебе... спина, понимаешь ли...»

— И вот, почувствовав последний холодок в кончиках пальцев, ведьма поняла, что умирает, и подумала...

— Я подумала, что компост я не успела переворошить! — выкрикнула Гордея Владими́ровна. — И коза не подоена! Да вы вообще в своем уме? Умирать, когда столько дел! Это безответственно!

Голос, звучавший откуда-то из воздуха, тяжело вздохнул.

— Это метафора! Не компост, а жизнь она не успела переворошить! Ну, или там, любовь не познать, мечты... Ладно. Констатируем факт: ведьма умерла. Одинокая и несчастная.

— Счастливая! — поправил его уже отделившийся от тела голос. — У меня был отличный сад! И огород! И мне никто не мешал! Это ли не счастье?

Но рассказчик ее уже не слушал. Мир потемнел. Сюжет набирал обороты.

Очнулась Гордея Владими́ровна от противного скрипа. Не ангельских хоров, а скрипа мышиной возни где-то под половицей. Она лежала не на своей знакомой кровати, а на жестком тюфяке, набитом, по ощущениям, колючей соломой и грязными носками. В носу щекотала знакомая пыль, но не ее родная, вековая, а какая-то унылая, бедная.

Она резко села. Тело отозвалось молодой, но чужой ломотой. Перед глазами поплыли круги.

— Что за... Где моя рассада? — пробормотала она первое, что пришло в голову.

— Рассада потом, — прозвучал в голове уже знакомый, назойливый голос. — Сначала сюжет сказки. Вы — Золушка. Бесправная, забитая падчерица злой мачехи. Ваши сводные сестры и мать только что уехали на королевский бал, где принц будет выбирать невесту. Вы остались одна, в слезах и золе. Вам грустно. Очень грустно.

Гордея Владими́ровна нахмурилась. Золушка? Сказка? Сказок она отродясь не читала — все некогда было, то настойки варить, то сорняки полоть.

— Какая еще Золушка? — подозрительно спросила она. — Я — Гордея Владими́ровна Штуц. И мне не грустно, у меня спина болит. А вы, собственно, кто такой будете, чтобы указывать?

— Я — рассказчик. Веду повествование. А вы теперь в нем главная героиня. И должны следовать сюжету».

— Сюжету? — она прищурилась. — И что же мне полагается делать по этому вашему сюжету?

— Все очень просто: съездить на бал, потанцевать с принцем — ну, знаете, развеяться, на людей посмотреть. А там видно будет. Классика.

Гордея хмыкнула. Бал? Танцы? Она, которая сто три года успешно избегала любых сборищ, потому что от них только морока да грязная посуда? А танцы... она танцевала последний раз, кажется, еще при царе Горохе, да и то потому что ногу свело от неудачного зелья.

— Ну уж нет, — отрезала она. — Я по грядкам специалист, а не по балам. И с чего вы взяли, что я куда-то поеду?

— Так положено. Это же сказка. Фея появится, карету даст, платье...

— Фея? — перебила Гордея. — Это которая с крылышками и все время улыбается? Терпеть их не могу, от них пыльца аллергичная. Ладно, — она тяжело вздохнула, понимая, что спорить с невидимым голосом бесполезно. — Показывайте вашу Фею. Только без глупостей. Я человек занятой.

Голос замолчал. Гордея Владими́ровна медленно обвела взглядом жалкую каморку. Сажа и липкая зола. Не просто гарь, а едкая, маслянистая взвесь, которая въедается в дерево и ткань, — самое лучшее ложе для черной плесени. Бардак, да и только. Разбитый кувшин. Ни единого горшка с полезным растением.

Она встала, отряхнула свое новое, чужое платье. Оно было серо-коричневое, из грубого льна, старое, но крепкое, в аккуратных заплатках на локтях и подоле. Сверху — белый, недавно выстиранный передник, теперь, правда, в пятнах от золы. Практичная рабочая одежда. И это ей даже отчасти нравилось. Ткань дышала. Карманы, судя по ощущениям, были глубокими.

Твердой походкой она направилась к выходу из каморки. Ее ноги сами понесли ее не к двери на улицу, а на кухню к огромной куче грязной посуды в лохани на потемневшем от времени столе.

— Нет-нет-нет, что вы делаете? — забеспокоился голос. — Вы должны подойти к камину, сесть на корточки и заплакать! Сюжет!

— Я Гордея Штуц, а не какая-то сопливая Золушка, — отрезала она. — И я сначала проветрю тут и всё намою, пока эти споры не проросли, а потом буду решать, плакать или нет. И тряпку бы на лицо, дышать этим — чистый вред.

Она сунула голову в мыльные разводы на тарелке и тут же отдёрнулась. «Отвратительное дешёвое не пойми что! Без щелочи, наверное, и травяного экстракта! И жир не отмывает, только размазывает!»

Внезапно ее тело застыло. Ноги сами развернулись и понесли ее к камину. Она с силой плюхнулась на пол у очага, и из ее глаз сами собой полились слезы.

— Эй! Это нечестно! — выдавила она сквозь рыдания, которые сама же и производила. — Я не согласна!