Золушка. Перезагрузка

Глава 1. В которой героиня просыпается мертвой

Первым вернулось сознание, а с ним — тупая, раскалывающая боль в виске. Я лежала на холодном каменном полу, щекой прилипнув к чему-то липкому и холодному. Воздух пах медью и пылью. Я попыталась пошевелиться, и волна тошноты подкатила к горлу. За ней хлынули обрывки… наших воспоминаний.

Воспоминания накатывали, как приливы, сталкиваясь с моим собственным «я». Я помню стерильный блеск лаборатории «Этерна Косметик». Запах озона от спектрометра, тончайшие ароматы жасмина и антисептика, горький кофе на языке. Собственные пальцы, уверенно набирающие формулу новой сыворотки с наночастицами. Химия была моей жизнью, любовью, и я использовала ее, чтобы помогать людям – лечить кожу, убирать несовершенства и подчеркивать достоинства. Последнее, что помню, — ослепительную вспышку боли в районе сердца.

А потом — другое. Холод. Сквозняк в огромном, неуютном особняке. Запах воска для полов и крики. Собственные, но не свои пальцы — тонкие, бледные, с чернильными пятнами, робко перебирающие страницы книги. Имя, которое шептала умирающая от чахотки женщина с такими же голубыми, что теперь и у меня, глазами: «Элис, моя девочка, будь сильной».

Унизительные щипки сводных сестер. Смерть отца в автокатастрофе. Презрительная ухмылка мачехи, бросающей в лицо: «Ты — вылитая мать, такая же неудачница». И последнее: яростный оскал, толчок между лопаток, короткий полет и удар виском о мраморный угол камина. Острый хруст. Тьма.

Жизнь Элис до рокового толчка была жизнью «Золушки» в самом жестоком и безнадежном смысле этого слова. После смерти обожаемого отца ее мир сузился до пределов холодного особняка, где она из законной наследницы превратилась в обузу, приживалку и мишень для унижений. Мачеха, мадам Тревис, видя в ней живое напоминание о покойной сопернице, испытывала к ней лютую ненависть, а сводные сестры, перенявшие материнскую жестокость, находили удовольствие в мелких пакостях и презрительных насмешках. Элис была лишена всего: ее права на наследство оспаривались, скромные комнаты заняли сестры, а ее саму фактически низвели до положения служанки, заставляя выполнять самую черную работу. Ее единственным утешением были смутные воспоминания о ласковой матери и пыльные книги в заброшенной библиотеке, но даже эти крохи счастья омрачались постоянным страхом и чувством собственной ничтожности, ведь у нее был мизерный магический дар.

Я оказалась в мире парадокса. Снаружи — классическое английское средневековье: каменные стены, факелы, кареты. Но внутри — привычное капиталистическое устройство с поправкой на магию. Наверху иерархии сидели аристократы— старые семьи, веками копившие мощь и влияние. Им служила Гильдия Магов — не столько научное сообщество, сколько могущественная корпорация, монополизировавшая создание и подзарядку артефактов, зелий и эликсиров. Империя, построенная на зависимости. Подавляющее большинство — простые люди, «бесталанные», обречённые пользоваться плодами магии за огромные деньги, вечно зависеть от милости тех, кому повезло больше.

В богатых домах есть самонагревающиеся чайники и холодильные шкафы, работающие на заряженных кристаллах. Улицы столицы по ночам освещают не газовые рожки, а замысловатые фонари, поглощающие солнечный свет днем. Но всё это — лишь видимость удобства, доступная тем, у кого есть деньги на постоянную подзарядку и обслуживание артефактов. И всё это держится на главном догмате этого мира: твой запас магии, данный при рождении, неизменен. Ты либо маг, либо нет. Я, Элис, считалась «магически-бесплодной». Моей силы едва хватало, чтобы зажечь свечу или подогреть остывший чай. Этого было достаточно для унижений, но мало для чего-то большего.

Я лежала в луже собственной крови. Ее медный привкус стоял на языке, густой и тошнотворный. Боль раскалывала череп, пульсируя в такт сердцу — ее сердцу, которое теперь стучало в моей груди. Инстинктивно я потянулась к виску, туда, откуда исходила боль, ожидая нащупать липкую рану, раздробленную кость.

Но под пальцами была лишь гладкая, влажная от крови кожа. Ни вмятины, ни рваных краев. Лишь едва заметная выпуклость, рубец, будто заживавший несколько недель. Сердце заколотилось чаще. Такого не может быть. Черепно-мозговая травма, кровопотеря… я должна быть мертва или, в лучшем случае, умирать. Но я чувствовала слабость от потери крови, а не саму смерть.

Магия? — мелькнула шальная мысль. Я, Алина Воронцова, ведущий химик-технолог, не верила в сказки. Но факт был налицо: я была жива в теле другой девушки, а моя смертельная травма таинственным образом затянулась.

Я попыталась поднять руку — тонкую, слишком хрупкую для моих привычных движений — и чуть не потеряла сознание от новой волны тошноты. Два мира, две жизни столкнулись в одной голове, сплетаясь в чудовищный клубок. Формулы полимеров и правила этикета. Химические уравнения и детские обиды. Моя ярость ученого, которого отбросило неизвестно куда. Ее страх затравленного зверька.

Тихо, — приказала я себе, и эхо этого приказа прозвучало в немом ужасе Элис. Мы либо сдохнем здесь вместе, либо выберемся. Выбираем второе.

Инстинкты Алины Воронцовой уже анализировали ситуацию, оттесняя панику Элис. Сотрясение (несмотря на загадочное заживление, мозг все еще барахлил). Кровопотеря. Вероятность, что мачеха захочет добить. Надо двигаться. Воспоминания Элис, послушные и робкие, тут же подсказали дорогу — в кладовую. Подняться было адом. Каждый мускул вопил от боли, каждое движение отзывалось гулом в раскаленной голове. Я опиралась о стену, чувствуя шершавую фактуру обоев — и вдруг вспоминала, как Элис в десять лет пряталась здесь от новой «мамы», стараясь не дышать..

В кладовой было прохладно. Мои — наши — руки нашли кувшин с уксусом и мешок соды сами, по мышечной памяти служанки, которую заставляли мыть полы. Но мозг ученого уже просчитывал пропорции, предвидя реакцию.

«Уксусная кислота плюс гидрокарбонат натрия… Выделение углекислого газа…… Но недостаточно бурное....» — пронеслось в голове знание Алины.