Зорич-сын Природы

Заря не плакала в первой своей жизни, наступившей весны.

Она молчала — не как испуганный зверёк, а как озеро перед рассветом: спокойное, полное тайн, готовое отразить небо, едва оно прикоснётся.

Богдана часто сидела с ней у порога, когда снег ещё лежал под соснами, но в воздухе уже шевелилось что-то новое — не тепло, нет, а обещание тепла. Девочка лежала на меховой подстилке, завёрнутая в шкуру бобра, подаренного старым охотником, что однажды заблудился в Урочище и вышел из него с пустыми руками, но с душой, наполненной страхом и уважением.

Зорич не носил её на руках часто. Он знал: руки отца — не колыбель, а ограда. Он стоял рядом. Иногда — прямо у порога, опираясь спиной на косяк, глядя на дочь так, будто каждый её вдох — это молитва, а он — её хранитель.

Но однажды — в день, когда с крыши начал капать первый настоящий весенний дождь, и капли падали в лужу под окном, как звоночки — Заря вдруг улыбнулась.

Не случайно. Не по-детски. А целенаправленно — как будто увидела кого-то.

Богдана обернулась.

На ветке ольхи, промокшей от дождя, сидел Ворон. Он не каркал. Он просто смотрел. А в его глазах, чёрных, как смоль, отражалась маленькая девочка — и в этом отражении было что-то древнее.

— Она его видит, — тихо сказала Богдана.

Зорич подошёл, опустился на корточки.

— Кого?

— Его. Ворона. Не как птицу. А как… собеседника.

И точно — Заря тянула ручонку к ветке, не плача, не крича, а зовя.

Ворон спрыгнул с ветки. Подошел по земле, ближе. Остановился в трёх шагах. Заря засмеялась — тонко, как колокольчик под ветром.

Тогда Ворон кивнул —по человечески, будто поклонился — и улетел.

А Заря глубоко вздохнула.

А от разлуки.

— Она чувствует, — прошептал Зорич. — Чувствует, что он — не гость, а страж.

С того дня Ворон стал прилетать каждое утро. Он не садился в избе. Он ждал у сосны. И каждый раз, как только Зарю выносили на воздух, он слетал с ветки и пел — не каркал, а именно пел: тихо, ритмично, как будто учил её чему-то.

Бабка Агафья, пришедшая проверить мать и дитя, задумчиво покачала головой:

— Такие дети… они не учатся говорить. Они вспоминают, как слушать.

Первый шаг — не на ногах, а в сознании

Заря пошла в семь месяцев.

Не по земле — нет. По границе.

Однажды Богдана оставила её спать у очага что топили летом на улице. Вернулась — а люльки нет. Паника сжала сердце. Но тут из-за бревна, где дрова были сложены, выглянула лапа — огромная, бурая, пушистая.

Медвежонок — один из тех, что Зорич спас после гибели матери — осторожно, как нянька, вывел Зарю на свет.

Она сидела верхом на его спине, держась за уши, и смеялась.

Медвежонок — теперь уже почти взрослый — не шёл, а почти полз, очень осторожно, чтобы удержать на себе ребенка.

Однажды уже в конце лета ,Зорич нашёл их у ручья.

— Она попросила, — сказал он Богдане, не удивляясь. — Не словами. Но я понял.

— Попросила чего?

— Увидеть воду.

И правда — Заря тянулась к ручью, а вода, странно, не текла мимо, как обычно, а как будто замедлила ход, будто тоже хотела посмотреть на неё.

А немного ранее, в ту же весну, Заря впервые поговорила.

Не с людьми.С ветром.

Она стояла босиком на мху, в рубашонке из льна, и вдруг подняла руки — не как ребёнок, а как жрица. Ветер обвил её, поднял волосы, и она произнесла:

— «Ты принёс мне запах тополя. Зачем?»

Богдана, стоявшая в тени, ахнула.

— Откуда она знает тополь? Мы же в еловом бору!

Но Зорич лишь кивнул:

— Тополь растёт за рекой. Ветер сегодня с юга. Он рассказал ей.

Так начался её язык — не человеческий, не звериный, а прозрачный, как роса на паутине.

Когда Заре исполнилось два года, Рысь-Мать привела её к себе в логово.

Не похищая. Не унося. А просив разрешения — смотря в глаза Богдане.

Богдана дала согласие.

— Пусть учится видеть в темноте сердцем, — сказала она.

В логове, под корнями старой сосны, Рысь учила Зарю тишине.

— Слушай , — говорила она (а Заря понимала не словами, а вибрацией в груди), — а слушай то, что молчит.

Там, в полумраке, Заря научилась:

— различать дыхание спящей куницы от дрожания листа;

— чувствовать, как муравей ползёт по корню в тридцати шагах;

— знать, что олень остановился у ручья не потому что пьёт, а потому что чует волка.

Однажды ночью, когда луна была полной, Рысь привела Зарю к озеру.

— Смотри, — сказала она.

И Заря увидела: вода дышит.

Не метафорически. Действительно дышит — поднимается и опускается, как грудь спящего зверя.

— Это — пульс земли, — прошептала Рысь. — Ты — часть его.

С тех пор Заря часто выходила на берег. И слушала пульс.

А медвежата учили её силе.

Не ярости. Не напора. А тягости — как нести тяжесть мира и не сломаться.

Один из них, по имени Гром тот что (так его звала в душе Зоря), носил её на спине по лесу.

— Ты — мой детёныш, — говорил он. — А я — твоя земля.

И когда Заря падала, он не поднимал её. Он ждал, пока она сама встанет.

— Падать — можно. Не вставать — нельзя.

Однажды она упала с камня. Ударилась виском. Плакала.Гром сидел рядом. Не трогал. Не утешал.— Кровь — это тоже речь, — сказал он. — Послушай, что она говорит. И Заря затихла. Потом вытерла слёзы и сама встала.

С тех пор, когда боль приходила — от укуса крапивы, от укуса комара, от ссадины — она не кричала. Она слушала боль, как учили её Рысь и Горазд через Зорича.

— Боль — не враг, — говорила ей Богдана, обрабатывая рану мазью из окопника. — Боль — вестник. Она говорит: «Смотри сюда. Здесь что-то не так».

А в три года случилось нечто, что заставило даже Зорича дрогнуть.

Заря заболела.

Не простудой. Не горячкой. А тишиной.

Она перестала говорить. Перестала смеяться. Даже пить не хотела.

Богдана заварила все травы, что знала. Зорич вызывал духов — ветра, воды, даже Луну.