Зрители

Зрители

Город N

Двести девятый день после Исчезновения

Запись последняя.

***

Если ты это слушаешь, значит, я всё-таки решился.

Раньше у меня не хватало на это сил. Странно: просто озвучить свои страхи сложнее, чем я думал.

Я постараюсь говорить спокойно.

Это единственное, чего я ещё способен себе желать — спокойствия, хотя бы в голосе.

Но знай: всё, о чём я буду рассказывать дальше, я проживал не так.

Там, внутри, это всегда было со сжатым горлом, с постоянным ощущением, что меня вот-вот догонят. Как ты боишься обернуться, точно зная, что там кто-то точно есть.

Если честно, я уже не помню, когда в последний раз по‑настоящему не боялся.

Не в смысле: «боюсь умереть». Этого чувства уже давно нет. На самом деле оказывается я боюсь только одного — не умереть. Конец — последнее моё настоящее желание. Покинуть этот странный ад. Просто не существовать.

Первые дни после Исчезновения я ещё делал вид, что всё нормально. Что всё можно объяснить — праздниками, отключением связи, временной аномалией, чем угодно. Страх тогда был размытый, фоновый, как сквозняк.

По-настоящему страшно стало, когда я понял:

я никогда не один.

Нет, не так.

Я могу быть один, пока ничего не происходит.

Но стоит мне дрогнуть, стоит чему-то внутри сорваться, и пустота вокруг меняют кожу.

Я не сразу это заметил. Сначала всё сливалось в один кошмарный шум.

Помню первый эпизод.

Повседневный, мелкий, но после него я перестал сомневаться.

Я тогда всё ещё верил, что, если вести себя «как обычно», мир тоже вернётся к обычному. Пытался делать привычные вещи: готовил себе еду, благо продукты не портятся, смотрел по телевизору записи разных скучных шоу. Держался за рутину, как за спасательный круг. И в душе надеялся, что я все-таки в коме и лекарства врачей наконец подействуют и меня откачают — глупец.

И, конечно же, в какой-то момент я споткнулся.

Самое банальное: ночью, в полутёмной кухне, мизинец встретился с ножкой стола.

Эта боль всегда какая‑то унизительная. Ничего страшного не случилось, но мир на секунду сжимается в белую точку. Я выдохнул сквозь зубы, выругался — коротко, зло, автоматически. От резкости звука самому стало не по себе.

Я опёрся о стол, зажмурился — и когда открыл глаза, он уже был там.

У стены, в двух шагах от меня, стоял мужчина в тёмной куртке. Лицо обычное, до неприличия правильное. Голова чуть наклонена, как у врача, который прислушивается к дыханию.

Глаза… глаза были слишком открытыми.

И в них — не жалость, не тревога, не раздражение.

Чистое, цепкое любопытство.

Уголки губ приподняты — не в грубой ухмылке, а в аккуратной, почти деликатной улыбке:

«Да, я вижу. Продолжай».

Я не слышал ни шагов, ни движения воздуха.

Минутой раньше кухни хватало только на меня и на мою боль.

Теперь в неё добавили зрителя.

Я застыл, держась за стол, с этим идиотским мизинцем, но уже не чувствовал его. Всё тело целиком превратилось в один зудящий нерв — под взглядом.

— Как ты сюда вошёл? — спросил я.

Голос прозвучал чужим, как будто из другой комнаты. Он ничего не ответил, понятно. Только ещё чуть‑чуть наклонился вперёд, заглядывая как бы внутрь этого эпизода.

Когда через пару минут боль притупилась и я просто сел на табурет и замолчал,

я снова поднял глаза: кухня была та же, а его уже не было.

Я тогда долго сидел, слушая собственное дыхание, и пытался убедить себя, что это случайность. Что я… додумал. Придумал.

Но чем больше я вспоминал то выражение лица, тем сильнее понимал: он появился ровно в момент, когда стало стыдно за крик, неловко за собственную слабость, когда стало больно и… интересно.

И исчез ровно тогда, когда смотреть дальше стало не на что.

Потом таких эпизодов было много.

Слишком много, чтобы я мог продолжать делать вид, что мир сошёл с ума как‑то обособленно от меня.

Падение со ступеней.

Случайно порезанная ладонь.

Сорвавшееся с губ ругательство.

Запоздалый, некстати громкий смех над какой‑то дурацкой вспышкой памяти.

Каждый раз — одна и та же структура.

Сначала — я.

Тесный мир ощущения: боль, обида, стыд, ярость, хохот.

Потом — они.

Не обязательно много. Иногда один. Иногда двое. Трое.

Иногда казалось, что только что пустую лестничную клетку кто-то тихо обклеил новыми силуэтами.

Головы слегка наклонены, как у людей, которые приблизились к экрану.

Глаза широко раскрыты.

Рты чуть тронуты улыбкой. Не зло, не глупо — именно вовлечённо.

Они не спрашивали, что со мной.

Не пытались помочь.

Не отворачивались.

Они не делали ничего.

И это ничто, в которое были упакованы все оттенки чужого интереса, оказалось страшнее любого удара.

Я долго думал, что они меня не видят по-настоящему. Что я для них — фон.

Но потом заметил одну деталь, от которой меня до сих пор выворачивает.

Когда со мной ничего не происходит, они действительно пропадают.

Я могу часами сидеть на стуле, смотреть в окно, ходить из комнаты на кухню и обратно. Могу шептать себе под нос, листать старые бумажки, думать о чём‑то своём.

В такие моменты город вокруг мёртв. Не в привычном смысле — а как выцветшая афиша, с которой сняли актёров.

Но стоит мне начать испытывать сильные эмоции или совершать интересные действия — они появляются.

Однажды я сорвался не на крик, а на речь.

Не знаю, какой это был по счёту день. Я тогда почти не спал — не мог поймать то состояние, в котором хотя бы на час перестаёшь чувствовать собственную голову.